Магия эльфов

      Энха, Дече и Мнишек вывалились из портала, уже ничего не видя перед собой, скатились по каменным ступенькам постамента, плюхнулись в снег и начали приходить в себя. А когда пришли, то обнаружили, что сидят на холме посреди редкого лесочка, а сквозь деревья можно рассмотреть толстые крепостные стены города, остроконечные крыши домов и возвышающийся над ними прямоугольный, окружённый колоннами храм, увенчанный шпилем.       Что-то на Торопец это не просто не похоже, а совсем не похоже.       – Будава, – констатировал Дече.       Энха уселась поудобнее на каменную ступеньку постамента, сорвала травинку, видневшуюся из-под нетолстого слоя снега, и принялась её грызть.       Войти в портал второй раз и попытаться добраться до Торопца или, лучше, Польника? Потому что брать коней и ехать верхом – за два дня до Торопца они доберутся. Может быть, смотря насколько проторены здесь дороги. А потом ещё три дня до Крутицы – и сразу отправляться назад? Как-то так себе план.       Или…       – До Уасета через Магьяру можно ведь добраться?       Взгляд Мнишека посветлел.       – Можно я с вами? – попросил он.       Энха и Дече посмотрели на него, потом друг на друга, потом опять на него. Они собирались в дорогу, хоть и в другое место, и у них с собой были тёплые плащи, фляги, ножи и деньги. А Мнишек с пустыми руками, а из тёплой одежды – лишь стёганое сюрко.       – Пошли, – пожала плечами Энха. – Только я раньше добиралась до Уасета через Околье. Через Магьяру дороги не знаю.       Дече ничего не ответил, встал, подобрал свой заплечный мешок и принялся спускаться с холма, оскальзываясь на снегу. Причём в сторону, противоположную от Будавы. Энха и Мнишек с сомнением переглянулись, но последовали за ним.       На дорогу ушло два дня. Сначала низкорослые магьярские кони донесли их от Будавы до Пешвы – маленького уездного городка недалеко от границы с Окольем, где путники заночевали на тёмном постоялом дворе под унылые звуки волынки кого-то из постояльцев. Энха попыталась найти проводника до Уасета, но все открещивались и их отговаривали, мол, в горах нечисть, дни стоят пасмурные, и некоторая особо борзая нечисть и днём вылезает. Правда, указали на отдалённый хутор, от которого до Уасета было уже рукой подать. Энха, Дече и Мнишек пешком по бездорожью и под снегопадом добрались до него к вечеру, к счастью, так и не встретив нечисти. Хутор представлял собой четыре жилые мазанки с тёсовыми крышами и множество бревенчатых хозяйственных строений. Всё это было обнесено добротным частоколом, а на один из кольев был насажен череп мроя. Гостям отворили ворота, и все жители хутора, видевшие новые лица от силы пару раз в год, высыпали на них поглазеть. Как прикинула Энха, жило здесь человек пятнадцать, однако только пятеро из них были мужчинами, причём троим из этих мужчин было меньше восьми лет. А потому, когда гостей отогрели, накормили и выслушали последние новости, Энху почтительно спровадили ночевать в другую мазанку, а Дече и Мнишека взяли в оборот девушки…       Утром они оба были потрёпанными, помятыми, не выспавшимися, зато вид у них был довольный, как у котов, нализавшихся панской сметаны. Энха похихикала и спросила, может, она сходит на Уасет одна, а они тут отдохнут. Хуторские девушки было обрадовались, Дече и Мнишек заметно заколебались, однако всё же пошли с Энхой.       Снега здесь было мало, и до Уасета в самом деле оказалось рукой подать: стоило им обогнуть хребет, поросший тёмным еловым лесом и с лысой макушкой, как их взорам открылась высокая гора с террасированными склонами. Южный её склон был более пологий, северный более крутой, однако ровность террас поражала: словно бы всю гору отмерили по линейке и не согрешили ни на вершок. Вершина скрывалась за пеленой серых облаков, внизу террасы были почти полностью разрушены корнями деревьев, однако чем выше, тем леса становилось меньше, и тем целее были террасы.       И каждая терраса подпиралась не просто стенкой, а на каждой стенке были высечены барельефы. Многие из них были разрушены, раскрошились от времени и непогоды, но другие стояли уже не менее тысячи лет.       Священная гора эльфов… Может быть, здесь найдётся подсказка, как оживить недоамулет Анахиты… да и другие эльфийские артефакты…       Пожилая хуторянка, провожавшая их, попрощалась и ушла назад, а Энха, Дече и Мнишек принялись взбираться наверх по единственной лестнице. Лестница эта, уже много где разрушенная, имела смешанную кладку: местами эльфийские фигурные блоки с выбитыми на них рунами, местами блоки без рун, местами рваный валунник, на которых нет-нет, а тоже проскакивали руны, только вытесанные уже человеческой рукой.       – Я наверх, – сказал Мнишек, светло глядя на вершину горы. – Там место силы.       Энха и Дече кивнули. Сейчас места силы интересовали их меньше, чем барельефы.       С барельефов того храма, куда водил их Мнишек в столице, Энха помнила, что магия, которой эльфы наполняют руны, на них изображена по-разному. Где-то короткими штрихами, где-то длинными, где-то толстыми, где-то тонкими, где-то ровными, где-то извилистыми. Если посмотреть, при создании каких артефактов какая магия используется, может, в дальнейшем меньше придётся тратить времени на подбор нужного потока.       Они с Дече пролазили по горе до вечера. Энха тщательно зарисовывала все сюжеты, где эльфы создавали артефакты. Была серия изображений, где Изис создаёт свой жезл, с полверсты тянулось повествование, как Акеру создавал свои акерау и втыкал их около прорех. Ещё в одном месте Энха нашла изображение похожего артефакта, только с другими рунами, который Бенну тоже втыкал в землю под прорехой. Судя по следующим изображениям, этот артефакт то ли поглощал тёмную магию, то ли закрывал прореху. Энха перерисовала руны и зарисовала схематическое изображение магии и вздохнула: артефакт полезный. Только вот вырезался он, как и амулет Анахиты, из дерева, и только потом напитывался магией.       Вот, казалось бы, небольшая разница: то ли сначала вырезать артефакт из дерева, потом превратить его в камень и только потом напитать магией, то ли заготовку сначала превратить в камень, потом вырезать на ней руны и напитать их магией. И в том и в другом случае один и тот же нерех-камень напитывается магией. А вот на собственном опыте Энха убедилась, что разница есть: когда руны были вырезаны в камне, напитать их магией она могла, а когда вырезались в дереве – нет. Хоть и пыталась неоднократно, изменяя поток магии, как только могла. Её недоамулет Анахиты как был немагической подделкой, так ею и оставался.       Кстати, ни одного барельефа с Анахитой, как она создаёт свой амулет, Энха и Дече не нашли. Отдельно она встречалась: то она разговаривает с Усиром, то надевает на шею раненого Инпу целительский амулет, то высаживает саженец липы, но вот сцен именно создания амулета не было. По крайней мере, на средней части склона.       Вечер застал Энху и Дече на середине горы. Возвращаться на хутор было поздно, до темноты не успеют. Серые тучи лежали на склонах Уасета, всё вокруг было в тумане, который глушил звуки и закрывал от себя весь мир. Казалось, что есть только несколько саженей террас спереди и сзади, по одной террасе сверху и снизу – а дальше всё прятал туман.       Полукруглый храм на горе был построен человеческой рукой из всего, что попалось: обломков эльфийских блоков, кирпичей с печатями ещё Романской империи и дикого рваного валунника. Стены и крыша храма были присыпаны землёй и на них росла трава, торчавшая сейчас из-под снега. Вход представлял собой низкое полукруглое отверстие, через которое приходилось пролезать, согнувшись в три погибели. Внутри стены были обмазаны глиной, которую как-то даже исхитрились обжечь, и в этой глине были процарапаны фигуры богов – Усира, Изис, Инпу и Анахиты. Они ещё оставались эльфами, но уже несли человеческие черты: одеяния на них были хоть и короткие, но уже не просвечивающиеся, а у Анахиты из-под клафта виднелась коса.       А ещё у Анахиты на груди висел её собственный, несколько криво прорисованный амулет иммере-тау.       Мнишек был здесь. Вид у него был одухотворённый, взгляд совершенно потусторонний, и сам он словно светился. Он даже не понял сразу, когда Энха сказала ему, что уже вечер и пора устраиваться на ночлег. Пришлось повторить три раза, прежде чем до него дошло. Он несколько спустился с небес на землю – по крайней мере взгляд приобрёл некоторую осознанность – и огляделся вокруг.       – Ночевать в храме нежелательно, – покачал он головой, глядя на порядком потемневшие тучи вокруг. – Слишком сильная здесь магия.       Энха и Дече посмотрели на него так, что до него дошло, что вечер ещё хоть и не поздний, но дойти засветло до хутора они не успеют. А ходить ночью по незнакомому лесу, где шастает нечисть, – дураков нет.       