Анестезия

      — Объект выходит.       — Перехват. Альфа, как поняли?       — Альфа. Принято. Идём на перехват.       — Альфа, вы вне зоны. Альфа? Альфа, что у вас?       — Альфа. Объект пустой.       — Твою… мать…        — Эй, ты в порядке?        — А? — Ксюха смотрит настолько внимательно, что становится неуютно.       Рассеяно моргнув, пожимаю плечами.        — В норме? — вопросительно смотрю на подругу. Та смотрит в ответ: надломлено, обеспокоенно и жалостливо.        — У тебя такой вид…        — Будто мне раскроили лицо об раковину? — тускло, невесело ухмыляюсь, чувствуя, как сопротивляются собственные мышцы. Лицо словно трещит по швам.       Буквально.       Ксюха виновато отводит взгляд. Но тут же поджимает губы и злобно скалится.        — Мы найдем этого ублюдка! Вот увидишь. У Женьки отец следак. Мы найдем его и закроем в такой компании, что он пожалеет, что на свет родился!..       Ксюха — такая Ксюха.       Слабо улыбаюсь. И вздрагиваю, когда подруга перехватывает меня за ладонь.       Пытается перехватить.       Рывком одёргиваю руку. Ловлю напряженный взгляд.        — Прости, — сжав ладонь в кулак, поджимаю к груди. Чужие прикосновения не вызывают ничего, кроме болезненного отторжения.        — Всё в порядке, — не сумев взять за ладонь, подруга касается ноги, сжимая коленную чашечку. И мне стоит неимоверных усилий, чтобы не отстраниться.       Напрягаюсь всем телом, чувствуя, как деревенеет каждая мышца.       Кажется, что если она сейчас же не уберет свою руку, я лично отшвырну её.       Растерянность, вызванная собственной, необъяснимой жестокостью по отношению к лучшей подруге, — единственное, что заставляет сидеть не двигаясь.       Да и сама Ксюха отстраняется.        — Загляну завтра, — ставит на тумбочку большой стакан с горячим шоколадом. — Кстати, Ильич про тебя спрашивал, — поднимается на ноги, попутно шишась в своем золотистом рюкзачке.       Выдавливаю кривоватую улыбку.       Ильич преподает историю, которую я так обожаю. И мне хочется порадоваться от того, что он волнуется за меня.       Но я не чувствую ничего, кроме внезапно скрутившегося в животе дикого голода. Взгляд словно липнет к стакану с шоколадом. Я помню его сливочно-карамельный вкус. Но сладковатый, молочный запах не вызывает ничего, кроме тошноты.        — Передам ему привет от тебя. До завтра, Зубрила, — Ксюха козыряет на прощание и уходит.       Как по мне — слишком медленно.       Стоит ей закрыть дверь, я тут же срываюсь с места, хватаясь за пластиковый стакан. Срываю крышку так, что едва не расплескиваю шоколад. Пара капель все же падает на обнаженные руки.       Горячий.       Выпиваю буквально залпом. Давясь и чуть ли не захлебываясь, чувствую, как горячий напиток течёт по подбородку, заливая ворот больничной пижамы. Обжигает язык и нёбо. Но я выпиваю всё до последней капли.       Тяжело выдохнув, опускаю испачканные руки на колени, прислушиваясь к себе. И к усиливающейся тошноте.       А после подрываюсь с места.       Рвёт долго. И так сильно, что под конец у меня не остается сил стоять. И я тяжело опускаюсь на корточки, цепляясь за края раковины, чтобы окончательно не сползти на пол. Часто дыша, кое-как дотягиваюсь до крана и включаю воду, смывая рвоту, так отвратительно пахнувшую горячим шоколадом.       Осторожно поднимаюсь на ноги.       И набрав в ладони ледяной воды, прячу в них лицо.       Поднять взгляд в зеркало решаюсь не сразу. А когда решаюсь, долго смотрю в собственное отражение, что-то выискивая. Не понимаю, что, но чувствую — что-то должно быть.       Бледная, с заклеенным носом и сбитыми, растрёпанными волосами.       Я не похожа на саму себя.       Страшная гематома, темнеющая вокруг носа, практически во всё лицо, играет синевато-зелёными, бордово-чёрными оттенками. И словно подсвечивает глаза изнутри.       Подсвечивает болезненно-алым. Так, словно в глазах лопнул не один капилляр.       Придвинувшись ближе к зеркалу, дрожащей рукой оттягиваю нижнее веко и тут же отшатываюсь.       В памяти всплывает тот парень. То, как он держит меня за волосы. То, как перехватывает за руку. Но прежде, чем он ударил меня о край раковины, я видела.       Я видела его налитые кровью глаза.       Хлопок входной двери заставляет вздрогнуть и затравленно обернуться на звук.       Не нашедший меня в кровати врач с минуту шарит растерянным взглядом по палате. И, наткнувшись на меня, добродушно усмехается.        — Уже встали?       Сглотнув, киваю, осторожно сходя с места.       Изучая историю болезни, врач исподлобья наблюдает за тем, как я возвращаюсь в постель.        — Ну, Степанцева, не знаю, будет ли уместно, но я всё же скажу, что вам повезло. Ударьтесь вы чуть выше и в лучшем случае лишились бы глаз. В худшем — оставили бы мозги в раковине. А так, ни челюстные кости, ни глазницы не пострадали. По сути, вам всего лишь сломали нос.       Вскидываю брови.       Всего лишь?!       Предвосхищая моё возмущение, врач примирительно вскидывает ладонь.        — Вы, возможно, не обратили внимание, но я был в приёмном, когда вас привезли. И в курсе, что произошло. Согласен, да, таким ударом обычно сносят пол-лица. Поэтому и говорю, вам повезло, — оторвав взгляд от бумаг, врач некоторое время смотрит на меня, а после слабо мотает головой. — Удивительно, — и практически тут же спохватывается, возвращаясь к папке с историей. — В принципе, в стационарном лечении нужды нет. Вы можете побыть здесь дней пять-десять, но это не обязательно. Если захотите уехать, подойдёте на пост, напишите отказную.       Поблагодарив, внимательно наблюдаю за тем, как он уходит. А после залезаю под одеяло, накрываясь до самого подбородка и чувствуя, как невыносимым голодом скручивает желудок.