Анестезия

       — Объект внутри. Внимание: объект внутри.        — Наблюдайте.        — Принято.        — Эй, ты в порядке?        — А? — Ксюха смотрит настолько внимательно, что становится неуютно. Рассеянно моргнув, пожимаю плечами. — Да, в норме.        — У тебя вид такой…       Какой? — уточняющий вопрос ужом крутится на языке, но я молчу и снова пожимаю плечами.        — Не выспалась.       Ксюха мычит: больше мучительно, чем понимающе.        — Эта чёртова сессия, — предусмотрительно отставив стакан с капучино в сторону, растекается по столу измождённой лужицей, вызывая улыбку.       Ксюха — такая Ксюха.        — Эй, да ладно тебе, — подбадривающе тычу её локтем в бок. — Осталось-то всего ничего.        — Только два зачета прошло, Степанцева, господи… — закатив глаза, подруга отворачивается, бубня под нос что-то про моё занудство и про то, что зубрилам вроде меня в принципе грех жаловаться и «не высыпаться». — Тебе-то половину из них автоматом поставили, — заключает с намеком на зависть и обиду, за что тут же получает новый тычок.        — Потому что на пары ходить надо, а не с лаборантом в лаборантской…        — Тш-ш-ш! — Ксюха мгновенно вскидывается, заставляя подавиться смехом. — С ума сошла?!       Пожимаю плечами.        — Я просто хотела сказать, что вы сейфы с реактивами скоро до дыр сотрёте.        — Иди ты, Степанцева. И вообще, зависть — грех.        — Угу, прелюбодеяние — тоже, — быстрый обмен колкими взглядами.       Смеяться начинаем одновременно.        — Знаешь, не заняться с Женькой прелюбодеянием — грех ещё больший.       Фыркнув, расплескиваю горячий шоколад на грудь. Подавив болезненное шипение, выхватываю салфетку и под непрекращающийся, звонкий смех подруги пытаюсь затереть пятно. Но делаю лишь хуже.        — Чёрт, новая, — мягкая, фетровая рубашка пусть и куплена мною каких-то два дня назад, но уже горячо и нежно любимая. Терять её совсем не хочется. Поэтому, поставив подругу в известность, кое-как выбираюсь из-за стола.       Пытаюсь. Выбраться.       Столик мы заняли не самый удобный — угловой. Забив любимое место у окна, как-то не думала, что протискиваться через подругу будет той ещё непосильной задачкой.       Ксюха же, слыша моё натужное сопение и наблюдая за попытками просочиться между стеной и спинкой её стула, демонстративно сидит на месте, продолжая гаденько хихикать.        — Для таких, как ты, отдельный котел в аду, знала? — не выдержав издевательств, мстительно прихватываю её за мочку уха. Взвизгнув, Ксюха тут же порывисто отодвигается, давая больше пространства и позволяя наконец выйти.        — Для тебя тоже, Зубрила, — кричит вслед. Обернувшись, показываю ей язык. Попутно налетаю спиной на какого-то парня — высокого, болезненно-худого и, как по мне, неприятно дёрганного.       Ксюха снова хихикает, мотая головой.       В её понимании, я — неисправимый, неуклюжий синий чулок.       Разубеждать её не хочется.       Скомкано извинившись, ныряю за дверь с чёрным треугольником.       Несмотря на средненькую репутацию кафешки, туалет здесь довольно приличный. Светлый, чистый и просторный, без всяких тошнотворных запахов и подозрительных разводов на кафеле. Даже стенки открытых кабинок не исписаны маркерами.       Однако, несмотря на видимую чистоту, касаться раковины всё же брезгую.       Белая керамика заметно затёртая и старая. Взгляд цепляется за стоящий у крана чистящий порошок. Цветастая баночка облеплена засохшими, бело-голубыми гранулами. Отверстия в крышке забиты. Рядом — по другую сторону от крана — лежит чистая, но заметно потёртая губка с отходящей, скукожившейся от частого использования абразивной стороной.       Передёргиваю плечами и спешно отвожу взгляд.        — Ну хоть зеркало чистое, — выдыхаю под нос и осторожно оттягиваю на груди рубашку, размышляя снимать её или попытаться затереть прямо так, на себе.       Прикусив губы, пытаюсь отыскать взглядом дозатор с мылом. Но поблизости нет даже кускового. Хотя всё же, если последний и был в наличии, я вряд ли бы осмелилась взять его в руки.       Природная брезгливость вынуждает припустить уголки губ в гримасе.       