Магия эльфов

      Через портал они прошли следующим утром, и на выходе попались стражникам, которые обыскивали всех прибывающих. Стража была злая и задёрганная, перетрясла все их вещи и нашла у Дече охотничий нож. Подозрения вызвали и рунные лазуриты, но маг в страже, тоже злой и задёрганный, тронул их, плюнул, что это дохленькие светилка и грелка, и разрешил вернуть. На амулет Анахиты он и вовсе не обратил внимания. Из-за ножа стражники орали долго, Энха, Дече и Мнишек благоговейно им внимали. Наконец на них плюнули, вернули нож и велели убираться с глаз долой, что они и поспешили исполнить.       Небо было обложено тучами, шёл снег, временами поднимался ветер. До столицы была верста с небольшим, мощёная дорога пролегала через деревни, перемежающиеся полями, пастбищами и небольшими лесочками. Через неширокую речушку был переброшен балочный деревянный мостик с проломами в нём. За мостиком, окружённое невысокой каменной оградой, располагалось столичное кладбище, к которому одна за другой направлялись три похоронные процессии. Энха, Дече и Мнишек пропустили их, поглазели, как могильщики выкапывают очередную могилу, выбрасывая из неё кости, уже лишённые плоти. Новых могил было много, очень много. Старые почерневшие кости и черепа кучками лежали между свежих могил – их не успели ещё снести в костницы, расположенные по углам кладбища. Жрец в длинной белой альбе, напевая какое-то священное песнопение, вычерчивал на свежей земле одной из могил защитные руны, препятствующие превращению покойника в нежить. Два скелета – один без руки, а второй без обеих ног – медленно разгребали землю недалеко от могилы, где хоронили очередного покойника.       Массивные, деревянные, окованные железом ворота столицы были открыты, и уже издалека было видно, что там усиленная стража, которая обыскивает всех входящих, безжалостно ощупывая одежду и вытрясая пожитки из сумок и мешков. Энха, Дече и Мнишек понаблюдали за этим издалека, вернулись на кладбище, присмотрели свежую могилу и в ней прикопали лазуриты с ялле и элевель, а также охотничий нож. На всякий случай. Около портала им повезло, но кто знает, насколько злая стража на воротах. А за ножом и лазуритами можно вернуться позже, когда бедлам уляжется.       Стража их потрясла, не нашла ничего преступного, и их пропустили в город.       Столицу было не узнать. Всюду высились горы мусора – потерянная и порванная обувь, куски одежды – многие окровавленные – осколки битой глиняной и стеклянной посуды, бусины из порвавшихся украшений, ленты, заколки, ремни, подавленные яблоки и груши. Окна многих домов были разбиты, подпорочные балки поломаны, в деревянных или саманных стенах виднелись трещины. Там-сям встречались обгоревшие развалины. Всюду были пятна крови. Всё это медленно присыпал снег. И людей на улицах почти не было.       Н-да, рождение принца отметили с размахом.       В университете, вопреки ожиданиям, сильных разрушений не было. У поварни обвалился навес, один клён был изувечен чем-то, похожим на молнию, мостик через речку, из которой брали воду и в которую сливали нечистоты, был сломан, у студенческой коллегии подгорел один угол, но на этом разрушения и кончались. Дверь в библиотеку была заперта, там всё было чисто. Как рассказал Ежи с первого курса, встреченный в коридоре университета, двое магистров погибли, оба пятикурсника убили друг друга, четверокурснику Гуну отсекли руку, за то что он устроил взрыв на рынке, отчего погибли люди. Рудинека с четвёртого курса и трёх третьекурсников секли плетьми и приговорили к штрафам. В общем, было весело.       