Анестезия

      — Нашли?       — Нет.       — Издеваетесь?! Напомнить, скольких дневных убила эта тварь прежде, чем покинула свой сосуд?       — Мы это и без вас прекрасно помним. Среди них были и мои люди. Мы опрашиваем всех, кто был в кафе в одно время с ним. Прекратите душить нас, Сейфетдин Азизович. Не дергайте нас, и эта тварь окажется в вашем зверинце в течение двух-трёх дней.        — За два-три дня она может снова сменить сосуд.        — Ну так молите бога, чтобы этого не произошло.        — Ну и где вы будете её искать? Она могла подселиться к кому угодно.        — Я уже имел дело с анестетиками: они очень сентиментальны.        — Шутите?        — Нет. Она вернётся в кафе. Нам надо её лишь дождаться.        — Ну, ты как? — морщусь. Беспокойство подруги, само её присутствие и даже разгулявшаяся погода — всё это раздражает неимоверно.        — Есть хочу, — хмурюсь на солнце.       Оно раздражает больше всего. Поэтому беспардонно стаскиваю с макушки Ксюхи тёмные очки-капельки.       Ксюха молчит. Позволяет забрать их. Только смотрит как-то странно: обеспокоенно и напряжённо.       Надев очки, прикрываю глаза.       Немного легче.       Остается избавиться лишь от не прекращающегося, зудящего чувства голода.        — М-м-м, Степанцева?        — М? — поправив лямку рюкзака, выхожу вперёд. Ксюха тащится следом. И я понимаю, что глухой цокот её устойчивых каблуков тоже бесит.        — Ты точно в порядке? Ты сама на себя не похожа.       Сглатываю, нервно закусывая губы.       Знаю.       Я знаю.        — Ксюх, меня мордой об раковину шваркнули.        — Да, я помню. Кстати, того парня так и не нашли, представляешь? — Ксюха предсказуемо проглатывает наживку и сходу, послушно перескакивает на другую тему.       Не менее неприятную, но не такую опасную.        — Женькин отец говорит, что для того, чтобы дать ход делу, тебе надо заяву написать. Ну, фоторобот там составить, приметы описать. Вдруг он реально маньяк, и ты — не первая, на кого он напал?       Морщусь от невероятной говорливости и громкости подруги.       Голод усиливается настолько, что невольно возникают мысли о прямой корреляции между ним и раздражением. Чем больше триггеров вокруг, тем он сильнее.       Приблизившись к той самой кафешке, невольно сбавляю шаг так, что Ксюха нагоняет. Равняется. Бросает взгляды с меня на панорамные, широкие окна, за которыми так хорошо видно посетителей.       Мужчины и женщины, молодые парни и девчонки-студентки, дети и подростки.       Надо же, раньше я даже не обращала внимания на то, что это место, оказывается, настолько посещаемо.       Внутри ворочается что-то тревожно-колкое, предвкушающее.        — Давай в другое место пойдем? — расценив мой ступор по-своему, Ксюха подхватывает меня под локоть и намеревается насильно увести подальше. Но я вертко выкручиваюсь, чем вызываю на её лице искреннее недоумение.        — Всё нормально. Пошли, — дверь в кафешку кажется удивительно-тяжелой. Поморщившись от звонкого бряцанья подвесок, взглядом выискиваю свободный столик. Но внимание рассеивается, цепляется то за одного человека, то за другого. Невнятный шум из голосов, скрипов, смеха и шуршания одежды забивается в уши, неожиданно дезориентируя.       Я словно попадаю в иной мир, состоящий исключительно из звуков и… запахов.       Смешанных, стойких, самых разнообразных. Топя рецепторы, они распадаются на частицы.       Здесь ванильные духи и щекочущий запах пудры: моложавая женщина изо всех косметических сил старается не выглядеть на свои тридцать восемь. Здесь терпкий запах пота и резины: парнишка проживает всё своё свободное время в тренажерках. А тут попахивает псинкой и помойкой: девчонка в душе явная собачница, но родители запрещают заводить домашних животных, отчего она сдружилась со стайкой бездомных щенков.       Мир запахов настолько ярок и насыщен, что я теряюсь. Жадно всматриваюсь, вслушиваюсь и внюхиваюсь так, словно до этого была слепо-глухой, начисто отрезанной от мира чувственного восприятия.        — Эй, ты чего? — знакомый и так раздражающий хват на локте выдергивает из полукоматозного, эйфорического состояния. Ксюха смотрит с лёгким интересом. Но беспокойства в ееё взгляде всё же больше.        — Ничего, — привычно выкрутившись из её рук, направляюсь к нашему с ней любимому столику — в самом углу зала.       