Магия эльфов

      Иржи молча и как-то устало окинул взглядом компанию, так же молча подошёл, выставил на стол кувшин с вишнёвой наливкой, бутылку бренди и коробку с печеньем, пододвинул кресло поближе к столу и почти что рухнул в него. Энха, пытаясь разобраться в своих чувствах, пошла наверх за седьмой чашкой, бокалами и штопором. Бокалов оказалось только шесть. Она постояла около поставца, пытаясь придумать, что делать. Сейчас… или немного раньше… словно бы что-то изменилось, то ли в ней, то ли вообще. Раньше она принесла бы эти шесть бокалов и не пила бы ничего, принесённого Иржи. Но сейчас…       Словно она ступила на узкую гать через топкое болото. Неизвестно, насколько надёжна гать, неизвестно, куда заведёт. Но проигнорируй она сегодня то, что принёс Иржи – это однозначно сорваться с этой гати. Она выплывет. Родители и Вито всегда примут её. Но Иржи… уйдёт…       По лестнице взбежала Злобка, посчитала количество бокалов, поняла затруднение Энхи и предложила спросить у Горимира – у него, как у герцога, должно быть что-нибудь помимо кружки на все случаи жизни. Горимир, когда его ввели в курс проблемы, признался, что бокал у него в самом деле имеется. За ним пошёл Мнишек. К тому времени, как Энха налила чай Иржи, он вернулся, составил все бокалы – шесть простых и один с искусными узорами – в центр стола, Дече вскрыл кувшин с наливкой и разлил её по бокалам. Иржи откупорил бутылку с бренди и плеснул себе, причём сразу по края.       Энха и Злобка неуверенно посмотрели на бокалы в центре стола, затем друг на друга. Изящный герцогский бокал стоял с их стороны, и было очень естественно взять его, но он был один, и Энхе было неловко брать, зная, что Злобке достанется простой. Злобку, похоже, посетили похожие мысли. Девушки снова переглянулись, затем Злобка протянула руку и взяла простой бокал. Энха последовала её примеру. По простому разобрали себе и Дече с Мнишеком. Татуня кокетливо посмотрела на Горимира, и тот галантно подал ей красивый бокал, забрав себе простой.       – Давайте выпьем за то, – предложила Злобка, – чтобы такого, что было на этих праздниках, не повторилось.       Иржи с какой-то тяжёлой усталостью посмотрел на неё:       – В столице это невыполнимо. Когда длительные и массовые гуляния, такое тут творится всегда.       – А из-за чего это? – спросила Злобка.       – Слишком много, – с затуманенным взглядом объяснил Мнишек, – ментальных и эмпатических артефактов, которые активированы одновременно.       Иржи кивнул:       – Слабые тёмные артефакты, которые немного подавляют волю и вызывают доверие – они не запрещены и есть у каждого лавочника. Слабые. Которые влияют, только если покупатель колеблется, брать товар или не брать. Только в этом случае подталкивают к тому, чтобы купить. Но у многих припрятаны сильные и уже незаконные артефакты, которые могут заставить купить даже то, что не надо. И на такие народные гуляния активируются уже сильные. И человек идёт мимо ряда лавок по улице или прилавков на рынке и попадает под воздействие разных артефактов, а то и одновременно под несколько. И если это длится долго, это плохо влияет на голову. Начинают сдавать нервы, появляется излишняя возбудимость – и всё это выливается в то, что вы все видели.       – Но во дворце, – возразила Татуня, – такого не было. Только в городе, среди простолюдинов. Хотя во дворце тоже много артефактов, но там же никто с ума не сходит.       Энха и Злобка переглянулись. Татуня же не была во дворце…       – Во дворце, – объяснил Горимир, – за сочетаемостью артефактов следят королевские маги. Перед каждым мероприятием они собираются и чертят схему, где, какие и сколько артефактов можно и нужно разместить. Расстояния между ними высчитывают до вершка. И гостям отсылается уведомление, что если кто-то собирается прибыть с какими-либо амулетами, то подробно доводится, какие амулеты желательны, а какие недопустимы. И таким образом избегают конфликта артефактов.       – А в городе этого никто не делает, – Иржи с тоской заглянул к себе в бокал. – Каждый лавочник и каждый горожанин заказывают себе те артефакты, которые захотят или на которые хватит денег. Поэтому там… – он махнул рукой.       – Но неужели люди не понимают, – недоуменно спросила Злобка, – что этими артефактами они делают хуже себе?       – Ты рассуждаешь, – снисходительно посмотрела на неё Татуня, – как наивная провинциалка. Это столица, и здесь все думают о собственной выгоде, и каждый здесь сам за себя.       – Увы, – подтвердил Иржи. – Так и есть. Все эти погромы, поножовщина – всё это повторяется из раза в раз. Разве что на этот раз ещё и… А, хрен с ним… Только самые умные, как только начинаются праздники, хватают семью и самый ценный скарб и бегут из столицы.       Горимир покивал:       – Самыми умными, выходит, у нас оказались Энех, Дече и Мнишек. Хотя последнего из этих «умных» мне, честно говоря, хотелось убить.       Иржи посмотрел на него понимающе:       – Мне хотелось убить двух первых, – признался он. – Одну за то, что полезла в портал без защитного амулета, а второго… Мнишек, ну ты-то… Энхе нечисть все мозги в Околье отбила, у Дече их никогда не было, но ты-то какого хе*а полез в портал без защитного амулета?!       – Я не планировал входить в портал, – со своей вечной потусторонностью ответил Мнишек. – Я собирался только ввести в него Энех и Дече. Просто в последний момент боги сказали мне, что пройти с ними будет… правильно.       – Ты слышишь богов? – не без зависти спросила Энха.       Дече посмотрел на него с благоговением, Иржи буркнул: «Каждый сходит с ума по-своему», Татуня не сдержала снисходительной усмешки.       – Не то чтобы разговариваю… – признался он. – Я могу их слышать. Я могу задать вопрос и получить ответ. Но они дают мне ответ не словами, а образом. Я не слышу ответ, я его воспринимаю… целиком. И тогда у портала… Я не обращался к ним, но они сами коснулись меня и посоветовали идти. И я пошёл.       Иржи в несколько глотков осушил свой бокал, даже не поморщившись. Затем щедро налил себе следующий.       – Ты поставил себе цель напиться? – уточнил Горимир.       – Да, – не стал скрывать Иржи. – Потому что когда я узнал, что защитных амулетов на Энхе и Мнишеке не было, а в Городище и Польнике порталы не работали, и в ближайших точках выхода, куда они могли дойти без амулетов, их никто не видел… А потом я заглядываю в Городище, а Павко так спокойно предлагает подождать, пока где-нибудь не объявятся нави с демонами девятого ранга!       – Нави менее опасны, чем личи, – пожала плечами Энха. – В Околье недалеко от Вирейки одна навь живёт уже несколько лет. Вито она не по силам. Она даже Павко была не по силам, местные жрецы только рунные защитные круги постоянно подновляют, чтобы она не могла выйти за них. А если круги нарушаются, и она выходит, то ей можно подсунуть приманку, а пока она отвлечётся на приманку, набросить на неё какой-нибудь светлый амулет. И пока этот амулет на ней, она не сможет никого брать в ментальный плен, и убивать не будет, только если на неё первым не напасть. С личом так нельзя, он будет убивать всех, кто рядом.       Иржи посмотрел на неё отчаянным взглядом.       – Какая чушь! – воскликнула Татуня. – Кто тебе это сказал? С навью могут справиться только два мага, из которых хотя бы один королевский, и если у них есть весь нужный комплект артефактов. И никакие амулеты на ней не удержатся – она бестелесна!       – Поспорю и с первым, и со вторым, – Иржи посмотрел на неё снисходительно. – Два дня назад я лично упокоил навь. Один. И из нужного комплекта артефактов на мне был только защитный, правда, сильный, на крови. Бестелесна она только снаружи, внутри она плотная. Я лично тащил её до столицы. Не знал, правда, про светлые амулеты… Хотя это знание в тот момент мне бы не помогло.       Энха поймала себя на странном ощущении. Раньше этот рассказ вызвал бы в ней только боль и горечь, что ей такого не светит. Ей и сейчас не светит победить навь, и, наверно, никогда. Но она может другое. Может исцелять, пусть и не руками. Может маскировать деревни от нечисти. Может прикрывать прорехи.       И рассказ Иржи больше не вызывал боли.       – Нам магистры говорили… – начала было Татуня.       – Ни один магистр, – хмыкнул Иржи, – никогда в жизни не работал магом. Артефакторы ещё имеют какую-никакую практику, а остальные знают, как убивать демонических тварей, только из книг. Которые написаны такими же кабинетными магистрами.       – Предлагаю выпить за то, – мягко предложил Горимир, – чтобы мы всегда выходили из порталов людьми.       Все чокнулись и выпили. Энха сделала глоток и отставила бокал. Больше она не могла заставить себя выпить, хотя знала, что Иржи наблюдает за ней.       Не могла вот так сразу…       – А где вы всё-таки вышли? – полюбопытствовала Злобка.       – В Будаве, – призналась Энха. – В Городище портал не работал, мы пошли в Торопец, но вышли почему-то в Будаве.       – Я потом подумал, – добавил Мнишек, – что это могло быть из-за того, что не работали одновременно порталы в Городище и Польнике. И из-за этого нарушилась сетка и пошло искажение пространства.       – Но я предполагал Будаву, – Иржи посмотрел на неё тяжелым и совершенно трезвым взглядом. – Там портал не контролируется, но ни на конюшнях, ни на постоялых дворах вас не видели.       – У Дече недалеко от Будавы родичи, – объяснила Энха. – Мы пошли к ним. И у них взяли лошадей.       Иржи бессильно застонал.       – Мнишек, но какого хрена ты не вернулся, а попёрся с ними? Тоже боги сказали?       Мнишек как-то светло улыбнулся:       – Потому что Энех и Дече собрались на Уасет. И я не мог упустить такую возможность побывать там.       – Что такое Уасет?       – Священная гора эльфов.       – Вот как? – Иржи пристально посмотрел на Энху. Затем полез к себе под сюрко и снял с шеи знакомый шнурок, на конце которого был привязан маленький тканевый мешочек. Иржи развязал этот мешочек, вынул амулет Анахиты и протянул его Энхе.       – Я так понимаю, это твоё?       Энха, давно боявшаяся этого разговора, поспешно схватилась за грудь, нащупала отцовский амулет и вытащила его.       – Нет, – помотала она головой, чувствуя, что от волнения у неё сел голос. – Мой у меня.       Выражение лица Иржи стало несколько растерянным.       – Когда я, – уточнил он, не спуская с неё пристального взгляда, – лежал на операционном столе, ко мне приходила ты?       Энха, изо всех сил пытаясь изображать уверенность, помотала головой.       – Можно мне посмотреть? – Мнишек протянул руку и осторожно и словно даже почтительно взял амулет. Тот в его руках едва заметно засиял молочно-зелёным светом.       – Никогда не надеялся, – благоговейно признался он, – когда-нибудь увидеть такое чудо. Это эльфийский целительский амулет, причём живой.       – Что значит «живой»? – спросила Татуня, вытягивая шею, чтобы рассмотреть его.       – Все эльфийские артефакты, дошедшие до нас, – Мнишек мягко провёл подушечкой большого пальца по руне иммере, – уже лишены магии. Только на некоторых можно распознать самые остаточные её следы. А этот – полон магии.       Татуня взяла у него амулет и пощупала его.       – Здесь магии почти нет, – возразила она, возвращая его Мнишеку.       – Вот и я, – с сомнением отозвался Иржи, – магии в нём уловил всего ничего.       – Это «всего ничего» и есть эльфийская магия, – Мнишек поднял затуманенный взгляд. – Вы просто не умеете её воспринимать. Иржи, тебе он помог?       Иржи неопределённо скривился:       – Меня навь ранила, и рана была нехорошая. Такая должна была заживать много дней. Но когда я очухался после операции, она уже почти зарубцевалась. Я сразу подумал, то ли я в отключке провалялся с седмицу, то ли надо мной поработал целитель. Но мне сказали, что в отключке я был меньше суток, и целители меня не трогали. И только потом я обнаружил на себе вот это. Кто его на меня нацепил, никто не видел. Но мне сказали, – он бросил испытывающий взгляд на Энху, – что когда меня оперировали, ко мне приходила девушка. И по описанию я решил, что это была ты.       Она со всей возможной уверенностью покачала головой.       – И вы не на Уасете его нашли?       – На Уасете, – отозвался Мнишек, – никогда ничего не находили. Это было не жилое место, а сакральное. Туда приходили прикоснуться к источнику светлой магии… Откуда бы этот амулет ни взялся, – Мнишек вернул его Иржи, – береги его. Тем более всем остальным, кроме тебя, он бесполезен.       – Почему? – не поняла Энха.       – Амулет Анахиты, – светло посмотрел на неё Мнишек, – вещь индивидуальная. Кто первый его надел после создания, того он и будет исцелять. А других – уже нет. Так что, Иржи, кто-то отдал тебе амулет Анахиты, который мало того что сохранил свою магию, так ещё и никого не исцелял до тебя.       Иржи с сомнением посмотрел на Мнишека, на амулет, на Энху, снова на амулет, но всё же сунул его обратно в мешочек, повесил себе на шею и убрал под сюрко.       Злобка предложила выпить за то, чтобы все раненые исцелялись, все согласились, что это правильно, а лучше и не раниться, потому что во время празднеств в лечебницах творилось такое…       – У нас, – рассказала Злобка Энхе, – на пятом курсе студентов не осталось. Их и было всего два, и на четвёртый день они набросились друг на друга с ножами. Из-за чего, мы так и не поняли. Но тогда здесь уже все ходили не в себе и хватались за нож из-за пустяка… Когда их растащили, они успели друг друга ранить… Мы побежали за лекарем, но в лечебнице нам сказали, что лекари работают день и ночь, что к ним огромная очередь, и что… не все дожидаются своей очереди. Про целителей и говорить нечего. И пятикурсники умерли. Сначала один, а наутро второй.       