Показавшийся по первому взгляду приличным, санузел уже не внушает былого доверия. Чем внимательнее осматриваюсь, тем больше выхватываю деталей, вызывающих желание уйти как можно скорее.       Во всяком случае, эта рубашка — не последняя в моём гардеробе. Если что, ничего не мешает мне снова заскочить в тот магазинчик и купить похожую.       Отряхнув мягкий, испачканный материал, краем уха слышу глухое скольжение двери по кафелю. А после, с чувством «я сделала всё, что было в моих силах», разворачиваюсь, чтобы уйти. И вздрагиваю.        — Боже… — инстинктивно отшатываюсь, возобновляя расстояние. — Эм… Это женский туалет, — возможно, парнишка просто ошибся. Рука вскидывается сама собой, указывая ему за спину, несмотря на то, что табличка находится с другой стороны двери.       Проследив за жестом, парень около минуты неотрывно смотрит туда, куда указываю. Я же начинаю чувствовать себя крайне странно, ощущая нечто среднее между глупостью, растерянностью и смутным беспокойством.       Окинув неожиданного визитёра беглым взглядом, убеждаюсь в том, что это тот самый парень, с которым я столкнулась буквально несколько минут назад в зале.       Слишком худой для своего роста, будто бы даже высушенный. Измождённый. Манжеты черной толстовки не закрывают тонкие, ломкие запястья, на которых отчётливо видны синеватые змейки вен. Выпирающий кадык вздрагивает: парень сглатывает, а после поворачивается обратно, возвращая всё своё внимание на меня.       И я делаю ещё пару шагов назад.       Тревога усиливается.       Возможно, виноваты мои взвинченные в сессионное время нервы. Но парень не внушает доверия. Особенно тогда, когда делает в мою сторону небольшой, скользящий шаг.        — Ты меня толкнула, — нервно сглатываю. Голос у него странно-пустой, эмоционально никак не окрашенный. И это пугает. Заставляет обхватить себя руками в инстинктивной, но бесполезной попытке то ли прикрыться от его прямого, пытливого взгляда, то ли защититься. Спрятаться.        — Я извинилась, — напоминаю, только сейчас замечая, насколько он бледен. Под глазами, отчётливо контрастируя с болезненным, землистым цветом лица, пролегают глубокие, синеватые тени.       Наркоман? — стереотипный ярлык вешается мгновенно. Но как-то неуверенно.        — Ты меня толкнула, — напряжённо прищуриваюсь. Интонации не меняются — та же механическая ровность, вызывающая желание передёрнуть плечами.       Точно наркоман.        — Я извинилась, — повторяюсь попугаем, начиная думать о том, что происходит что-то либо странное, либо крайне глупое.        — Ты меня толкнула, — вздёргиваю брови. А внутри всё натягивается в болезненном, тревожном напряжении.       Силясь выглядеть уверенней, кривовато, невесело усмехаюсь.        — Издеваешься? — усмехаюсь и понимаю, что происходящее нельзя назвать смешным.       Стоящий передо мной парень удивительно сильно похож на неживую куклу.        — Ты…        — Достал, — перебиваю и, желая поскорее отделаться от этого перманентного беспокойства, порывисто обхожу его, направляясь к двери. И стоит только оставить его за спиной, плечи деревенеют. Под коленки бьёт необоримым желанием сиюминутно же сорваться с места, плевав на то, насколько странно это будет смотреться со стороны.       Но я не успеваю.       Не успеваю на жалкие секунды.       Затылок обжигает болью. Хватка на волосах вынуждает крепко зажмуриться в рефлекторной попытке перехватить чужие руки.       Взвизгиваю.       От рывка кроссовки скользят по гладкому кафелю, не оставляя и шанса устоять на ногах. Пальцы мажут по узловатым мужским рукам, цепляются, царапаются. Но тщетно.       Меня вздёргивают словно куклу.       На жалкие секунды я вижу в зеркале собственное перепуганное отражение и отражение парня, что крепко держит меня за волосы на затылке.       Глаза расширяются от ужаса. Рука протестующе упирается в край раковины. Но парень с нечеловеческой ловкостью перехватывает её, и я по инерции ныряю лицом вперёд. Перед глазами мажет зеркало, а следом — толстый борт раковины.       Лицо опаляет настолько невыносимой болью, что перед глазами вспыхивает и тут же темнеет. До ушей доносится приглушенный хруст.       Последнее, что помню, — как ослабляется хватка на затылке.