Магия эльфов

      В один из вечеров к Энхе заскочила Злобка. Она была одета в плотные уличные шаровары и длинную котту до колен, перепоясанную нарядным красным кушаком.       – Мы с Татуней в город идём, – она весело чмокнула Энху в щеку. – Пойдёшь с нами?       Погулять с приятельницами хотелось, хотя ходить в город Энха не любила – после таких походов у неё всегда начинала болеть голова. Тем более не любила находиться на улице в темноте: хоть и знала, что нечисти в столице не водится, однако годами вбитую истину, что темнота равнялась нечисти и, соответственно, смерти, выбить было невозможно. Однако проветриться в самом деле стоило.       – Я тогда позову Мнишека и Дече, – предложила Энха, обуваясь и тоже натягивая котту. Вытащила из-под неё косу, затянула шнуровку и перепоясалась кушаком.       Однако своего приятеля Дече – университетского дворника – она не нашла. Прошлась по хозяйственному двору, заглянула в сторожку, амбар, поварню, но его не было. Мнишек же встретился ей в холле первого этажа и согласился составить девушкам компанию, однако сказал, что сбегает и позовёт Горимира.       – Надо же, – хихикнула Злобка, поджидавшая Энху на парадном крыльце, – его светлость решит с нами по злачным местам пройтись?       – Может, не решит, – возразила ей Энха. – Вдруг не герцогское это дело – по злачным местам шляться?       – К герцогам злачные места сами ходят, – согласилась Злобка, и девушки захихикали.       Однако Мнишек, одетый по жреческому обычаю в длинную белую альбу, вернулся всё же с Горимиром. Тот вежливо склонил голову перед девушками, с разной долей неумелости присевшими в реверансе. Последней вышла Татуня, нарядившаяся по столичной моде не в шаровары и котту до колен, а в длинное платье, пусть и простого кроя. А кроме этого заплела не обычную косу, а уложила волосы на затылке.       Дул прохладный влажный ветер, нёс редкие жёлтые листочки, по небу бежали рваные тучи. Пахло влагой. Ребята принялись спускаться по выщербленной лестнице.       – Куда идём? – спросил Мнишек, пристраиваясь рядом с Энхой.       – А что тут есть интересного? – спросила Злобка.       – Смотря что для тебя интересное, – отстранённо отозвался Мнишек. – Можно наведаться в храм, можно в дом удовольствий…       – В храм надо идти после дома удовольствий, – заметила Энха. – Сначала грешить, а потом замаливать грехи.       – И чтобы погрешить, и чтобы замолить грехи, – притворно расстроилась Злобка, – нужны деньги. А у меня с десяток медяков осталось. А стипендия только через седмицу.       – Тогда можно, – предложил следующий вариант Мнишек, – сходить в корчму и выпить эля. Или прогуляться по набережной.       – А в реке будут плавать трупы, – Энха вспомнила, как несколько раз видела, как люди баграми вытаскивали из реки утопленников.       – Их на берег выбрасывает ниже по течению, – успокоил её Мнишек. – За ратушей. А в темноте если поплывёт, то ничего не увидишь.       – Давайте в корчму, – попросила Татуня, с непривычки путаясь ногами в подоле длинного платья и вынужденная придерживать его рукой.       Они прошли неширокой мощёной улочкой, вдоль которой сплошной стеной стояли двухэтажные, а местами и трёхэтажные дома, верхние этажи которых нависали над нижними. На каждом доме был закреплён светильник – где масляный, где газовый, где магический. От улочки, по которой они шли, время от времени ответвлялись ещё более узкие проулки, над которыми верхние этажи домов смыкались почти вплотную, образуя тёмный, изредка подсвеченный магическим или газовым светильником тоннель. У окна второго этажа одного из таких домов сидел пан в нарядной, но распоясанной котте, в доме напротив – второй такой же нарядный и распоясанный пан, оба с бокалами, и один, слегка высунувшись из окна, как раз наливал из кувшина другому.       – Кошмар, – высказала своё мнение Злобка. – Как так жить можно? Соседи ж в окна постоянно глазеть будут, что я там делаю.       – Зато это столица, – возразила Татуня, – а не какие-нибудь занюханные… Великовец.       Сама она была из деревни Новосёлки, хотя при поступлении записалась как Татуня из Великовца. Когда Энха у неё спросила, почему так, она помялась, но объяснила, что Новосёлок по всей Мораве – едва ли не в каждом уезде. А Великовец – их ближайший уездный город – один. И сейчас она явно собиралась упомянуть Новосёлки, но в последний момент передумала.       – Ну не знаю, – протянула Злобка. – Мне тут… дико всё.       – Потому что ты привыкла к своей провинции, – снисходительно объяснила Татуня, придерживая рукой платье. – А это – столица. Здесь всё по-другому. Я на каникулы ездила домой – такая глушь, жить невозможно.       Энха и Злобка с сомнением переглянулись. Злобка вспомнила свою Лежицу, Энха – Мглин и Крутицу. Городки как городки, а Крутица – и вовсе просто баронский замок, вокруг стен которого прилепился обширный посад, в свою очередь обнесённый высоким земляным валом с частоколом. И вроде ничего невозможного для жизни там нет. Особенно днём…       Корчма, в которую привёл их Мнишек, была простой, дешёвой и не особо чистой, на деревянном скрипучем полу было насыпано прилично крошек и разного уличного мусора, нанесённого посетителями, стулья были разной степени расшатанности, но ещё держались, эль был кисловатым, но ещё не забродившим. Все заказали по большой глиняной кружке эля, а Горимир галантно угостил всех за свой счёт крохким медовым печеньем. Все заняли стол, глотнули эля за встречу, и Злобка – поделилась наболевшим:       – У нас магистры говорят каждый своё. У нас сейчас теория света и тьмы идёт. Так пан Даник говорит одно, ну там, например, что тёмная магия, как магия разума, древнее светлой, то есть природной. А на следующей лекции пан Вродек говорит совсем другое, что сначала была природа, а только потом разум. Мы говорим, что пан Даник рассказывал, что всё наоборот. Так пан Вродек так вскипел и начал кричать, что пан Даник ничего не понимает, городит всякую чушь и вообще непонятно, как его взяли магистром. Мы пошли к пану Данику и спросили у него…       – И он, – несколько отстранённо улыбнулся Мнишек, – сказал, что пан Вродек совершенно потерял компетенцию и отказывается понимать элементарнейшие вещи.       – Да, – энергично закивала Злобка. – А что, у вас тоже так было?       – Конечно, – он отпил эля и взял из корзиночки печенье. – У вас ещё пани Фауста плетение стихий не читала. Там будет третье… видение. И тоже противоречащее другим.       – А как тогда правильно? – Злобка от избытка мыслей подёргала себя за кончик длинной русой косы.       – Будешь смеяться, – он несколько потусторонним взглядом посмотрел на неё, – но для практической деятельности древность природной и ментальной магии совершенно не имеет значения. Главное – на экзамене не перепутать, какому магистру что рассказывать. А дальше можно забыть.       – Зачем тогда это читают, – не поняла Энха, – если это потом можно забыть?       Третьекурсники – Мнишек, Горимир и Татуня – посмотрели на неё несколько снисходительно.       – Нам много читают такого, – просветила её Татуня, – что нам не понадобится.       – Кто знает, – отстранённо заметил Мнишек, – что понадобится, а что нет. Иногда самое ненужное знание в какой-то момент окажется самым нужным.       – Я, например, – отозвалась Злобка, тоже сунув руку в корзинку с печеньем, – не представляю, для чего мне понадобится знание, как пан Курочек ходил в дом удовольствий!       Студенты расхохотались.       – Вам такое, – не поняла Энха, – рассказывают на занятиях?       – Нам и не такое ещё рассказывают, – со смехом подтвердил Мнишек.       – Тебе, – внимательно посмотрел на Злобку Горимир, – может, и не понадобится знание, как пан Курочек ходил в дом удовольствий. Но это знание может понадобиться мне. А, например, мне, скорее всего, не понадобится знание, что мришка любит пиво, а тебе может пригодиться.       – Зачем? – заинтересовалась Злобка.       – У нас в Околье, – объяснила Энха, – мелкую нечисть, обычно мришек и штухов, часто держат на селянских подворьях. Они гоняют от курятников лис и куниц. И мришку можно подманить на пиво.       – Я этого не знал, – не без удивления признался Горимир.       – Теперь, если у тебя будет пропадать пиво, – похлопал его по плечу Мнишек, – ты будешь знать, что это был мришка.       – Если потом, – согласился Горимир, – это пиво я опять не обнаружу за кроватью Вилема.       Все рассмеялись.       Потом Татуня поделилась, что у них среди предметов есть «Практическое применение тёмной магии» и «Методы борьбы с нечистью», а читают и там и там одно и то же. Иногда даже одинаковыми фразами. Вот сегодня на первой лекции им подробно рассказывали, как убить яхайку, пришли они на вторую – и им рассказывают то же самое.       – Энех, – поднял на неё несколько затуманенные глаза Мнишек. – А как в Околье убивают яхайку?       – Обыкновенно, – пожала плечами Энха. – Девушка работает приманкой, а охотник подбирается со спины и изо всех сил бьёт.       – Чем? – уточнила Злобка.       – Что есть под рукой, – она удивилась вопросу. – Вилы, лопата, рогатина…       – Неправда, – возразила Татуня. – Бить надо магией, преобразовав её в огонь или проникающий лёд.       – Если есть маг, – согласилась Энха, – он бьёт магией. Так быстрее и надёжнее, и даже приманка не нужна. А если мага нет, бьют, чем есть. А мага у нас чаще нет, чем есть.        – Дикость какая, – повела плечами Татуня. – Как в вашей глуши можно жить! Ни за что туда не поеду!       – Вот и все маги тоже ни за что не хотят туда ехать.       – А разве король не может, – уточнила Злобка, – направить туда мага, даже если он не хочет? Потому что это в самом деле плохо: на весь край всего один уездный маг и ни одного краевого.       – Есть закон, – объяснил Мнишек, – по которому маг сам может выбирать себе край, уезд или участок границы. Конечно, если место мага там свободно. И никто не может заставить его поехать в другое место, если он не хочет. Даже если он выбирает очень спокойный регион, а рядом тревожный, где маг нужен как воздух – его никто принудить не может.       – Даже король? – не поверила Злобка.       Горимир неопределённо повёл плечами:       – Король может. Указ короля выше закона. Но он… не вмешивается.       Говоря более прямо – ему нет до этого дела…       Назад они пошли другой дорогой. Здесь улочки были несколько более грязные, узкие и извилистые, но, в общем-то, такие же, как и большинство окраинных улиц – а университет магии находился на самой окраине столицы. А на пересечении с очередной улицей они внезапно встретили Иржи.       Энха почувствовала, как заколотилось сердце и краска ударила в лицо. И порадовалась, что темно, и он не видит её лица.       Они не виделись всё лето. Изменится ли что-нибудь теперь?       – Интересными дорогами вы ходите, – заметил Иржи, обменявшись рукопожатием с Мнишеком и Горимиром и отвесив шутливый поклон девушкам.       Энха, стараясь сделать это незаметно, перестроилась так, чтобы оказаться прикрытой от него Злобкой.       – Мы идём не оттуда, откуда ты подумал, – успокоил его Мнишек.       – А откуда он подумал? – полюбопытствовала Злобка.       – Прямо по этой улице, – он махнул рукой в сторону города, – квартал с домами удовольствий.       Девушки сделали вид, что не смутились, благо в темноте особо видно не было.       – А вот если пойти по той улице, – добавил Мнишек, указав на ту, из которой появился Иржи, – то уткнётесь в храм.       – А, – поняла Злобка, – ты уже сходил в дом удовольствий и замолил грехи.       – Зачем мне их замаливать? – не остался в долгу Иржи. – Мне с моими грехами очень приятно жить.       – Со всеми?       – С теми, которые в том конце улицы… Хануся, любовь моя, – с укором посмотрел он на неё, – нет бы приветствовать меня, обнять, приласкать. Я тут страдал без тебя, а ты даже не спросишь, как я пережил разлуку…       Студенты захихикали. Энха отвернулась и с нахлынувшей горечью посмотрела в стену дома.       – Ты, надеюсь, – с заметным беспокойством поинтересовался Иржи, – не решила поступать в третий раз в этот магический гадюшник? А то я всё лето в холодном поту просыпался, когда мне снилось, что тебя всё же взяли.       – Нет, – сухо ответила она, давя ком в горле. Иржи благодарственно воздел руки к небу.       Ничего не изменилось…       Разговаривая обо всём, они дошли до университета. Там они немного постояли у парадного входа, поболтали напоследок, затем студенты направились в коллегию, а Энха с Иржи – в библиотеку. Там она привычно заварила чай, а Иржи по-хозяйски плюхнулся в кресло и завёл с пани Збигневой разговор о расчленённых трупах. Пока Энха возилась с чаем, она узнала, что у него на работе расчленёнка, но с останками явно поработал маг, и найти, где схоронены недостающие части тела, не получается.       – Тебя тема не смущает? – с деланным беспокойством спросил Иржи Энху, когда она постелила на круглый резной столик вышитую скатерть и подала заварник и чашки с блюдцами. – А то я могу сменить, поговорить о…       Он сам задумался, о чём бы он мог поговорить.       Энха посмотрела на него.       – Две седмицы назад, – негромко сказала она, – за стенами Городища на моих глазах нечисть разрывала людей. По маленьким кусочкам, чтобы они как можно дольше оставались живыми и мучились, а она бы кормилась их эмоциями. Руки, ноги, головы потом валялись по всей округе. И так было всегда. Что мне после этого твои расчленённые трупы?       Выражение лица Иржи изменилось – потемнело, посерьёзнело, а во взгляде появилась не насмешка, а тревога и неожиданная и непонятная боль.       Почему он не может всегда быть таким – серьёзным?       – А где маг был? – уточнил он.       – Какой маг? – с горечью и злостью уточнила она. – Краевого мага в Околье нет. Вернее, он есть, но у него только одна рука, и половина тела плохо двигается. Всё, что он может, – это поддерживать в рабочем состоянии портал. А уездный маг на восемь уездов всего один, он живёт в Крутице, от которой до Городища день или два пути, и у него своих забот хватает. И ему из столицы шлют письма за печатью короны с требованием находить и высылать им эльфийские артефакты. Словно ему больше нечем заняться!       Иржи ведь королевский маг. У него гораздо больше сил, чем у Вито, но он тоже предпочёл остаться в столице. И хотя Энха понимала, что он-то работает, и работа у него не из лёгких и приятных, но всё равно где-то глубоко сидела злость. Вернее, раздражение на всех королевских магов, которые при дворе развлекают короля и его свиту, распространялось и на него.       – И что пан Вито ответил? – полюбопытствовала пани Збигнева.       – Написал, что пускай панове, которым эти артефакты надо, приезжают сами, он выделит им проводника к эльфийским развалинам, и пускай они сами их ищут.       – В том, чтобы быть аристократом, – согласилась она, помешивая ложечкой чай, – есть своё преимущество. Магу, который барон, да ещё на своей земле, и не такое сойдёт с рук. А вот простолюдина начали бы, прости, Ханичка, иметь во все дыры.       – В Околье не начали бы, – скупо усмехнулась она, подавая блюдца. – Наш бывший краевой маг – простолюдин, и у него когда-то потребовали поставлять лазурит для артефактов. Он ответил, что Околье и так поставляет лазурит, но с него требовали отшлифованные камни для артефактов. Он отказался. К нему приехали из столицы. Он повёл столичных панов в болота…       – И этих столичных панов, – Иржи сразу уловил отсутствие логики, – не смутило, что за лазуритами они пошли в болота? Хотя должны были в горы?       – В тех болотах, – просветила его Энха, – есть эльфийские развалины, и там находят лазуриты, уже отшлифованные и нужной формы. Мы с Вито в детстве там лазили, иногда находили. Вот они пошли и заночевали там…       – Я помню эту историю, – хихикнула пани Збигнева. – О ней все моравские маги гудели. Из пяти столичных панов, как ты их назвала, назад вернулись только двое, поседевшие и калеки. И насколько я знаю, у Павко, то бишь вашего бывшего краевого мага, после этого никаких лазуритов и эльфийских артефактов не требовали.       – Может, и нам парочку таких «столичных панов» завести в болота Околья и там кинуть? – пробормотал Иржи.       – Неужто и от вас требуют лазурит? – изобразила изумление старушка.       – Лазурит мы бы им как раз нашли, – отмахнулся он. – Нет, там, – он скривился, – парочка столичных аристократов занимается организацией подпольных боёв. Незаконно, сами понимаете, а гладиаторами берут должников, которые не могут расплатиться с долгами. Условие простое: побеждаешь – долг списывают, проигрываешь – значит, убит. И хрен бы с ними, но, во-первых, кредиторам никто долг убитого не возмещает, и они требуют от нас, чтобы мы прикрыли эту лавочку, а во-вторых, трупы не закапывают где-нибудь, а бросают в колодцы, в реки – даже не удосуживаются вывезти за город. А потом из колодцев, куда бросают трупы, люди берут воду. И уже лекари требуют от нас, чтобы мы прекратили это безобразие. А аристократы те – мало того что маги, так ещё и крупные шишки, полгорода держат в узде, и даже если найдём неопровержимые доказательства их незаконной деятельности, они дадут взятки судьям, и их оправдают, а на нас навесят нехилый штраф за попытку засудить невинных. Такое уже было.       Энхе показалось, что её облили грязью. Красивая столичная жизнь вдруг показала свою изнанку. Которую уже явно знал Иржи…       – А убить их тайком? – спросила Энха.       – Милая моя, – не замедлил съязвить он, – это не подзаборные забулдыги из того же Городища. Если они внезапно склеят ласты, такой хай поднимется, что мы все пойдём на эшафот или за убийство, если наша вина будет доказана, или за нераскрытие преступления, если не будет доказана.       – Я, конечно, – задумчиво произнесла пани Збигнева, – могла бы предложить парочку вариантов их ликвидации, которые не вызвали бы подозрений…       Иржи махнул рукой и потянулся открыть коробку с пирожными, которую тоже принёс с собой:       – Да сами придумаем что-нибудь… Я, собственно, пани Збигнева, по другому поводу заскочил…       – Знаем мы этот повод, – с готовностью закивала старушка, бросив хитрый взгляд на Энху. Та отвела глаза.       – Да, – Иржи, обычно внимательный, не услышал подколки и не обратил внимания на взгляд. – Насчёт создания антинекромантского фона.       – Это ты к тем расчленённым трупам? – пани Збигнева посерьёзнела. – Мне приходилось заниматься таким, но не уверена, что при ваших данных это выполнимо…       Энха тихо направилась к лестнице, ведущей вниз. На душе было и грустно, и зло. Зло оттого что люди, сидя в безопасной и комфортной столице, занимаются… дурью, в то время как жители того же Околья вынуждены в одиночку противостоять и нежити, и нечисти, и гоблинам. А грустно, что у Иржи опять дела, и опять не к ней…       – Любовь моя, – окликнул её он, – ты разрываешь мне сердце. Я тут страдал без тебя всё лето, а ты, стоит мне прийти, делаешь ноги.       Энха обернулась и посмотрела на него:       – Я не буду вам мешать.       Пани Збигнева тихо хихикнула:       – Посиди, Ханичка, с нами. Иржи расскажет что-нибудь интересное.       Иржи с готовностью закивал и изобразил на лице усиленную работу мысли, делая вид, что пытается придумать интересное.       – У меня голова болит, – призналась Энха.       После города у неё всегда болела голова, и сейчас затылок тянуло ноющей болью.       – Милая, – чуть не поперхнулся Иржи, – я же, это, не… Я даже стесняюсь говорить, но голова у девушек обычно резко начинает болеть… э-э-э…       Энха непонимающе посмотрела на него. То есть по его тону она понимала, что он подразумевал что-то пошлое, но как головная боль связана с пошлостью, не знала. А выяснять – не у Иржи же.       – У меня всегда после города болит голова, – пожала она плечами.       – Знаешь, Ханичка, – посерьёзнела пани Збигнева, – я как-то раньше не думала, но может быть, она у тебя болит от тёмного фона. Это здесь, в университете, поглотителей больше, чем того фона. А в городе он местами запредельный.       Энха неопределённо пожала плечами и спустилась по лестнице. В библиотеке она тихо сунула ноги в сапожки и принялась их шнуровать.       Только где-то на задворках сознания смутно зашевелилась какая-то мысль. Какая-то важная… Но какая?.. С чем хотя бы связанная?       Она бесшумно вышла из библиотеки, скользнула в боковой проход, прошмыгнула мимо лабораторий. На двери одной из них висела грозная табличка «Идёт опыт! Не входить!», хотя судя по звукам, доносившимся оттуда, «опыт» заключался в распитии спиртных напитков. Спустилась к чёрному входу по давно не ремонтировавшейся лестнице со стёртыми ступенями и расшатанными резными перилами, открыла скрипучую, потемневшую от времени дверь и вышла на хозяйственный двор.       Справа и слева стояли каменные и деревянные постройки разного назначения – амбар, птичник, поварня, повети, оранжереи, когда-то знавшие лучшие времена. Трава, несмотря на то, что это хозяйственный двор, где ходила только университетская обслуга, была аккуратно скошена, а дорожки с разошедшейся от времени брусчаткой так же аккуратно подметены.       Тёмный фон… накопители… Что за мысль вертится на краю сознания?       Дече – университетский дворник и рубщик дров – нашёлся около поленницы. Там возвышалась куча брёвен разной толщины и длины, недавно привезённых для дров, а Дече пристраивал на козлы обрубок потоньше, чтобы распиливать его. Ножовка лежала рядом на другом бревне.       – Тебе помочь? – спросила Энха.       Он глянул на неё из-под густых бровей, ничего не ответил, ушёл, а через некоторое время вернулся с двуручной пилой. Они пристроили на козлах обрубок потолще и принялись распиливать.       