Энха посмотрела в чай в своей кружке. Пятикурсники были надменные, относились ко всем свысока и других считали вшами. И жалко их не было. Но всё равно убивать из-за воздействия ментальных артефактов, а не по собственной дурости – это… неправильно.       – А Рудинек, – добавила Татуня, покачивая в руке изящный герцогский бокал, – с берега Салашки – с этого берега – бросал взрывающие артефакты на тот берег, в сторону королевского дворца! За это должны руки рубить или вообще казнить!       – Он делал это, – с каким-то необъяснимым выражением лица ответил Иржи, – под влиянием множества тёмных артефактов, действующих в городе.       – На нём, – возразила Татуня, – должен был быть защитный амулет!       – В столице в отдельных местах было такое наложение артефактов, – он посмотрел на бренди в своём бокале, – что не спасали никакие амулеты. У меня защитный изготовлен на моей крови, то есть должен в принципе гасить все внешние воздействия. И то он давал пробои. А у Рудинека была стандартная глушилка, которая от того, что творилось в городе, не спасала. И это сильное смягчающее обстоятельство.       – Но это покушение на короля…       – Короля там не было, – покачал головой Горимир. – Если бы там был король, с Рудинеком разбирался бы не Сыскной приказ, а Королевский Суд. А раз дело было отдано Сыскному приказу, значит, во дворце посчитали, что это не покушение.       – Я разбирал его дело, – признался Иржи. – На отрубание руки оно не тянуло. Он догадался разыграть, что у него было помутнение рассудка и что он сам не понимает, зачем это делал. Поэтому отделался штрафом и плетьми. Хотя у меня был соблазн отправить его краевым в провинцию.       – В провинцию только неудачники едут, – пожала плечами Татуня.       Иржи тяжело посмотрел на неё:       – После событий последней седмицы я начал подумывать, не плюнуть ли мне на сыск и не уехать ли краевым хоть в то же Околье. Лазь по горам, бегай по болотам, дави нежить с нечистью – по сравнению с дерьмом, которое творится в столице, там благодать.       – Так что тебе мешает? – тихо спросила Энха, почувствовав, как сердце дало сбой.       Иржи – краевой маг Околья… Если так будет, можно… уезжать в Околье, жить там – и Иржи тоже там будет…       – Мне тут ещё не окончательно осточертело, – скривился Иржи, отпивая бренди. – Вот случится ещё седмица подобных гуляний – и, наверно, осточертеет.       – Ты же королевский маг, – наклонила голову Татуня. – Тебе надо не в глухомань ехать, а во дворец.       – Я там был, – скривился Иржи. – Тоже гадюшник тот ещё.       – Во дворце, – как-то неопределённо и обтекаемо согласился Горимир, – тоже… не всё идеально.       Татуня развернулась к нему:       – Но ты же не станешь утверждать, – воскликнула она, – что захолустное Околье, где даже краевой маг вынужден жить в простолюдинской мазанке, лучше дворца с его чистотой и удобствами!       Энха и Злобка посмотрели друг на друга, но говорить ничего не стали.       – В каждом месте, – снова неопределённо и обтекаемо ответил Горимир, – есть свои достоинства и недостатки.       Иржи большими глотками опорожнил бокал. Не морщась и не закусывая, словно там было не бренди, а компот.       – Ты пьян? – спросил его Мнишек.       Иржи с тоской помотал головой:       – Не берёт…       Они просидели так, разговаривая обо всём, до тех пор, пока на городской стене не протрубили вторую стражу. Выпили и наливку, и чай, съели и апельсины, и финики, и печенье, и хлеб с брусничным вареньем. Последний кусочек пастилы Горимир галантно поделил на три части между девушками, и третьекурсники, поблагодарив за чай, ушли. Горимир оставил Энхе свой герцогский бокал, объяснив, что у него таких много, а ей может пригодиться в следующий раз. Иржи остался сидеть в кресле с бокалом, на самом дне которого оставался последний глоток бренди. Взгляд его был какой-то совсем усталый и совершенно трезвый. Дече принёс воды, Энха и Злобка перемыли посуду, Дече унёс грязную воду, и Злобка вопросительно посмотрела на Энху, глазами показав на Иржи, который всё так же сидел в кресле с недопитым бокалом в руках. Энха чуть заметно покачала головой, и Злобка и Дече ушли.       