Попутно зыркаю по сторонам, жадно всматриваясь в каждого посетителя. Голод практически невыносим. Меня едва ли не скручивает. Рот наполняется слюной.        — Давай к окну, — Ксюха пропускает меня на моё любимое место. Но я категорично мотаю головой, вынуждая её удивленно разомкнуть губы. Не растрачиваясь на объяснения, сажусь напротив, у прохода.        — Ты точно в порядке? — подруга падает следом, не спуская с меня игривого, насмешливого взгляда. — Чтобы ты и отказалась от своего козырного места? — но сквозь ехидцу отчетливо чувствуется искреннее беспокойство.        — Да, фигня, мутит немного, — всё же неохотно оправдываюсь, украдкой озираясь. Беглой улыбкой благодарю официанта, подсунувшего под нос меню. Но совершенно не обращаю на него внимания.       Люди вокруг интригуют. Хочется подойти к каждому.       Познакомиться поближе.        — Степанцева? — настойчивое тормошение заставляет вздрогнуть и перевести растерянный взгляд на подругу. — Ты как будто обдолбанная, — Ксюха смотрит с явным укором и непониманием. — Ты заказывать-то будешь? Всю дорогу ныла, что есть хочешь, а сейчас по сторонам пялишься.       Поджав губы, невнятно угукаю и, бросив «щаябыстро», подскакиваю с места.       Тошнота подталкивает вперёд, усиливаясь с каждым косым взглядом, брошенным на чужие столики.       Кофе, чизкейки, легкие салаты, бургеры, шипящая газировка. Я едва успеваю влететь в туалет прежде, чем меня выворачивает.       Снова.       Включив воду, сплёвываю в раковину вязкую, тягучую слюну.       Когда я ела последний раз?       Болезненно морщусь, пытаясь вспомнить.       Как давно меня выписали? Сколько дней прошло с нападения?       Тяжело сглотнув, опираюсь ладонями в борта раковины. Заторможено озираюсь.       Кровь, конечно же, давно смыли.       Ничто вокруг не напоминает о том, что несколько дней назад мне едва не раскроили здесь голову.       Удивительное везение, — слова врача охотно всплывают в памяти. И я не чувствую ничего, кроме смятения, непонимания и страха.       А повезло ли?       Выпрямившись, смотрю на собственное отражение сквозь солнцезащитные очки.       Через притемнённые линзы непонятно, но я знаю, насколько я бледная.       И насколько глубоки тени под моими глазами.       Нервно, напряжённо облизнувшись, медленно подаюсь вперёд, аккуратно снимая очки так, чтобы не задеть повязку, облепившую сломанный нос. Синяк вокруг него немного потускнел, синевато-бордовые оттенки выцвели до неприятно-жёлтых, зеленоватых.       Но кровавая краснота, подступающая к радужкам, так и осталась, лишая последних сомнений.       Это не лопнувшие капилляры. Будь это так, они бы давно рассосались вместе с гематомой.       Прикрываю глаза.       И ошалело вздрагиваю, когда слышу шорох открывающейся двери. Рывком оборачиваюсь, попутно цепляя очки обратно на нос.       Наполовину вошедший парень замирает едва ли не на самом пороге. Я же напрягаюсь всем телом, вжимаясь поясницей в холодный борт раковины.       Происходящее до одури похоже на дежавю.        — Это женский туалет, — чуть дрогнувшим голосом замечаю, всматриваясь в парня до ломоты в висках.       Растеряно застыв, тот переводит взгляд на всё ещё открытую дверь. Около минуты изучает табличку. А после виновато, скомкано улыбается.        — А, да? Да. Извините, я бываю до одури невнимательным.        — Ну так будьте внимательнее, — выходит резче, чем планируется. Кажется, моя грубость действует на парнишку оглушающе. Он теряется ещё больше. Я же порывисто ухожу, едва перебарывая вспыхнувшее желание мелочно пихнуть его плечом.       Но поравнявшись, невольно притормаживаю, что-то почувствовав.       Смутно-знакомый запах дразняще щекочет нюх. И тут же истончается.       Вскидываю лицо.       На мгновение наши взгляды пересекаются.       В подобной близости парнишка кажется слишком высоким. Да и в целом, перестает быть похожим на «парнишку». Скорее уж полноценный «парень», если не «мужчина».       Удивительно обманчивая внешность.        — Это порох? — вопрос слетает с языка сам. Выражение мужского лица неуловимо меняется.        — Простите?       Я же прикусываю язык, запоздало понимая, что надо было молчать.        — Проехали, — уходя, чувствую между лопаток чужой, пристальный взгляд.       Но негодование собой сменяется на непривычно сильное, неожиданное раздражение, когда вижу за нашим столиком незнакомого мужчину. Всё естество словно восстает, когда понимаю, что Ксюха о чем-то с ним разговаривает.       