Дече был родом из Магьяры – соседнего с Окольем края на границе с Суони. Пять лет назад он приехал сюда поступать на мага и смог создать в шаре очень хорошую искру. Его приняли, однако он смог проучиться всего полгода, и его исключили, потому что он был на редкость косноязычен и молчалив. На семинарах он говорил медленно, мало, выбирал самое основное, а магистры любили, когда студенты говорят много. И поэтому экзамены он завалил…       Тёмный фон… амулет…       Сгущались сумерки, дул тёплый ветерок, шуршали листьями липы и вязы в университетском парке, в коллегии горланили студенты, равномерно вжикала туда-сюда пила, которой они распиливали бревно за бревном, изредка останавливаясь передохнуть. Дече молчал, Энха молчала, и под равномерное вжиканье пилы как-то легче думалось.       Когда мысль появилась? Где-то в конце, когда она уже уходила. Она сказала, что у неё болит голова. Иржи намекнул на какую-то пошлость. Пани Збигнева сказала, что голова у неё, возможно, болит от тёмного фона…       Обрубок бревна упал на землю. Энха уложила его в поленницу, Дече сдвинул бревно на козлах. Они, не говоря ни слова, примерились, стоит ли распиливать оставшийся обрубок на три части или хватит на две. Так же молча пришли к выводу, что всё же на три, и принялись пилить.       Голова болит от тёмного фона… Пару дней назад Мнишек говорил, что все студенты по-разному улавливают фон накопителей…       Энха замерла, перестав пилить. Дече распрямил спину и молча ждал.       Когда этим летом они с Вито и Божеком лезли на Маяк, у неё болела голова. Она тогда ещё спросила, не меняется ли погода, и Вито ответил, что это не погода, а тёмный магический фон. После походов в город у неё всегда болит голова. А в столице высокий тёмный фон… И когда ей приходилось ходить по порталам, там тоже всегда ломило затылок. А в порталах, то есть в мире демонов, тёмной магии как воды в море…       Энха подняла глаза на Дече.       – Головная боль! – выдохнула она.       Он кивнул, и они опять взялись за распилку.       Когда Энха вернулась в библиотеку, Иржи там уже не было. Пани Збигнева ещё не легла спать, сидела в своём любимом кресле у себя в покоях и читала, поставив на стол не очень яркий магический светильник. Энха, преодолев внезапно нахлынувшую неуверенность, подошла к ней.       – Пани Збигнева, – стараясь скрыть волнение, попросила она. – А можете вы… Вы дали мне светлый накопитель, чтобы чувствовать магию, а можете дать тёмный?       Старушка посмотрела на неё с сомнением и любопытством.       – Разумеется, Ханичка, я могу, – покивала она. – Но хочу предупредить, что ты светлая и на управление тёмной магией не способна вообще. А магу гораздо проще чувствовать ту магию, которую ему проще преобразовать.       – Я знаю, – кивнула Энха, – но можно я попробую?       – Разумеется, Ханичка, разумеется, можно. Будь добра, принеси ту шкатулку. Мне-то уже с моей ногой тяжковато ходить…       Когда Энха её принесла, пани Збигнева выбрала из десятка отшлифованных лазуритов один. Энха внимательно сравнила тёмный накопитель и светлый, чтобы знать, какой из них какой, и перед сном в своей комнате попыталась почувствовать тёмный, внимательно прислушиваясь к ощущениям в голове. Однако голова ещё болела после похода в город, и определить, стала ли она болеть больше, не получилось. В следующий вечер голова уже не болела, но с накопителем всё равно ничего не получилось. Энха начала было засыпать – уже привычно с накопителем в руке – как в полудрёме уловила лёгкий отголосок боли в затылке. Она проснулась, с колотящимся сердцем попробовала прислушаться к артефакту и к ощущениям в затылке – но снова ничего. Однако стоило ей снова начать засыпать – и снова затылок кольнул лёгкий отголосок боли. И только тогда Энха догадалась расслабиться. Пытаясь уловить магию, она напрягалась, и это напряжение мешало уловить магию накопителя. А стоило расслабиться – и лёгкая, почти неощущаемая боль мягко скользнула в затылок.       С колотящимся сердцем, боясь верить, что это успех, а не самовнушение, Энха взяла в ладони светлый накопитель, попробовала расслабиться и почувствовать его. Однако то ли в случае со светлым артефактом обращать внимание нужно было не на голову, а на что-то другое, то ли она не смогла от волнения расслабиться, но с ним она не почувствовала ничего. Снова взяла тёмный накопитель – и через некоторое время в затылке возникла тень боли.       