Анестезия

       — Слушайте, я сделала, как вы просили. Она здесь, что вам ещё от меня нужно?        — Ксения, напомню вам, вы сами мне позвонили.        — Да, потому что после нападения моя подруга сама на себя не похожа. Да вы и сами видели: с ней что-то происходит. Вы сказали, что знаете, что. Попросили, чтобы я привела её к вам. Я привела.        — Вы привели её не к нам, а в свою квартиру, которую до отказа наполнили пьяными и обдолбанными однокурсниками. Не очень умно, учитывая то, что происходит с вашей… подругой.        — Вы так и не сказали, что с ней. Она всё время голодная, носит темные очки и словно боится прикосновений.        — Она не боится прикосновений. Она просто воспринимает их иначе. Мы называем их анестетиками. У этих существ нарушена чувствительность, поэтому, чтобы жить, они подселяются в тела других существ. В основном это животные. Но последнее время участились случаи заражения людей. Каким образом происходит подселение, достоверно неизвестно, но скорее всего через прямой контакт. Обычно, чтобы минимизировать сопротивление со стороны психики, анестетик вынужден оглушать свой будущий сосуд. Когда тело находится без сознания, он без проблем проникает в него. Без сосуда анестетик — лишь нематериальная субстанция. Поэтому, подселившись, первое, что он начинает ощущать — это голод. Но они не усваивают человеческую пищу. Они питаются сырой плотью — животных, людей, им без разницы. Из-за того, что они иначе чувствуют, они специфично реагируют на звуки и запахи, а прикосновения склонны воспринимать актом агрессии в свою сторону. Уведите её оттуда, если не хотите, чтобы она устроила бойню в вашей квартире.        — Что?.. Что за?.. Я не понимаю. То приведи, то теперь уведи. Что вообще происходит?!        — Люди в опасности, Ксения. Ваша квартира для неё — как шведский стол. Всё это время ей каким-то образом удавалось сдерживать свой голод. Но попав в настолько тесное и людное помещение, она может не сдержаться.        — Господи… да вы больной на всю голову. И как я могла вам поверить, уму не постижимо…        — Вы можете мне не верить, но я прошу вас, уведите её. Под любым предлогом. Вам достаточно вывести её на лестничную площадку или на улицу. Мы — под окнами вашей квартиры. Попросите её сходить с вами в магазин, спуститесь в подвал посмотреть на бездомных котят. Придумайте что-нибудь. Но уведите её от людей.        — Почему вы сами за ней не поднимитесь?        — Потому что она находится среди людей. Почувствовав опасность, анестетик может сменить сосуд. Сколько в вашей квартире пьяных, спящих тел? Если она сменит сосуд, мы точно её потеряем.        — Черт… Ладно. Мы спустимся.        — И да, Ксения, будьте осторожны. У нас есть основания полагать, что подселяющиеся к людям анестетики способны эволюционировать. Они умнее и хитрее тех, кто паразитирует на животных.        — Спасибо, конечно, за беспокойство. Но даже если в ней и правда сидит какая-то тварь, то поверьте мне, она ничего мне не сделает. Я знаю её с детства. Она не способна причинить кому-то вред. Возможно именно поэтому, как вы там сказали? Ей все это время удавалось сдерживать свой голод.        — Будет неплохо, если окажется, что вы правы.        — Всё хорошо? — выходящая из ванной Ксюха вздрагивает, явно не ожидая меня увидеть. Затравленно озирается, словно прикидывая, могла ли я слышать её разговор. И сделав правки на включенную воду и музыку, решает, что не могла.       Ксюха — такая Ксюха.        — Да, нормально, просто вертолет словила. Напомни мне больше не мешать настойку с пивом, — подруга улыбается. Как по мне — очень сильно натянуто. Я же, усмехнувшись в унисон, вопросительно выгибаю бровь.       Интересно, какой из предложенных вариантов она выберет?        — Эм, слушай, у нас алкашка, кажется, заканчивается. Не сходишь со мной до магаза? — едва удерживаю фырк.       Как тривиально.       Котята в подвале определённо выглядели бы заманчивее.       Специально вытягивая паузу, наблюдаю за тем, как всё больше и больше нервничает подруга. А после пожимаю плечами.        — Погнали, — с места схожу первой. За спиной чудится облегченный выдох: обострившийся слух без проблем вычленяет его из фоновых шумов. — Кстати, что-то Стаса твоего не видно, — подмечаю, выходя в коридор.        — А, его там это, на работу срочно вызвали, случилось что-то… — Ксюха отвечает на автомате, лихорадочно выискивая на полке свой рюкзак. Я же, внимательно за ней наблюдая, складываю руки на груди.        — На работу? Ты же говорила, что он в педе учится?       Ксюха замирает.        — Эм… да?        — Ну да. Сегодня же и говорила.        — А, да. Забыла сказать, что он подрабатывает. У отца, да, — понимающе угукаю. Но когда подруга подходит к двери, гремя ключами, вспоминаю, что не взяла свои вещи.        — Не помнишь, куда я его дела? — демонстративно ищу рюкзак, краем глаза наблюдая за тем, как топчется на пороге подруга. — В комнате не посмотришь? — по лицу, по взгляду, по всей напряженной позе вижу и понимаю, что она не хочет.       Не хочет уходить, не хочет терять меня из виду. Но всё равно кивает и проходит вглубь квартиры. Я бесшумно скольжу следом.       Попадающимся по пути парням и девчонкам совершенно не до нас.       Они танцуют, смеются, развлекаются. Кто-то шарахается с бутылками в обнимку, празднуя закрытие сессии. Другие хоронятся по углам, деля один косяк на троих и четверых.       И вслушиваясь в их голоса, всматриваясь в тела, внюхиваясь в мешанину запахов, понимаю, что тот мужик, с которым разговаривала Ксюха, был прав.       Голод невыносим. Скручивается в животе тугой спиралью. И мне кажется, что если я сейчас же не утолю его, то просто-напросто лопну. А люди вокруг — лишь дразнят.       Шведский стол.       Рот наполняется голодной слюной. Плечи напрягаются в инстинктивном порыве схватить ближайшего парня за шкирку и оттолкнуть вон в тот полутемный уголок.       Не очень ловко танцуя под мумбатон, он заливает в себя стакан за стаканом, пока не берется за целую бутылку. И мне остается лишь гадать, насколько горяча его кровь и мягка плоть…       Не способна навредить, да? — тяжело сглатываю, жадно ловя каждое движение высокой, поджарой фигуры.        — Ну и где этот чертов рюкзак? — но приглушенный, нервно дрожащий голос подруги напоминает о том, что у меня немного другие планы.       Плоть и кровь может подождать. А вот собственная безопасность…       Бесшумно вхожу следом за ней в полутемную комнату, освещенную лишь одной желтоватой, но яркой гирляндой.       Подруга стоит чуть поодаль от порога и осматривается, неспокойно тиская в руке телефон.        — Ксюха, Ксюха, при всём своём разгульном образе жизни, ты никогда не умела врать, — я так и не поняла, от чего именно она вздрогнула и порывисто обернулась.       От моего бесцветного голоса или от громкого хлопка двери.       Проворачиваю вертушку, запирая замок.       Ксюха стреляет взглядом мне за спину и начинает пятиться.       Слышу, как она сглатывает.        — Не подходи ко мне, — мотает головой, роняя на пол рюкзак.        — А как же «я знаю ее с детства» и «она никому не сможет навредить»? — участливо выгибаю брови и вижу, как подруга давится вдохом. Запинается за крестовину компьютерного кресла. И, неловко взмахнув руками, всё же удерживает равновесие.        — Господи, Степанцева, да что с тобой происходит?!.. — Ксюха болезненно изламывает брови. А после порывисто хватает огромного плюшевого медведя и швыряет мне в лицо, пытаясь отвлечь.       Игриво поддавшись, коротко хихикаю и даже позволяю ей добежать до двери. А после, отшвырнув игрушку, перехватываю за загривок.       Ксюха выше и шире в плечах. Но мне удается лишить её равновесия, рывком дернув вниз.       Подруга взвизгивает. Кажется, начинает звать на помощь, но музыка в квартире слишком громкая, чтобы её услышали.       Повалив её на пол, седлаю верхом, заламывая руки и блокируя ноги. Но она не сдаётся: извивается ужом, пытаясь выкрутиться. Попутно сбивает с моего лица очки. И на миг замирает, ошалело, напугано глядя в мои глаза.        — Нравится? — гибко подаюсь ниже, нависая над её лицом. Чувствую её судорожный, рваный выдох. Бьющий в ладони учащенный пульс дурманит разум.       И следом же гнусаво взрыкиваю, когда эта сучка умудряется прописать мне лбом по сломанному носу.        — Ах ты ж… — перед глазами вспыхивают болезненные искры. И воспользовавшись моей заминкой, Ксюха выкручивается-таки из хватки. Отпихивается, следом же отпинывается, перебираясь на четвереньки и отпинывается снова, стоит только попытаться перехватить её за щиколотку.       Подняться на ноги и дотянуться до вертушки она не успевает. Вцепившись в ногу, вонзаю зубы в упругую, поджарую голень.       По ушам бьет надсадный, пронзительный крик. Рот наполняется пьянящей, сладкой кровью. Тёплой и чуть пульсирующей. А в следующее же мгновение сверху на меня что-то обрушивается.       Книги вперемешку с игрушками и прочими безделушками, некогда стоящие на полке. Ксюха больше не кричит. Тихо скуля под нос, она опрокидывает на меня ещё одну полку, вынуждая отцепиться и, отскочив, тут же перекувырнуться, уворачиваясь от метко запущенной то ли вазы, то ли статуэтки.       Гибко, пружинисто подобравшись, слизываю с губ свежую кровь.       Раньше как-то не думалось, что её комната настолько захламлена.       Вцепившись в толстенный сборник кодексов, Ксюха поджимает дрожавшие губы, практически не приступая на прокушенную ногу.       Демонстративно опустив взгляд, вижу, насколько стремительно кровь пропитывает светлый деним плотно прилегающих джинс.       И вернув взгляд обратно на побледневшее, испуганное лицо подруги, снова красноречиво облизываюсь.       А вечер и правда будет весёлым.