Страшно оставаться с Иржи не было. И его насмешек она больше не боялась. Здесь, в столице, её ничего не держит. Просьбу Вито она выполнила – перечитала всё, что было по нечисти и низшим расам, и выписала всё, что могло им помочь. С надеждой поступить в университет пришлось расстаться. А делать артефакты по-эльфийски она сможет и в Околье – всё равно тыкаться придётся вслепую, подсказать ей никто не сможет. Только копии некоторых книг нужно найти или заказать. А Иржи…       Наверно, и он почувствовал её состояние. Или у него просто не было настроения насмехаться.       – Где вы были утром четвёртого дня? – абсолютно трезвым голосом спросил он, подняв на неё усталые глаза.       Энха, несколько озадаченная вопросом, принялась загибать пальцы.       – На Уасете, – ответила она, подсчитав.       Ей показалось, что нужно что-то вспомнить, что-то ему сказать… Но что?..       – Где этот ваш Уасет вообще находится?       Энха принесла сборник карт Моравы, осторожно полистала его толстые, местами мятые страницы, нашла лист, где были отрисованы Магьяра и Околье, и сунула Иржи.       – Вот, – показала она на значок, обозначающий эльфийские руины, – на самой границе Магьяры и Околья.       Он рассматривал карту долго, а Энха мучительно пыталась вспомнить, что же такое важное она забыла…       Иржи вздохнул:       – Утром четвёртого дня я видел над Окольем третий магический отсвет. Сейчас думаю, мог ли это я видеть вас.       Энха ойкнула.       – Когда мы шли по порталу, – вспомнила она, – перед тем, как выйти в Будаве, мы тоже видели третий магический отсвет! Он по силе был похож на отсвет Павко.       – Где? – Иржи поднял на неё трезвые глаза.       Она попыталась вспомнить. Но ей тогда было уже плохо, а Околье было искажено…       – Где-то в Вирейском уезде, – наконец предположила она.       Иржи нахмурился своим мыслям.       – Заброшенный хутор в шести часах от Вирейки, – снова спросил он. – Знаешь такой?       Она подумала и покачала головой:       – Я в тех краях бываю нечасто. Деревни знаю, а хутора – нет.       Иржи вздохнул – как-то устало и словно обречённо – вылил в себя остатки бренди из бокала, встал и пошёл из библиотеки, не шатаясь и почти естественной походкой. Энха невольно перевела дух, подождала, пока он выйдет, и достала из корзины пустую бутылку из-под бренди. Понюхала её, вылила себе на ладонь три оставшиеся капли и лизнула.       Язык тут же обожгло, да и острый карамельный запах не оставлял сомнений, что Иржи пил настоящее бренди, а не компот.       Она стянула с головы платок, потрогала влажные волосы на макушке. Желудок наполняла приятная сытость после двух дней скудной тюремной кормёжки, было тепло, а тело и волосы пахли мылом и травами, а не тараканами и отхожим ведром.       Только с уходом Иржи стало одиноко.       Она потушила магический светильник, присела около камина, в котором остались лишь одни угли, подбросила в него тонкое поленце, понаблюдала, как на нём неторопливо разгорается огонёк. Из щели под камином показался маленький сиреневый вырост, вслед за ним вылезла голова, похожая на бобриную, уже заметно обросшая шерстью. Голова поторчала над полом, пошевелила выростами, высунула из щели лапу, вторую, и штух перетёк по Энхиной ноге к ней на колени. Она погладила его по редкой ещё шёрстке, вычесала несколько чешуек и услышала шаги в коридоре.       И почему-то точно знала, что это возвращается Иржи.       Он постоял у входа, понаблюдал за замершей Энхой и штухом, затем запер дверь на засов и направился к камину. Сел на его бортик и притянул Энху к себе.       – Послушай, – как-то устало и отчаянно сказал он ей в шею, – когда ты следующий раз решишь шастать по порталам, скажи мне. Просто скажи.       Энха подумала. Представила, что она собралась в портал. Представила, что на это скажет Иржи. И помотала головой.       Иржи отстранился. Посмотрел на неё с каким-то безнадёжным отчаянием.       – Почему я у тебя в такой немилости? Почему ты готова пойти к Мнишеку, заплатить третьекурснику или четверокурснику, но ни за что не пойдёшь ко мне?       Энха посмотрела на него. Спрашивать, откуда он знает, что её вводили в портал некоторые студенты за два серебряных, она не стала.       – Потому что ты говоришь… много.       Выпила она всего ничего – много ли выпьешь, когда всего один кувшин наливки на шестерых? Но опьянение всё же чувствовалось, и из-за этого говорить было легче.       