Они завалили вход несколькими крупными камнями, лежавшими тут же, и поужинали хлебом с ломтями варёной оленины, которую девушки-хуторянки сунули им перед отходом. Снаружи всё тонуло в серой пелене туч, окутавших вершину горы, сгущалась тьма, далеко внизу выли волки, им подвывал мрой. На склонах и вершине же царила тишина.       Спалось плохо. Может быть, потому что было холодно, развести костёр было не из чего, а замотанная в тряпицу ялле, которой они с Дече грелись по очереди, не могла согреть их настолько, чтобы уснуть. Мнишек согревал себя заклинаниями, но они тоже держались очень недолго. А может, сказывалась высота, к которой никто из них привычен не был: от неё шумело в ушах и пересыхало в горле. Воды были полные фляги, но пить приходилось по глотку, чтобы не выпить всё и не оказаться до утра без воды.       Утром, едва рассвело, первое, что они сделали, – это по колено в снегу слезли вниз к речке, отделявшей Магьяру от Околья, основательно напились и набрали полные фляги, а затем вернулись к Уасету. Мнишек снова пошёл на вершину, а Энха и Дече до вечера осмотрели оставшиеся барельефы и пришли к печальному выводу: сцен с Анахитой, создающей целительские амулеты, не было. Она сама была везде, её амулеты были на всех богах, кого она исцеляла, на двух барельефах она носила свой амулет сама – хотя ни Энха, ни Дече не помнили такого, чтобы она носила свой собственный амулет.       Может быть, барельефы с ней были внизу, на террасах у подножия. Но за тысячу лет там уже всё было разрушено корнями деревьев да растащено селянами ближайших деревень. Были, конечно, сцены, где эльфы создавали артефакты похожим способом: сначала всё вырезали из дерева, потом превращали в нерех-камень, а потом наполняли магией. Но вот что именно они делали на конечном этапе, Энхе понятно не было. Хнум держал чашу на поднятых руках, Каукет положила амулет на землю и направила на него руки, остальные боги тоже делали кто что. Единственное, что все эти сцены объединяло – это то, что от груди создателя к артефакту тянулся длинный тонкий штрих.       … Вырезала она животворные руны и магией их напитала,       Луч из сердца послала и их оживила, и Инпу с поклоном отдала…       Луч. Какой-то луч, который должен был оживить артефакт. Если вспомнить учебники магии, то там говорится о четырёх способах подачи магии: импульсном, поточном, спиральном и лучевом. Первые три Энха знала, а что такое лучевой и не представляла…       Знать хотя бы, это такая форма потока или что-то принципиально другое?..       Они мечтали пойти ночевать эту ночь на хутор, и даже сдёрнули Мнишека, однако когда они вышли из туч, картина открылась нерадостная: смеркалось, хлопьями валил снег, где-то внизу подвывал чусь, а хуже всего было то, что ни Энха, ни Дече, ни Мнишек не помнили точно, где хутор. Будь у них пара часов света в запасе, они бы нашли дорогу, но рисковать оказаться ночью посреди леса… Это, конечно, не Околье, здесь нечисть не лезет вечером из-под каждого пня, но и здесь её хватает. Надеяться, что Мнишек сможет убить всех, кто на них полезет, лучше не стоило. А жезл Изис – точнее, маленькую его копию – Энха отдала Вито. Да и не хватило бы его на трёх человек.       Выбора не было. Единственное, что они сделали, – это метнулись вниз, быстро набрали хвороста и дров и, мучимые одышкой и слабостью, снова поднялись к храму на вершине. Дрова были мокрые и гореть не хотели. Дече настрогал тоненьких стружек, Мнишек магически подсушил их и разжёг огонь. Энха отодвинула один из камней, заваливающих вход, чтобы дым мог выходить наружу, и они пододвинулись ближе к огню, с наслаждением чувствуя его блаженное тепло.       Снаружи подал голос мрой. И уже не из долины, а явно откуда-то со склона. Хотелось надеяться, что он не сможет до утра взобраться на террасы, которые были высотой по две сажени, а лестницу не найдёт. Ну или что Мнишек его ухлопает.       – Мнишек, – спросила Энха, медленно разжёвывая подогретый у огня хлеб с сыром. – Что такое луч, который эльфы подают из сердца в свои артефакты? Это лучевой способ подачи магии?       – Видимо, да, – несколько потусторонне отозвался Мнишек, тоже меланхолично жуя свой скромный ужин. – Но что это такое, увы, сказать никто не может.       Красные отблески огня отражались на лицах и стенах. Снаружи завывал ветер. Вдалеке на склоне снова подал голос мрой. Дече закутался в плащ, лёг на каменный пол, положил рядом с собой ратовище с примотанным к нему охотничьим ножом, и сказал, глядя на стену, на которой колебались красноватые отблески огня:       – Анахита не носила свой амулет.       