Злобки в коллегии не было, Горимира тоже. Татуня рассказала, что Горимир во дворце на приёмах и балах, а она с берега Салашки смотрела, как ко дворцу подъезжали роскошные экипажи и из них выходили сверкающие золотом и бриллиантами дамы и кавалеры. И что были бои быков, а по ночам над дворцом взлетали красочные фейерверки.       Энха посидела в библиотеке, вытерла пыль. Подумала сделать какой-нибудь артефакт, но мысли постоянно возвращались к тому, как пережил беспорядки Иржи. Она сходила в город, посмотрела на ряды трупов на Верхнем рынке, подспудно боясь найти там Иржи; новых больше не подносили, а из старых, уже жёлтых и с трупными пятнами, остались только те, кого трудно или невозможно было опознать. Но Иржи среди них к её невольному облегчению не было. Энха побродила по улицам – непривычно тихим и безлюдным – и неуверенно направилась в сторону Сыскного приказа. Зайти спросить, как Иржи? А если она на него самого наткнётся? От мысли о том, что он на это скажет, хотелось малодушно повернуть назад. А повода увидеть именно его не было.       Район рядом с Сыскным приказом был, в отличие от остального города, чист, следов крови здесь не было, а к общественному колодцу стояла небольшая, непривычно тихая очередь женщин и детишек. Энха потолклась около них, послушала тихие разговоры, у кого кто погиб, у кого конфисковали незаконные артефакты и наложили штраф. Подождала, может, Иржи появится сам. Из приказа несколько раз выходили следователи в форменных синих котах и чёрных сюрко, но Иржи среди них не было. Наконец неизвестность стала невыносимой, Энха сказала сама себе, что колкости и насмешки Иржи она слышала много раз, и от того, что услышит их ещё раз, ничего не изменится, отворила тяжёлую деревянную дверь, окованную железом, и вошла.       Она оказалась в небольшой прихожей. На каменном полу лежал грязный половик, у стен стояли деревянные лавки, потемневшие от времени, с каменного потолка свисал на железных цепях канделябр, в котором сейчас свечи не горели, а свет проникал через широкое окно, забранное решёткой и мутным, с вкраплениями пузырьков воздуха стеклом. На одной из лавок сидели двое мужчин в форме Сыскного приказа, и рассматривали какую-то схему. Энха подошла к ним.       – Тоже словечко за арестованного замолвить? – неласково встретил её один из них, тот, который более молодой.       Энха помотала головой.       – Нет. Иржи… из Мглина… есть?       – Иржи из Мглина тебе, панночка, – более старый непонятно скривился и посмотрел в коридор, начинавшийся от прихожей. – Иди туда, до самого конца, а перед лестницей поверни направо. Там и ищи Иржи из Мглина.       Энха пошла в ту сторону, чувствуя себя очень тревожно. Вроде бы ей сказали, что Иржи есть, и можно поворачивать назад. Потому что придёт она сейчас, и придётся ему объяснять, зачем пришла. Но с другой стороны про Иржи ей сказали таким тоном, что…       Мертвецкая же в другой стороне?..       Большое помещение со сводчатым потолком, куда она пришла, оказалось не мертвецкой, а лазаретом. Между колоннами стояли койки, некоторые пустые, на некоторых лежали люди. Энха прошла между ними, всматриваясь в лица. А чуть дальше стояли два операционных стола, около которых стояли лекари, и на одном из этих столов и лежал Иржи.       Он был давно не бритым и бледным; бледность особенно оттенялась не по-моравски тёмными волосами, из одежды, несмотря на холод, на нём были только подштанники, правда, ноги его были прикрыты грубо тканой простынёй. А весь его левый бок был разворочен, наливался красным и гноился. Вокруг раны и на левой руке было много маленьких синих пятнышек. Двое лекарей вычищали гной, а на табуретке у его головы сидела женщина в пёстрой косынке и держала у него под носом кусок какой-то тряпки.       – К Иржику? – хмыкнула она, заметив, что Энха остановилась рядом.       