А ещё штух, распластавшийся у неё на коленях, распространял вокруг себя лёгкое фиолетовое сияние, которое… словно бы прикрывало её от Иржи.       – То есть я должен, – скривился он, – отрезать себе язык, чтобы заслужить твою благосклонность?       Нет, он всё же пьян. Потому что по трезвости он будет говорить… по-другому.       Энха помолчала, погладила штуха, понаблюдала, как от её ладони идёт едва заметный зелёно-молочный свет.       – Зачем тебе моя… благосклонность?       – Зачем? – в его взгляде появилась злость. – Мне казалось, что я и сказал, и показал это уже всеми способами, которые мог придумать. Или у вас в Околье за девушками ухаживают по-другому? Болотникам в ментальный плен кидают, на гоблинов вперёд себя отправляют?.. Так я не из Околья, я не приучен к вашим… методам!       Энха погладила штуха, понаблюдала, как зеленоватый свет от её ладони остаётся на шерстинках нечистика лёгкими искорками и растворяется в фиолетовом свете. Потом подняла глаза на Иржи.       – Мне с тобой тяжело, – призналась она. – Ты всегда насмехаешься. И когда ты приходишь, я всегда жду, когда ты опять начнёшь насмехаться. И не могу… расслабиться. Потому что жду неприятностей от тебя.       – Например? – обречённо спросил Иржи.       – Меня зовут Энха. Не Ханна. Я не люблю это имя. Ты это знаешь. И всё равно называешь.       – Да, называю, – процедил сквозь зубы Иржи. – Какие варианты ответа, почему?       – Чтобы показать свой статус, – пожала плечами Энха.       – Что? – опешил он.       – По реестрам я принадлежу к сословию селян, даже несмотря на то, что мои родители ремесленники. Твои родители и ты по реестрам – ремесленники. То есть я ниже тебя на ступень. Была раньше. Сейчас ты королевский маг, то есть ещё на одну ступень выше, и между нами сейчас две ступени. Ханка – это селянское имя. И ты меня так называешь, чтобы показать, что ты пан королевский маг, – в её голосе невольно прозвучала злость, – а я как была из низов, так там и осталась.       Иржи ошалело смотрел на неё.       – То есть ты воспринимаешь это так… – он без сил привалился к стенке камина. – А тебе не приходило в голову… А… Хорошо, а почему пани Збигнева тебя называет Ханичкой, ты не задумывалась?       – Она графиня, – Энха погладила штуха. – Я селянка. Она имеет право даже просто звать меня «Эй, ты».       Иржи застонал.       – А тебе не приходило в голову, что я никогда не думал про статус в реестрах? А думал о том, что имя Ханна можно менять. Ханичка, Хануся – и ещё десятком способов! А имя Энха я никак изменить не могу! Я, бл*дь, ласково сказать не могу! Энха и всё! Как кличка собаки.       – Энха – моё имя, – сквозь зубы с расстановкой просветила она его. – Меня так зовут. В храмовой книге, где меня записали, когда я родилась, я не Энханна. Я Энех. Это магьярское имя. И я ни с какого бока не Ханна.       Иржи привалился затылком к стенке камина, удержавшись от того, чтобы не побиться об неё головой покрепче.       – Хорошо, – не открывая глаз, согласился он. – Я понял. Энха. Дальше? Чего я тебе ещё не того говорил?       Она погладила штуха. Его фиолетовое свечение и её зелёное сливались в переливающийся поток. Энха ткнула его пальцем, он задвигался.       Можно было сказать, что он постоянно тычет ей, что она не маг. Но… Но это было слишком личным. Слишком глубоким и слишком болезненным, чтобы выносить на поверхность.       Видимо, она молчала слишком долго, и Иржи потерял терпение. Или просто решил перевести тему.       – Ты мой защитный амулет в портал не надела принципиально? – спросил он.       – Да, – не стала скрывать она. – Потому что не верю тебе.       – Когда я тебя обманывал?       – Когда подарил мне «защитный» амулет, после которого я покрылась пупырышками. Я, может, и наивная провинциалка, но на своих ошибках учиться умею.       – Мне казалось, – Иржи посмотрел на неё обречённо, – что мы тогда поквитались друг с другом. И ты осталась в выигрыше, если ты не в курсе. Твои зелёные пупырышки прошли бесследно, а у меня рука, которую ты мне тогда сломала, до сих пор болит на каждое изменение погоды.       Энха посмотрела на него.       – Ты обманул один раз, – пояснила она. – Ты можешь обмануть и второй.       – Я это понял, – устало покивал он. – И то, что ты никогда не ешь того, что я приношу – это тоже ждёшь, что я туда подсыплю яд?       Она пожала плечами:       – Ты приносишь это пани Збигневе. Если я попрошу у неё, ты начнёшь насмехаться.       Взгляд Иржи стал отчаянно болезненным.       – И тебе не пришло в голову, что все вкусности я приносил тебе?       Она скривила губы в невесёлой усмешке:       – Ты приходил к пани Збигневе. И разговаривал с ней. И вкусности приносил ей. Я нужна была только заварить чай, потому что пани Збигневе тяжело ходить.       Он застонал.       – Почему с тобой так тяжело? – обречённо посмотрел он на неё. – Почему ни с кем у меня не возникает столько проблем, сколько с тобой на самом ровном месте? Мне казалось, что всё прозрачно и очевидно! Почему самые обыкновенные… вещи ты воспринимаешь в перевёрнутом виде? Энха, мне делать наоборот, чтобы ты понимала так, как надо?!       Штух пошевелил выростами, вытянул лапу, потрогал ногу Иржи и перетёк к нему. Иржи отрешённо посмотрел на коричневый комочек у себя на коленях.       – Я приношу тебе вкусности – а ты думаешь, что я приношу их пани Збигневе. Я делаю тебе защитный амулет – ты считаешь, что я хочу причинить тебе вред. Я называю тебя Ханичкой – ты воспринимаешь это как унижение. Я защищаю тебя от нечисти – ты обижаешься… Я должен, – устало спросил он, – отправлять тебя на гоблинов, а сам сидеть в сторонке? Оставлять тебя на съедение болотнику, а потом смотреть, как ты полдня ни на что не реагируешь? Тихо спать, когда тебя ментально жрёт нечисть?       Она фаталистично смотрела на него.       – Это Околье, – пожала она плечами.       – Да, – вспылил он, – Околье! Чуть что – «это Околье»! Но это там – Околье. А здесь – Морава. Здесь Морава, Энха! Я был в Околье, я убедился, что там всё с ног на голову. Что отправить девку на приманку упырю – это в порядке вещей. Выйти против ушлёпка с одной лишь совней или рогатиной – это сплошь и рядом. И не просить помощи, когда жрёт нечисть – это нормально. Я понимаю, что не просят помощи, потому что зачастую не у кого просить. Но если рядом маг, который может убить эту нечисть… Почему о том, что тебя ночью жрал хаттат, я узнал только утром? Или ты думала, что я вместо хаттата убью тебя?       – Нет, – ответила она. – Просто ты потом долго напоминал бы мне это. Что ты можешь убить его, а я нет. Что ты маг, а я нет.       Он застонал.       – То есть когда тебя полночи ментально жрёт хаттат – это не так страшно, как несколько моих слов? Когда на тебя нападает ушлёпок – это меньшее зло, чем опять же несколько моих слов?       – Да, – призналась она.       И даже самой как-то стало легче и понятнее. Она не Иржи боится. Она боится только его слов…       – Но над чем мне насмехаться? – вскричал он. – Что я убил нечисть? Что защищал тебя?       – Да. Что ты всё можешь, а я – нет. Что ты маг, а я нет. Ты мне всё время это напоминаешь. Как тогда, когда в Околье мы почуяли гоблинов. Татуню ты уважаешь, поэтому хотел, чтобы она пошла на гоблинов. А я не маг, и для тебя… существо низшего сорта.       Иржи взвыл:       – А ты не подумала, что как раз на твою Татуню мне плевать далеко и глубоко? Ранят её, подохнет она – мне плевать. А на тебя не плевать. Я мужчина, бл*дь, и это нормальный мужской инстинкт – защищать любимую девушку! Может, у вас в Околье по-другому, может, у вас признаться в любви – это послать девку на гоблинов или нечисть! Отправил одну сражаться против шайки гоблинов – значит, любит. Но здесь не Околье и я не из Околья! Я не могу так! Я буду защищать тебя до последнего – я не могу по-другому! Тем более тогда ты была после болотника и на реальность реагировала плохо. Я тогда, мать твою, не видел никого и ничего кроме тебя! Ударь мне тогда кто в спину или даже в бок – я не среагировал бы!       Штух на его коленях вытянул из себя длинную лапу и обвил ею его ногу. Вокруг него струилось фиолетовое сияние.       – Я с детства была приманкой для нежити, – помолчав, сказала Энха. – Я в школе ещё не училась, меня начали брать на упырей и болотников. Потому что на меня клевали всегда, и я умела долго не поддаваться ментальному плену. И за мной нежить плохо чует охотников. Потому что часто бывает, что приманка не прикрывает своим менталом охотников, и нежить срывает захват и уходит. И с гоблинами и нечистью тоже так – они не чуют за мной охотников. А потом мы с Вито стали ходить. Он не может изготавливать магические манки, а покупать их – денег не напасёшься. И я, – она пожала плечами, – я привыкла всегда идти впереди охотников.       Иржи посмотрел на неё долгим безнадёжным взглядом. Потом закрыл глаза и прислонился затылком к каминной стенке. Штух на его коленях кружил фиолетовые волны, вбирая в себя зелёное сияние Иржи.       