Энха и Мнишек повернули головы и посмотрели на выцарапанную на глиняной стене Анахиту. Если бы со своим амулетом она была нарисована только здесь, это можно было бы списать на то, что неведомый человеческий художник не знал, что она его не носила. Но Анахита, носящая свой же амулет, встречалась и на нескольких эльфийских барельефах на склоне Уасет.       – Единственный… эльф, – потусторонне произнёс Мнишек, – которому Анахита не могла изготовить целительский амулет, – это она сама.       Энха попыталась вспомнить сказания об Анахите, которых она знала немало, и с удивлением вынуждена была признать, что она никогда не делала целительского амулета для себя. Хотя не вспомнила и того, чтобы её когда-нибудь ранили.       Она снова посмотрела на выцарапанную на стене Анахиту. Зачем ей носить свой амулет, если её никогда не ранили? Тем более, если и исцелить себя она им не могла?       Может быть, художник не не знал чего-то? Может, он как раз таки что-то знал?       Энха нащупала в своём поясе недоамулет Анахиты.       – Мнишек, – спросила она, – рядом кто-нибудь есть?       Он сотворил поисковое заклинание.       – Никого, – успокоил он. – Мрой далеко внизу.       Энха забрала у Дече ратовище с примотанным к нему охотничьим ножом, отодвинула несколько камней, заваливавших вход, и выползла наружу в снег и сырой непроглядный туман.       Отходить далеко было страшно, все инстинкты кричали, что ночь без крыши над головой и крепких стен – это смерть. Однако Энха сжала зубы и заставила себя спуститься на террасу ниже и зайти за стену храма, чтобы её оттуда не было видно. После этого она, нервно сжимая одной рукой ратовище, другой вынула из-за пояса недоамулет Анахиты. Прислонила ратовище к барельефу, сняла с отцовского амулета шнурок, зацепила за него недоамулет и убрала себе под рубаху.       Ничего не произошло. Однако когда Энха – скорее по привычке, чем потому что рассчитывала на какой-то результат – послала в него поток магии, то почти физически почувствовала, что это нужно делать не так. Словно бы магия, пропитавшая гору, вдруг подтолкнула этот поток не в руки, а в сердце, разлила его из реки в озеро, сжала в одну точку – и полыхнула им во все стороны невидимым солнцем. Магия из сердца – почти без участия Энхи – пронзила недоамулет, на одно мгновение тёмный туман вокруг озарился светло-зелёным сполохом, и всё погасло. А когда Энха сняла бывший недоамулет с шеи, то почувствовала, что под её пальцами он движется, горит и пульсирует. Это длилось недолго, вскоре амулет успокоился. Лишь лёгкая взвесь магии в нём продолжала чувствоваться.       Только Энха каким-то неведомым чутьём точно знала, что теперь он живой.       Когда она вернулась в храм, отдала ратовище с ножом Дече, завернулась в плащ и легла на холодный каменный пол, она сказала:       – Знаешь, Мнишек, здесь действительно сильное место.       Мнишек светло улыбнулся.       Утром тучи немного разошлись, и с восточного склона Уасета можно было рассмотреть неглубокую Таву, отделявшую Магьяру от Околья, постепенно понижающиеся лесистые горы за ней, а за ними угадывался уже и окольский уездной городок Вирейка. Энха, Дече и Мнишек спустились с восточного склона, сняли штаны и сапоги, вброд перешли быструю и ледяную Таву, стуча зубами, поспешно оделись и обулись и углубились в горы.       Две почти бессонные ночи, подкатывающая простуда и пасмурная погода сделали своё дело – путники сбились с направления, и вместо того, чтобы пойти на северо-восток к Вирейке, двинулись на восток. К счастью, Околье здесь было населено, и около полудня они выбрались к деревне на пятнадцать дымов, прилепившейся к склону невысокого холма. Селяне их накормили и указали дорогу в сторону Городища. Тропа, которая громко именовалась дорогой, вывела их к следующей деревне, где они и заночевали – наконец-то в тепле, не страдая от жажды и на мягких соломенных матрасах. Правда, под шуршание нечисти снаружи. До Городища из последних сил на промокших и больных ногах доползли только к вечеру и ввалились в дом Павко, где Милена всплеснула руками и бросилась их кормить и поить горячим вином с лекарственными травами. А Павко сообщил, что в столице беспорядки.       – Подробностей не знаю, – признался он, кособоко с помощью Энхи усаживаясь за стол. – Мне знакомый прислал ворона, там вкратце написал. Бартошек из Польника заглядывал. Он был в столице, говорил, что стычки, пожары, погромы и много погибших.       Милена поставила на стол корзиночку с хлебом и ставец с горячей гуляшовой полевкой с перцем и чесноком. Энха хотела было разлить её по мискам, но Милена отобрала у неё половник и разлила сама.       – Студенты-маги, – Павко взял в руку деревянную ложку и пододвинул к себе миску с полевкой, – никогда в стороне от беспорядков не остаются. Это инженеры, может, какие-никакие мозги имеют и догадаются отсидеться в сторонке. И то не факт. А маги всегда где горячее, туда и лезут. Сам учился, знаю. Когда учился, была годовщина коронации – ещё предыдущего короля. Так мы ментальных да эмпатических артефактов наделали и вбрасывали их в толпу. И радовались, когда толпа начинала вести себя неадекватно. Дурью баловались и под дурью шли ловить горожанок, храмы гнилыми яблоками забрасывали, а уж как мы магией горожан пугали… Вспоминаю сейчас – стыдно делается, но… что было, то было. Но предыдущий король был суровым, это теперешний… Студентов семь были досрочно отправлены краевыми и уездными магами. Одному отрубили руку. Остальные отделались штрафами и плетьми. У меня до сих пор, – усмехнулся он в русо-седую бородку, – рубцы на спине от тех плетей. Это я всё к тому, что хорошо, что вас там не было. Кто знает, на что вы могли нарваться среди неадекватной толпы.       Где-то в груди шевельнулась тревога. Иржи-то там, среди беспорядков. И Злобка. И Татуня с Горимиром… Хотя нет, Горимир должен быть во дворце…       – И да, Энха, – Павко хитро посмотрел на неё, – тебя искал Иржи.       – Зачем? – не поняла она. – Он же в столице…       – В тот день портал в Городище не работал, – Павко ложкой выловил из полевки кусок мяса. – Когда я его восстановил, Иржи заглянул. Сказал, что вы, – он криво кивнул и на Дече с Мнишеком, – вошли в портал около столицы, но нигде нет данных, что вы вышли. А защитные амулеты и ты, и Мнишек оставили дома.       Энха принялась внимательно смотреть в свою миску с полевкой.       Зачем они понадобились Иржи? Вроде бы ничего ж не успели натворить. Ведь не будет же он искать… просто так?       Весь следующий день Энха, Дече и Мнишек чихали, шмыгали носами, отсыпались, ели горячую полевку и пили горячее же вино с травами и перцем. А ближе к вечеру, когда ещё не стемнело, через портал заглянул на кружечку пива польникский маг и рассказал, что в столице массовые побоища, погромы и много погибших. Из студентов-магов как минимум одному отрубили руку.       – А из-за чего беспорядки? – шмыгнула носом Энха.       Стало ещё тревожнее. И за Иржи, и за Злобку с Татуней.       – Из-за переизбытка ментальных и эмпатических артефактов, – маг отхлебнул пива из глиняной кружки и вытер усы. – Незаконные артефакты, которые… подталкивают покупателей покупать то, что им не шибко надо, есть у каждого более-менее крупного лавочника. И в дни массовых гуляний все эти артефакты активируются. Люди оказываются под воздействием сразу большого количества разноплановых и разнонаправленных артефактов, а это… на мозги влияет плохо. Плюс ещё студенты-маги любят побаловаться, вбрасывая в толпы что-нибудь не шибко приятное и законное. И в такой обстановке любая искра может вызвать пожар, любое не так сказанное слово – поножовщину. Я, как только до Польника дошли новости о рождении принца, сразу метнулся в столицу, взял дочку с зятем за шиворот – и в Польник. Они, конечно, возмущались, но по мне так лучше пусть они не увидят столичных зрелищ, чем попадут под ополоумевшую толпу. Я в столицу позавчера заглянул. На Верхнем рынке трупы рядами лежат: только кого-то опознают и заберут – тут же приносят новых. На кладбище Толстяка Хомы похороны идут непрерывно, процессии разминуться иной раз не могут. Жрецы не успевают рунами могилы покрывать, в окрестных деревнях говорят, что уже ментальное воздействие умертвий чувствуется. Скелеты, которых выкидывают из могил, чтобы похоронить новых, ходят и разрывают могилы, чтобы выкопать свои недостающие кости. На улицах кровь – никто не смывает, а дождей или снега нет. Насколько я слышал, короля просили, мол, отмените гуляния да скажите магам-природникам, чтобы непогоду наслали. Нет. Принц родился – положено праздновать, чтоб его…       Энха принесла из сеней второй жбан пива и подлила Павко в кружку. На сердце было очень тревожно.