Она в полупрострации кивнула.       – Раз к нему, – женщина встала, – садись и нá, держи, – она бесцеремонно прижала Энхины пальцы к тряпке у Иржи под носом. – Вот так, и не убирай. Садись, не стой, тут ещё долго возиться. Вот флакон. Как только почувствуешь, что он начинает просыпаться, открываешь флакон, промакиваешь тряпку – и снова ему под нос. Только сама не дыши этим зельем, иначе рядом ляжешь. Всё ясно?       Энха кивнула, села на табуретку, чуть скрипнувшую под ней, чувствуя себя так, словно бы всё это происходит не с ней. Иржи на операционном столе, в его боку ковыряются лекари, она сама сидит у его головы и держит тряпку с сонным зельем… И он, всегда бодрый и насмешливый – сейчас просто лежит, а лицо усталое, осунувшееся и обескровленное…       – Да, – кивнула женщина, – вот так и держи.       Она помолчала, вглядываясь в лицо Энхи, и спросила:       – Это тебя он чуть ли не по всей Мораве разыскивал?       Энха поспешно замотала головой. Женщина посмотрела на неё с сомнением, но ничего говорить не стала и куда-то ушла.       У Иржи начали подрагивать пальцы и двигаться глаза под закрытыми веками. Энха торопливо, боясь уронить флакон, откупорила его, неловко промокнула тряпку и снова сунула ему под нос. Он перестал шевелиться. Она спохватилась и укупорила флакон. И посмотрела, что делают лекари.       Чем нанесена рана? Это не оружие. И не магия… не похоже на её следы… Кислота от нечисти… Нет, тоже не похоже… Похожие раны Энха видела на трупах, убитых личом. Выходит, Иржи столкнулся с личом? Но лич не оставляет таких синих пятен… Тогда выходит…       – Это была навь? – не веря самой себе, спросила Энха.       Лекари на мгновение остановились и посмотрели на неё с интересом.       – Надо же, – хмыкнул один из них, возвращаясь к чистке раны. – И откуда же такие познания, панночка?       – Наш Иржик, оказывается, – отозвался второй, выбрасывая в лохань под столом очередную пропитанную гноем тряпку, – любит не только красивых, но и умных. Которые с одного взгляда отличают рану, нанесённую личом, от раны, нанесённой навью.       Энха промолчала.       – Да, – снизошёл до объяснений первый лекарь, беря скальпель. – Иржик умудрился совсем рядом со столицей вляпаться в навь. И уделать её магией и голыми руками. А потом с такой раной доволочь её труп до столицы и только там потерять сознание. Так что такого героя, панночка, – хохотнул он, – следует отблагодарить, когда очухается, особым образом.       Энха вспомнила про амулет Анахиты, который до сих пор болтался у неё на шее между рубахой и коттой. Поможет ли он?       А если она сделала что-то не так, и он не поможет?..       Энха заколебалась.       Но ведь не навредит? Не должен ведь навредить? Там вроде бы нечему вредить…       Иржи снова начал подавать признаки жизни, она снова смочила в зелье тряпку и сунула ему под нос, проделав это уже уверенней. Лекари закончили вычищать его рану, залили – почти в буквальном смысле – каким-то зельем и наложили повязку. Затем взялись за простыню, на которой он лежал, переложили на одну из кроватей, накрыв толстым одеялом, и ушли.       Энха неловко присела на край его кровати, а затем, воровато оглядевшись, не смотрит ли кто на неё, сняла со своей шеи амулет Анахиты и быстро повесила ему на шею, сунув его под одеяло. И успела почувствовать, как амулет, соприкоснувшись с его кожей, словно бы ожил, а магия в нём задвигалась.       