Крепкий, широкоплечий, в самой обыкновенной джинсовке и черных скинни. Я вижу лишь его коротко стриженный затылок с взлохмаченным на макушке партом. Но ударившее под коленки нежелание с ним пересекаться вынуждает сбавить шаг.       К счастью, у нашего столика незнакомец не задерживается. Что-то протянув Ксюхе, он уходит. Демонстративно задержавшись у стойки, схожу с места лишь тогда, когда над дверью бряцают эти бесячие подвески. И почему-то нисколько не удивляюсь, когда, спустя время, за мужчиной выходит и тот парень из туалета.        — Что он хотел? — успевшая заказать и практически доесть эклер, Ксюха растеряно моргает.        — Чего? — зыркает из стороны в сторону, словно не понимая, о чём я. И её реакция почему-то очень сильно злит.       Великим усилием воли удается сдержать острое желание схватить её за руку. А ещё лучше — за горло, чтобы гарантировано выбить все ответы.        — Что хотел этот мужик? — происходящее вокруг и со мной в частности настолько странное, что уже даже не пугает. Как не пугает и собственная жестокость.       Я устала.       Устала пытаться разобраться с собственными чувствами. Они обострились настолько, что кажутся чужими. Не моими.        — Да ничего, — подруга пожимает плечами, откидываясь на спинку стула. И по движению её ладони по столешнице я понимаю, что она под ней что-то прячет.       Что-то небольшое, явно тонкое, раз оно способно быть незаметным под узкой, женской рукой.       Прищуриваюсь.        — Просто спрашивал, как часто я здесь бываю.        — И что ты ответила? — напрягаюсь. Ксюха смотрит, как на помешанную: с изрядной долей подозрения и настороженности.        — Правду я ему ответила, Степанцева, господи, да что с тобой? Сказала, как есть: хожу каждый день, потому что эта кафешка — ближайшая к универу, где цены не настолько конские, чтобы питаться одной лапшой и дешманским кофе, — мотнув головой — несколько осуждающе, — подруга вновь принимается за своё пирожное. Но я успеваю заметить, как она невзначай цепляется за лямку рюкзака, пододвигая его открытым, боковым карманом ближе.        — Про меня ничего не говорила? — уточняю, для видимости хватаясь за меню.       Ксюха замирает: на пару секунд, но я почему-то обращаю на это внимание.       Точнее, что-то внутри менязаставляет обратить на это внимание.       На это и на то, как она слишком беспечно пожимает плечами.        — Нет. А что я должна была сказать? — запивает сухой бисквит своим капучино. И тут же морщится, осторожно касаясь кончика губ ребром ладони. — Чёрт, помаду стёрла. Ща приду, — недовольно цокнув языком, поднимается на ноги и было подхватывает свой рюкзачок.       Но я останавливаю одним жестом, протягивая ей свою помаду, к которой она в своё время была так неравнодушна.        — Матовый нюд, — добродушно улыбаюсь, лишая её необходимости брать с собой рюкзак. И вижу, как меняется выражение её лица.       Я вижу абсолютно каждую эмоцию на нём: от непонимания и паники до растерянности. Но в итоге она всё же берёт мою помаду и оставляет свой рюкзак лежать на соседнем стуле.        — Запомнила, — широко улыбается, но я вижу, насколько тяжело ей дается эта улыбка.        — Попробуй забудь, когда ты её почти всю истратила, — ехидно поддеваю, и подруга вторит тихим хмыком. Бросив косой, говорящий взгляд на свой рюкзак, она наконец-то уходит. И я едва дожидаюсь момента, когда она нырнет за угол.       Убедившись, что она не может меня видеть, подрываюсь вперёд. Подтаскиваю ближе её рюкзак, с трудом осознавая, что творю.       Я роюсь в сумке своей подруги.       Роюсь быстро, лихорадочно, едва сдерживая раздраженные ругательства, когда руки путаются в тонких ремешках, а карманы кажутся предательски глубокими.       Необъяснимое раздражение усиливается тогда, когда понимаю, что оба боковых кармана пустые.       В них ничего нет.       Замерев, поджимаю губы, стискивая зубы до такой степени, что в челюсти выстреливает болью.       Неужели смогла незаметно взять с собой?       Спрятала в рукаве?       Чертыхнувшись, лезу в другие карманы, вжикая «молниями» и клацая кнопками. И перешишив всё нутро, убеждаюсь в своих подозрениях.        — Вот же сука… — отстраненно думаю, что голос, несмотря на обжигающие эмоции, слишком холоден. Пустой.       И пугающе чужой.