И то ли это была игра света и тени, то ли, просто казалось в темноте и в неверном отблеске огня, но было видно, как под его глазами залегли глубокие тёмные тени, что щёки впали, и весь его вид – усталый и больной.       И сразу вспомнилось, как он лежал на операционном столе со страшной гноящейся раной в боку – неподвижный и такой же усталый. Энха почувствовала, как у неё защемило сердце, захотелось то ли сказать ему что-нибудь ласковое, то ли обнять его. Но сказать – она не знала, что говорить, да и понимала, что стоит будет ей открыть рот, как она забудет все слова. А обнять…       Страшно. Потому что после такого он точно отпустит колкость, которую слышать не хотелось. После которой она точно соберёт вещи и уедет в Околье…       – Хорошо, – всё так же устало, но неожиданно почти спокойно произнёс он, открывая глаза. – Про нежить и приманку я понял. Вместо того, чтобы в детстве бегать с мальчишками, ты бегала с нечистью. А она… ничему хорошему не научит. Но попросить меня прибить нечисть, если я рядом, можно же?       – Ты будешь насмехаться, – напомнила ему Энха. – Тыкать мне, что я не маг.       – Да, – Иржи уловил суть. – Самое страшное – это мои слова. Я это понял… Энха, послушай, давай… Я обещаю придерживать язык, а ты ну хоть как-нибудь давай мне понять, что считаешь, что я сказал что-то не то. Я не умею читать мысли и считывать эмоции. А носить с собой постоянно артефакт для их считывания, или самому развивать эмпатический дар – я стану истеричкой, как тот Божек… Энха, если ты не можешь сказать, то покажи хоть как-нибудь, что не так.       Энха смотрела на него. Хотелось по привычке покачать головой и уйти в глухой отказ, но… Но сейчас они словно оба стояли на узкой зыбкой гати. Одно неверное движение – и они оба сорвутся в трясину. Иржи сделал шаг вперёд. И она…       Она может не пойти навстречу. Может дать волю страху и уйти. Но…       Она медленно, через силу преодолевая привычный страх, кивнула.       Дать сейчас волю страху – это сделать шаг назад. И сорваться с гати…       Иржи протянул к ней руку и привлёк её к себе. Энха уткнулась лицом ему в грудь. Штух перетёк с его колен на пол, прошёл пару шагов и втянулся в понравившуюся ему щель.       – Он как-то влияет эмпатически? – устало спросил Иржи, проводив его взглядом.       – Не совсем, – уточнила Энха, тоже наблюдая, как из щели остаётся торчать один лишь хвост и чувствуя руки Иржи у себя на спине и затылке. – Он питается эмоциями. Он поел сначала меня, потом пошёл есть тебя. Так любая нечисть делает. Только прирученная нечисть может забирать те эмоции, которые ест. А неприрученная не забирает, только ест.       Иржи не ответил. Помолчал, глядя на маленькие язычки пламени в камине, затем попросил:       – Энха, обещай, что когда полезешь в портал, наденешь мой амулет. Я клянусь, там нет ненужных сюрпризов. Потому что я… Я не хочу пережить ещё раз то, что я пережил, когда узнал, что вы все вошли в портал без защитных амулетов и нигде не вышли.       Энха понаблюдала, как в щели исчезает плоский длинный хвост. И заставила себя кивнуть. Далеко на ратуше часы пробили четвёртый час ночи.       – Пошли спать, – тяжело предложил Иржи.       Энха напряжённо посмотрела на него. Помечтать под Ярилко Мочика о постельных утехах с Иржи она любила. Но одна лишь мысль о том, что это сейчас будет в реальности, вызывала не желание, а страх.       – Не бойся, – хмуро и устало ответил он, правильно оценив её взгляд. – Не трону. Не в состоянии, – очень неохотно признался он.       Он тяжело поднялся по лестнице, крепко держась за перила, и добрался до её комнаты, заметно придерживаясь за двери и стены. Хотя говорил-то он совершенно трезвым голосом, и взгляд был тоже трезвым. В комнате он рухнул на её кровать, стянул сапоги и сюрко и, как был в котте и штанах, залез под одеяло. Энха неуверенно потопталась, но раздеваться перед Иржи… К тому же он-то одет… Поэтому она тоже только разулась, заплела косу и, робея, забралась к нему тоже в верхних штанах и котте. Иржи притянул её к себе, накрыл одеялом и почти сразу же захрапел.       Энха думала, что не уснёт долго, однако две предыдущие тюремные холодные ночи сказались: стоило ей закрыть глаза, как она почувствовала, что мысли в голове начинают путаться. Она попыталась подумать о том, как будет утром смотреть в глаза Иржи, однако эта мысль сразу же забылась. Подумала, что надо подумать, какой эльфийский артефакт она будет делать следующим, но тоже уснула.