Энха сидела рядом, смотрела на бледное осунувшееся лицо Иржи, чувствуя себя совершенно непонятно и не зная, что делать. Сидеть рядом смысла не было – она не лекарь и не целитель, помочь ему ничем не сможет, но и уйти не хватало решимости. От мысли, что он может в любой момент проснуться и увидеть её рядом с собой, накатывала паника, а от мысли, что может умереть, становилось пусто. Оказывается, только то, что он жил, делало этот мир более… полным…       Иржи начал подавать признаки того, что скоро проснётся: задышал неровно, едва слышно простонал. И паника победила: бросив на него последний взгляд, Энха малодушно сбежала.       В этот же вечер она глупо попалась за разграблением могилы. То есть, она-то знала, что выкапывает свои вещи, но как объяснишь это страже, которая оказалась на диво бдительной и которую Энха прошлёпала? Дече с выкопанными лазуритами и ножом успел нырнуть за костницу и дать дёру, а Энхе влепили подзатыльник и отволокли в тюрьму Сыскного приказа для установления степени вины. Там её швырнули в камеру и захлопнули тяжёлую металлическую дверь.       Камера была каменной, маленькой, сажень на полторы, и с узким окошком под самым потолком, забранным провощенной бумагой и толстой ржавой решёткой. Воздух был стылым и спёртым, на полу валялась не первой свежести солома, у двери стояло отхожее ведро с крышкой, и в камере уже сидели две узницы. Одной из них оказалась знакомая второкурсница по имени Катруше, а второй – незнакомая молодая горожанка с коротко обрезанными волосами. Увидев новенькую, они гостеприимно потеснились и радушно уступили ей свободный клочок соломы.       – А ты, тихоня, на чём попалась? – усмехнулась Катруше, когда Энха устроилась рядом.       – Могилу грабила, – честно призналась Энха.       – Моего мужа? – уточнила горожанка. – Которого я прибила?       – Не знаю, – засомневалась она. – Я не успела докопаться до покойника, чтобы спросить, чей он муж.       – А он не выл из могилы благим матом и не требовал выпивки? И не грозил всех поубивать, если не нальют?       – Не, кажется, молчал.       – Тогда не мой, – махнула она рукой.       – А ты за что здесь? – спросила Энха Катруше.       Та снова усмехнулась:       – У одной расфуфыренной пани браслетик стянула. Она его в руках держала. Подкинула ей лёгенькую взрывалочку с фейерверком, а пока она верещала, я браслет и выхватила. Да стража повязала. Я-то успела браслетик в канаву кинуть, так что взяли меня без него. Жалко только, его наверняка выловили уже.       Два дня прошли монотонно. Утром и вечером узницам приносили хлеб с водой, а всё остальное время они развлекали друг друга разговорами, играли в жмурки и бирюльки, мастерили соломенных кукол или просто спали. Один раз скрутили из Энхиного плаща мяч и попытались погонять его, но когда Лиззи – так звали горожанку – едва не опрокинула отхожее ведро, а Энха и Катруше крепко сшиблись лбами, решили, что полторы квадратных сажени для игры в мяч – это несколько маловато. Зато поймали трёх тараканов и устроили тараканьи бега. Проигравшим отрубали головы куском крепкой нитки и ловили следующих. Через два дня у двери выросла приличная кучка обезглавленных тараканьих трупиков. Вокруг них из коротких соломинок выложили руны, отпугивающие демонов – на всякий случай, чтобы ночью по камере не начали маршировать безголовые тараканы.       И только ночью, в темноте и тишине, когда соседки спали, приходили тревожные мысли об Иржи. Выкарабкался он или нет? Помог амулет или нет? Рана у него на боку была грязной и запущенной и могла дать заражение крови…       На третий день стражник увёл Лиззи, и больше она не вернулась. Энха и Катруше успели попрыгать в прыгалки и переплести друг другу нечесаные косы, когда пришли за Катруше. Она на прощание усмехнулась: «Встретимся в университете, тихоня», и ушла. Без неё в голову снова полезли мысли об Иржи. Энха, чтобы отвлечься, попыталась напитать пару соломинок магией. Соломинки превратились в труху. Тогда она попыталась напитать магией выковырянный из пола маленький камешек. Тот треснул. Потом долго прислушивалась к воплям в коридоре: слов из-за толстых стен и дверей было не разобрать, но интонации впечатляли своей экспрессией. А когда она, лёжа на животе на соломе, складывала из соломинок домик, то услышала, как в замке её двери со скрежетом провернулся ключ, и дверь открылась.       