Энха взяла оба накопителя, закрыла глаза, повертела их в руках, чтобы перепутать и не знать, какой из них какой, отложила один на одеяло перед собой, а второй попробовала почувствовать. Ничего не получилось. Не открывая глаз, она поменяла накопители, расслабилась – и пришла невесомая боль.       Она с бьющимся сердцем открыла глаза. В руках у неё был тёмный накопитель…       Утром, ещё раз убедившись, что восприятие тёмного накопителя у неё не пропало, и стараясь не показывать волнения, она перед завтраком принесла шкатулку с остальными накопителями пани Збигневе и уточнила:       – Остальные лазуриты – это тёмные и светлые накопители?       – Именно так, Ханичка, – подтвердила старушка, с любопытством глядя на неё и явно догадываясь, что это не праздный вопрос.       Энха вынула из шкатулки первый попавшийся лазурит и попробовала почувствовать его. Никаких ощущений не пришло, и она отложила его в сторону. Со вторым было точно так же, как и с третьим. Энха уже начала бояться, что почувствовать она смогла только один артефакт, как на четвёртом лазурите сдавливание в затылке оповестило её, что у неё в руке тёмный накопитель, и она отложила его отдельно.       В итоге получились две кучки: пять камней она распознала как тёмные накопители, а семь не распознала никак. Глянула на пани Збигневу:       – Вот эти, – с затаённым страхом спросила она, показав на кучку из пяти камней, – это тёмные накопители?       А вдруг нет? А вдруг она сама всё это выдумала?       Пани Збигнева с нескрываемым интересом посмотрела на неё, затем на кучку из пяти камней, затем снова на Энху. На её губах заиграла удивлённая и довольная улыбка:       – Да, Ханичка, это тёмные.       Энха не выдержала накопившегося напряжения и нервно рассмеялась.       – Очень… необычно, – старушка слегка побарабанила пальцами по столу, – что ты, светлая, первым научилась определять тёмный фон. Я о таком никогда и не слыхала… Хотя нет, вру, Ханичка, слыхала, но только один раз. В бытность мою студенткой мой однокурсник, пусть земля ему будет пухом, насквозь светлый, два года не мог научиться распознавать в артефактах светлый фон. А тёмный определял на раз-два.       – Вы вчера сказали, – несколько сбивчиво объяснила Энха, – что у меня голова болит от тёмного фона. И я вспомнила, что когда мы в Околье ходили через тёмный фон на Маяке, у меня там тоже болела голова…       – И ты, – поняла её пани Збигнева, – эту же боль почувствовала и при работе с тёмным накопителем?       – Да, – подтвердила Энха.       Старушка ответила не сразу.       – Это интересный метод, – она снова в задумчивости побарабанила пальцами по столу. – Закинуть студентов в сильный тёмный фон, чтобы они запомнили свои ощущения, а потом пусть они эти же ощущения в ослабленном виде ловят при работе с артефактами… Только вот, Ханичка, где же мы тебе найдём зашкаливающий светлый фон? Это природная магия, ею пропитано всё и везде. Это тёмная магия может в одном месте быть, а в другом не быть, а светлая есть везде…       Она снова помолчала, размышляя. Энха с волнением ждала.       – Знаешь, – решила наконец пани Збигнева, – давай попробуем так…       Она выбрала из той кучки лазуритов, в которых Энха ничего не почувствовала, один и протянула ей.       – Это пустой накопитель, – объяснила она. – Здесь никакой магии нет, ни светлой, ни тёмной. Попробуй почувствовать светлый и пустой накопители в сравнении. Если не выгорит, будем думать что-нибудь другое.       Что-нибудь другое думать не пришлось, потому что этим же вечером, сидя у себя в комнате, Энха уловила разницу. Невесомое ощущение словно бы наполненности в теле, или лёгкости. Пустой накопитель не вызывал никаких ощущений, а светлый навевал ассоциации с лёгким и тёплым летним ветерком…       Вечер был ещё не поздний, на улице только начинало темнеть, и Энха не стала ждать утра, постучалась к Збигневе и перед ней вполне уверенно разделила накопители на тёмные, светлые и пустые.       – Поразительно, Ханичка, – пани Збигнева смотрела на неё и с радостью, словно бы Энха была её любимой внучкой, и с любопытством исследователя, обнаружившего новую неведомую зверюшку. – Поразительно… Что ж, раз базово воспринимать фон ты научилась, перейдём к следующему этапу… Ты знаешь… на собственном опыте, – хихикнула она, – что некоторые артефакты брать в руки… нежелательно. Некоторые просто нежелательно, а некоторые совершенно нежелательно…       Энха сжала зубы. Пани Збигнева, сама того не зная, зацепила больную струну. Очень резко и болезненно вспомнился «амулет» Иржи, после которого она седмицу ходила в пупырышках. Правда, он потом месяц ходил со сломанной рукой…       – Поэтому маги, – продолжала пани Збигнева, – дабы определить фон и базовое назначение артефакта, сразу в руки его не хватают. И следующее твоё задание – это научиться чувствовать магическое поле накопителя, не прикасаясь к нему. У разных артефактов оно разное, у одних почти не выходит за камень, у других может достигать десятков аршин. У этих накопителей… Вот граница их магического поля, – она расставила пальцы, так что расстояние между ними получилось примерно три вершка. – Находясь дальше этой границы, ты артефакт уже не воспримешь. И тебе сейчас надо, не касаясь камня, но касаясь магического поля, определить тип магии накопителя.       – Пани Збигнева, – попросила Энха, – а может, уже можно попробовать наполнять руны магией?       – Уж замуж невтерпёж, – вздохнула старушка. – Я бы повременила ещё немного… А впрочем, почему нет… Будь добра, Ханичка, принеси мне шкатулку с рунами. Ты знаешь, где она стоит.       Энха достала с полки и принесла деревянную шкатулку, побольше той, в которой хранились накопители. Пани Збигнева открыла её. Внутри были плоские диски лазуритов, на каждом из которых была вырезана определённая руна.       – Выбирай, – она подвинула шкатулку помощнице, – какая тебе больше нравится.       – Элевель, – не задумываясь, ответила Энха, выискивая нужный камешек. Нашла руну элевель, рассмотрела её и с сомнением показала пани Збигневе:       – Она не совсем правильно вырезана.       – Для сильного мага, – заметила старушка, – это непринципиально. Но для тебя лучше, чтобы руна была начертана как можно ближе к идеалу.       Энха принялась перебирать руны. И почти все они были с огрехами. В итоге она отложила только две: аэварре и тахмие. Холод и огонь.       – Начинать с огня весьма нежелательно, Ханичка, – объяснила пани Збигнева. – Это очень своенравная стихия. Значит, начнём с аэварре. А теперь слушай. Когда маг создаёт артефакт, он сначала накачивает его магией, а затем рунами – магическими рунами – эту магию структурирует. При работе с физическими рунами всё структурирование выполняют руны, и задача мага сводится исключительно к тому, чтобы напитать их магией. Делается это очень просто: палец левой руки ты кладёшь на начало руны, палец правой – на конец. И теперь через левую руку даёшь обычный магический импульс.       Энха с колотящимся сердцем коснулась пальцами руны и направила в неё магический импульс. Ничего не произошло. Она даже ничего не почувствовала.       – Сильный маг, – предупредила пани Збигнева, – который может за раз захватить большой… объём, скажем так, магии, сможет наполнить эту руну подачи за четыре. Тебе понадобится гораздо больше. Скорее всего, несколько сотен. Поэтому будь готова, что просидеть придётся долго. И хочу сразу предупредить – не жди немедленного результата. Даже у сильных магов не всегда получается с первой попытки. А если и получается – то далеко не всегда то, что нужно. И когда у тебя с первых попыток не будет получаться, помни, что раньше слабые маги умели наполнять магией руны. И ещё, Ханичка, – пани Збигнева посмотрела на неё. – Не бойся пробовать. Не бойся экспериментировать. Ты, конечно, не всегда сможешь определить, нужно ли в чём-то приложить больше старания или нужно попробовать по-другому. Это постигается только с опытом. Но если из раза в раз у тебя что-то не получается, и если при этом у тебя есть… варианты, как можно попробовать по-другому – пробуй. Не бойся. Не получится – не беда. Неудачный опыт – это тоже опыт, и порой более ценный, чем удачный.       Энха зажала во вспотевшей ладони лазурит с руной.       – И ещё, Ханичка, – серьёзно предупредила пани Збигнева. – Есть такое понятие, как магическое истощение. Оно чувствуется… по-разному. У некоторых магов при магическом истощении начинает болеть в груди. На кого-то нападает сонливость, на кого-то голод или жажда. Если ты достаточно долго наполняла руну магией и почувствовала усталость, сонливость, голод, жажду, или ещё какие-либо ощущения, которые… не должны быть, то сразу надо прекращать заниматься магией и отдохнуть.       – Я поняла, – покивала Энха.       – Ну и про восприятие магического фона, – старушка кивнула на накопители на столе, – ты не забывай.       Энха снова кивнула.