В камеру вошёл не стражник. В камеру вошёл Иржи.       Энха встала, чувствуя, что от волнения и неожиданности у неё немеет всё тело и подкашиваются ноги. В свете неяркого магического светлячка, который он зажёг, было видно, что его лицо – он снова побрился – порядком бледное и осунувшееся, однако он не производил впечатления человека, который всего два дня назад лежал на операционном столе со страшной гноящейся раной в боку и с большой потерей крови. И двигался он – со свежими швами на боку человек так свободно передвигаться не сможет.       Накатило дикое облегчение. Он всё-таки жив и даже относительно здоров…       Иржи остановился в шаге от неё и долго смотрел тяжёлым нечитаемым взглядом. Потом шагнул к ней, как-то тяжело притянул к себе и уткнулся лицом ей в шею.       Энха застыла, боясь шелохнуться и не зная, что делать. Она готова была к насмешкам, колкостям, ругани – но не к этому молчаливому и тяжёлому объятию. И как на него реагировать, не знала.       Только руки сами, словно зная, что делать, неловко обхватили Иржи за талию.       Если он потом начнёт насмехаться, она просто соберёт вещи и уедет в Околье. Здесь её больше ничего держать не будет.       Иржи оторвался от неё, всё так же молча и всё с тем же нечитаемым видом потянул к выходу. Притащил в какой-то кабинет, усадил на стул около стола, сам сел напротив и каким-то рваным движением придвинул к себе стопку листов. На одном из них Энха увидела имя Лиззи, дальше шёл какой-то текст, а в конце рукой Иржи было приписано: «Штраф 5 золотых денариев». На втором она разобрала своё имя, тоже с текстом, видимо, описывающим её преступление. Иржи взял лист, прочитал, однако вид у него был такой, что видно было, что он не воспринимает написанное. Он прочитал ещё раз, отложил лист, пальцами потёр глаза, встал, сдёрнул с вешалки плащ, накинул его себе на плечи, снова взял Энху за руку и поволок к выходу. Молча, так и не произнеся ни слова.       Энхе стало не по себе. Иржи, который вечно сыпал насмешками, бесил, но Иржи, который молчал, пугал до холода в груди. Они шли пустынными тихими улицами, и Энха понимала, что много готова отдать сейчас и за его раздражающее «Хануся», и обидное «немаг», и горькое «милая моя» – за любую его насмешку, только чтобы он заговорил. Пусть насмешливо, пусть зло, пусть уничижительно – только чтобы заговорил. Но Иржи тащил её по улице и не произносил ни слова.       В университете им встретилась Злобка. Иржи толкнул ей Энху, явно собирался что-то сказать, но так ничего и не сказал, развернулся и ушёл. Энха невольно перевела дух.       Молчащий Иржи – это оказалось тяжело.       Злобка пошла в библиотеку заваривать чай, Энха – на хозяйственный двор. Там Дече помог ей нагреть воды, она перетащила вёдра в мыльню, налила полный ушат и с наслаждением смыла с себя тюремные ароматы, промыла волосы и выстирала одежду. Переоделась в чистое и вернулась в библиотеку. Там в верхней гостиной её уже ждала Злобка с чаем и рассказами о том, что творилось в городе в её отсутствие.       – Я как-то, – призналась Злобка, размешивая сахар в чае, – не так себе всё это представляла. У нас в Лежице гуляния – это весело, после них чувствуешь себя… весело. Ну, то есть да, и там драки случаются, и кошельки срезают, но это везде так. Я думала, что здесь ещё веселее должно быть, столица всё же… Нет, в первые два дня хорошо было, весело, мы гуляли, плясали, игрища смотрели. А потом стало… не так, неправильно. Приходишь вечером домой, и чувствуешь не веселье, а раздражение на всех. Мы с Татуней поругались, на пустом месте. Ей не понравилось, как я себя веду, мне не понравилось, как она одета. Помирились, конечно, потом… Но так и в городе было. Мы с ребятами в корчму пришли, там один питух требовал у целовальника налить ему ещё вина, а тот сказал, что больше не нальёт. Вот, казалось бы, иди ты в другую корчму, их на каждом крестце натыкано, везде нальют, а питух полез к нему с ножом… И так везде было. День на четвёртый идёшь по столице и видишь – там кровь на мостовой, там кровь на стене, там пепелище, там труп… На втором курсе Сташек есть, он из Опавы – это в дне пути пешком отсюда. Мы к нему в гости напросились, потому что в коллегии студенты тоже были не в себе. Согласились на сеновале жить, где угодно, только отсюда хотелось убраться… Ну, а ты-то где была?       Энха принялась было рассказывать, но тут в библиотеку бочком внедрился Дече с горшочком брусничного варенья. Едва Энха выставила на стол третью чашку и мёд, как дверь снова открылась и вошёл Горимир. Энха спустилась к нему и, только увидев его несколько вытаращенные глаза, спохватилась, что волосы у неё распущены и ничем не прикрыты. Она поспешно стянула с плеч платок и накинула на ещё мокрую голову.       – Я хотел, – совсем не по-герцогски запнувшись, объяснил Горимир, – посидеть здесь почитать, потому что в коллегии… несколько шумно, но смотрю, я помешаю.       – Присоединяйся к нам, – пожала плечами Энха. Горимир, хоть он и герцог, относился к тем людям, которые своим присутствием не напрягали.       Горимир поколебался, но согласился, предложив, однако, если все не против, он сходит за Мнишеком. Вернулся он и с Мнишеком, одетым в белую жреческую альбу, и с Татуней – в новом платье с вышивкой по лифу и рукавам. Чаепитие пришлось переносить в читальный зал, потому что столик в верхней гостиной был рассчитан на трёх человек, и шестеро там не помещались никак. Дече и Мнишек сдвинули два письменных стола, Злобка расстелила скатерть, Энха принесла чайную посуду, Татуня зажгла магическую лампу, Горимир выложил на стол два апельсина, початую коробку с пастилой и кулёк с чем-то, похожим на очень крупный изюм.       – Что это? – не поняла Энха, с любопытством разглядывая неизвестное нечто.       – Сушёные финики, – с долей превосходства объяснила Татуня, изящно усаживаясь на стул рядом с Горимиром, – их во дворце подавали.       – Ты была во дворце? – удивилась Энха.       – Нет, – с сожалением призналась она. – Но мне рассказывали.       Злобка с некоторой опаской взяла один финик и вместе с Энхой рассмотрела её со всех сторон.       – Внутри косточка, – предупредил Горимир, явно удерживая себя, чтобы не засмеяться.       Злобка разломила финик напополам, достала продолговатую косточку, и они с Энхой откусили по кусочку мякоти. Неведомый плод оказался немного вязким, но сладким и вкусным. Энха налила всем чаю, и разговор зашёл о беспорядках в столице. Мнишек рассказал, что жрецы до сих пор не успели покрыть рунами могилы и что обнаружилось несколько стихийных захоронений за пределами кладбищ. Энха добавила, что на кладбище Толстяка Хомы ходили скелеты, а на дереве сидел упырь. Злобка вставила, что несколько трупов лежит на Верхнем рынке до сих пор. Татуня описала красочные фейерверки и роскошные экипажи знати. Горимир, когда его спросили, как было во дворце, как-то неопределённо пожал плечами и ответил, что как всегда: приёмы, балы, турниры, пиры… И в это время дверь библиотеки открылась, и в ней показался Иржи.