Магия эльфов

      Нечисть пёрла на Околье. Не так чтобы совсем массово – всё же и амулет Шу, и шлем Гереха, и диадема Сехмет, и акерау, и четвёрка сетехов своё дело делали, прореживали нечисть, но и не полностью, часть тварей прорывалась. Днями они сжималась до размеров сливы, втискивались в малейшие щели и пережидали в них светлое время, а с наступлением вечера разворачивались в саженных тварей и шли, чуя отдалённый человеческий ментал. Человек проходил расстояние от Маяка до Вселово или Сопвишек за день, нечисти на это могло потребоваться и полмесяца. Но она всё равно доходила…       А ещё оживилась прореха на Невежьей пустоши между владениями баронов Вито и Благомила. Больше не стала, но с приходом весны нечисть оттуда повалила куда как активнее. То же самое наблюдалось и в болотах южнее Городища.       Для прорехи на Невежьей пустоши Энха вырезала акерау – его одного было достаточно – а вот для прорехи на Маяке пришлось думать. Сетехи там выдыхались за месяц, хотя действовали эффективно, ничего не скажешь, нечисть убивали десятками за ночь. Она вырезала жезл Мефдет, но оказалось, что он, с совершенно другими рунами, действует аналогично сетехам. Потом Вито попросил её ещё раз сделать амулет Шу – тот самый, которого нечисть панически боялась и обходила прямо в пропасть – в одном месте на Маяке было эффективнее установить именно его. Однако возникла проблема, где добыть самшит – в Околье аристократы разведением оранжерей с редкими породами растений не баловались, в диком виде он не рос, а менять на какую-нибудь другую породу дерева – сработает ли?       Энха и Вито полазили по сказаниям и справочникам эльфийских древностей и присмотрели посох Хеха, который, судя и по рунам, и по тому, как он использовался в сказаниях, действовал примерно так же, как и амулет Шу – то есть создавал магическую пустоту. Для его изготовления требовалась акация – она была нечастым растением окольских лесов, но всё же встречалась.       Ближайшие заросли акации обнаружились на окраине Невежьей пустоши. Энха, порядком оцарапавшись, вырубила подходящий по размеру ствол, очистила его от коры, придала форму, близкую к жезлу, чтобы потом меньше резать, уселась тут же на траву и принялась спирально наполнять его магией.       Превратить заготовку в нерех-камень получилось без особых проблем: пульсировать магией требовалось на каждое третье сердцебиение, это было частовато, приходилось делать перерывы, чтобы отдохнуть, но в целом не сложно. А вот когда она взялась вырезать по камню руны, столкнулась с той же проблемой, что и при изготовлении амулета Шу – размягчать нерех-камень приходилось очень плотным потоком магии, настолько, что Энха чувствовала, как ей самой становится тяжело от такой плотности. А к тому же жезл был не в пример больше амулета Шу, так что только на резьбу ушло пять дней с перерывами, и к концу она чувствовала себя так, словно эти пять дней она без сна и отдыха таскала брёвна с просеки и назад. Хорошо хоть, что оживлять его не требовалось, он уже был живой.       – Сетх, – Вито положил свою узкую ладонь ей на лоб, – не твой бог. Хех и Шу, похоже, ещё более не твои боги.       – Это изначальные боги, – Энха приняла от служанки чашку горячего сладкого кофе, устало откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. – Жрецы говорят, что их магия была тяжела даже для простых богов.       А в перерывах, когда она не была занята артефактами, приходили мысли об Иржи. То горькие, что жёны едут за мужьями, а не наоборот, и что у Иржи в столице интересная и хорошо оплачиваемая работа. То вдруг прорывалась отчаянная надежда, когда она вспоминала, что он… хотя бы допускал, что может приехать в Околье. Потом надежда опять сменялась тоской и пустотой, и Энха поспешно бросалась вырезать очередной артефакт, чтобы хоть какое-то время не думать о том, что надеяться… не стоит…       В Драконьих горах светило солнце, цвели редкие первоцветы и мать-и-мачеха, изредка попадавшиеся среди голых скал, везде заливались птицы, а вот на широком курумнике у самого подножия Маяка, где стояла плотная фиолетовая пелена тёмной магии, Энха и Вито обнаружили старое кострище.       Кому здесь понадобилось разводить костёр? Ладно бы на Маяке рядом с «постоялым двором», но у подножия? Ведь чтобы развести здесь огонь, нужно нести с собой дрова с расстояния в дневной переход, потому что здесь нет ни кустарников, ни карлушки, ни даже сухого помёта животных, который можно использовать для топлива.       Вито присел перед кострищем, потрогал золу. Она была холодной, а не прогоревшие до конца уголья говорили о том, что жгли здесь дрова, а не кизяк. Кроме этого Вито выгреб из золы горстку странных косточек: небольших, по размеру как кошачьих, но непропорционально толстых.       – Это кости гоблинского детёныша, – озадаченно определил Вито.       Гоблины нередко убивали своих детёнышей, чтобы съесть, но делали это зимой, когда голодно и нет еды. Но они съедали вместе с костями, а здесь кости на месте. И своих умерших они не хоронили и тем более не сжигали, а тоже съедали.       – Я читала, – вдруг вспомнила Энха, почувствовав холодок на сердце, – что когда шаманы шаманят на войну, они приносят в жертву своего детёныша.       Читала она это в библиотечной книге, степень правдивости которой была неизвестна. Но проверить стоило.       Они посмотрели на солнце, уже клонящееся к западу, на заброшенный форт на перевале, ведущем в Гоблинскую пустошь – он частично был виден в просветах между гор – но было понятно, что за сегодня они дойти туда не успеют.       – Поднимаемся на Маяк, – подытожил Вито. – На перевал пойдём завтра.       На Маяке гуляли холодные ветры и местами ещё лежал снег – почерневший и заветренный до состояния камня. С южного склона стекал узенький бурный ручеёк.       Прореха по-прежнему висела длинной размытостью густого фиолетового цвета над расселиной и руинами на западном склоне, но вроде как не стала ни больше, ни меньше. Повсюду виднелись высохшая слизь, следы пузырей, беловатая пена, куски щупалец, Вито улавливал и затаившуюся нечисть, сжавшуюся до размеров яблока и забившуюся во все щели. Её было несколько меньше, чем прошлый раз.       Прореха остановилась в росте, нечисти стало меньше, пусть и не намного. Это говорит о том, что эльфийские артефакты если пока и не улучшили ситуацию, то хотя бы не дают ей ухудшаться. А это уже хорошо.       На вершине они в первую очередь пошли проверять артефакты, установленные там прошлые разы. Диадема Сехмет, закреплённая на крыше «постоялого двора», полностью очистила его от тёмной магии. Ещё сажени на две от очищенного места фиолетовая завеса была гораздо светлее, чем в остальных местах. А вот шлем Гереха, водружённый на надломленную колонну, наоборот, словно бы концентрировал вокруг себя тёмную магию. Энха сначала испугалась, что он создаёт её вокруг себя, но, присмотревшись, увидела едва заметные тонкие фиолетовые потоки, тянущиеся со всех сторон к этому шлему.       – Втягивает в себя тёмную магию, – сделал вывод Вито. – И судя по тому, – он снял шлем, заглянул в него и пощупал магически, – что в нём избытка тёмной магии нет, выдавливает её назад в мир демонов.       Солнце клонилось к закату, северный ветер становился пронизывающим. Прореха лежала перед ними длинная, узкая, вытянувшаяся вдоль расселины, со всех сторон её окружали руины стен, обвалившиеся здания из фигурных эльфийских блоков. Энха впервые подумала, что, может быть, и формы блоков такие неспроста – может быть, каждый блок при изготовлении напитывали магией, и такая форма лучше держала определённый тип магии…       У эльфов все города были магическими. Но и это не спасло их расу от гибели…       Но тогда и прорех было многократно больше. Древние эльфийские сказания и сохранившиеся человеческие летописи рассказывали о том, что прорех тогда было, как деревьев в лесу. И эльфы смогли продержаться двести лет, прежде чем их раса угасла.       Эльфов было много, а она, Энха, одна. Но тогда и прорех было много, а здесь всего одна. То есть, конечно, не одна, но те, которые на Невежьей пустоши и на болотах поймы Донавы – они пока не представляют такой опасности. Так неужели она ничего не сможет сделать всего с одной прорехой? Тем более что вся природа здесь на стороне людей. Горы, скалы и пропасти убивают часть нечисти. Светлая эльфийская магия, пусть и остаточная, губит ещё часть. Ей, Энхе, остаётся не так уж и много.       Несколько сетехов и жезл Мефдет погубят ещё часть. Несколько акерау прикроют прореху хотя бы до того уровня, что часть крупной нечисти сквозь неё пролезть не сможет. Диадема Сехмет немного залечит завесу пространства. Шлем Гереха выдавит часть тёмной магии назад в мир демонов. А есть ещё сотни других артефактов, до которых у Энхи ещё не дошли руки. Может, это сдержит не всю нечисть, но её станет намного меньше. И в Околье можно будет жить… не спокойно, нет, о спокойствии здесь вообще можно не мечтать. Но жить так, как раньше – это тоже много стоит…       Вито тронул её за плечо и показал вниз. Далеко между соседними скалистыми горами виднелась часть тропы, ведущей из Вселово, и на ней можно было рассмотреть одинокого путника.       Энха и Вито глянули на закатное небо, затем на путника. Чтобы добраться до Маяка, ему нужно будет обогнуть гору. И если идти очень быстро и, где позволяет земля, переходить на бег, то в сумерках он сюда успеет.       – Пойдём посмотрим амулет Шу, – предложил Вито.       Он был вставлен в трещину между блоками, и вокруг него не было никакой магии – ни фиолетовой тёмной, ни зелёной светлой. И не было ни травинки. На четыре сажени вокруг него простиралось голое безжизненное пространство.       Пока стояла зима и лежал снег, этого видно не было. А сейчас вся вершина зеленела молодой травой, а вокруг амулета Шу – как потравой вытравлено.       Энха посмотрела на посох Хеха в своей руке. На пятно вытравленной земли вокруг амулета Шуха.       – Они убивают природу? – тяжело спросила она.       Что она выберет? Убитую на четыре сажени природу и гору мёртвой нежити под обрывом – или живую природу и живую же нечисть?       Ответ был очевиден.       – Я думаю, – отозвался Вито, тоже рассматривая мёртвый круг, – амулет Шу не убивает. Растениям помимо солнца, воды и почвы нужна и природная магия – без неё они гибнут. А амулет Шу отталкивает магию от себя. Всю магию. Потому-то нечисть обходит его – потому что не видит, не слышит, не обоняет. Да ей и нечем, в общем-то – она ориентируется только на магию. А амулет Шу и, похоже, посох Хеха убирают от себя всю магию… Представь, сестрёнка, что ты внезапно попадаешь в место, где ты полностью слепнешь, глохнешь и перестаёшь осязать. Видимо, нечисть ощущает нечто подобное, когда оказывается под воздействием амулета Шу. Поэтому и сторонится этого места.       Энха смотрела, как Вито устанавливает посох Хеха невдалеке от прорехи, понаблюдала, как вокруг него медленно пропадает магия: сначала тёмная, затем и едва заметная светлая. Начало смеркаться, обострившееся чувство пространства уловило вокруг нечисть, ещё сидевшую по всем щелям и не развернувшуюся в саженных тварей.       Путник уже начал подъём по склону, было видно, что он почти бежал. Холодный северный ветер крепчал, Энха и Вито надели сюрко. А когда они уже шли к «постоялому двору», то увидели, что путнику наперерез метнулся ушлёпок. А в следующее мгновение этот ушлёпок полыхнул огнём.       Энха и Вито насторожились. Мало ли к ним пожаловал тот самый неведомый окольский маг, изготавливавший щуркинские артефакты? Вито сотворил магическую линзу, посмотрел через неё и внезапно усмехнулся – несколько ехидно и удивлённо.       – Иржи? – с отчаянной надеждой спросила Энха, почувствовав, как заколотилось сердце.       – Пошли на «постоялый двор», – кивнул Вито, рассеивая линзу. – Твой королевский маг доберётся и сам.       Иржи добежал до «постоялого двора» уже в густых синих сумерках. Вито втянул его через пролом в полу, Энха заложила проход блоками.       – Это была хорошая… пробежка, – Иржи, хватая ртом воздух, повалился на холодный каменный пол.       – Надо было на Крапивнике ночевать, – серьёзно покачал головой Вито.       – Я боялся разминуться с вами, – он не без труда сел, снял с пояса флягу и сделал несколько глотков. – Я приехал в Крутицу, – он вытер рот тыльной стороной ладони, – сегодня утром. Вчера немного не успел, ночевал в какой-то деревне… Мать вашу, я за ночь десятка два тварей упокоил, и на живую вененку первый раз в жизни посмотрел. Я уже не удивлюсь, если в следующий свой приезд на хаттата снова наткнусь, а то и на легендарного богоглота… Приезжаю в Крутицу – думал, встретят с распростёртыми объятья, а меня «обрадовали», что хозяева ранним утром изволили отбыть на Маяк. Вот я и решил, что успею догнать вас. Меня Гонко до слияния Огже и Инны довёл, а потом ткнул пальцем, мол, шуруй туда… Ну я и пошёл… А нечисть тут совсем обнаглела, хочу вам сказать, чихать хотела, что у меня защитный амулет… Гоблины тоже оборзели…       – Гоблины? – насторожились Энха и Вито.       Он кивнул:       – Я с дороги сбился, взял, как потом понял, западнее и вышел на тропу, что из Вселово ведёт. И наткнулся на четверых. И они на меня все четверо и набросились. И отправились к своим богам, или куда там гоблины после смерти идут?       Вито и Энха тревожно посмотрели друг на друга. Гоблины обычно на мужчину и к тому же мага не нападают – они прекрасно чуют, кто беззащитен, а кто может дать отпор. А здесь набросились на мага?       Это скорее всего говорит о том, что они попадали в место, где наложились их шаманская магия и тёмная. А это значит, что перед выходом из Гоблинской долины их обработал шаман. А это значит, что это не просто собрался молодняк пограбить людей и полакомиться человечиной, а нечто посерьёзнее. А если ещё вспомнить кострище на курумнике с костями гоблинского детёныша… Не шаманили ли гоблины прямо здесь?       – Мы завтра идём к Гоблинской пустоши, – Энха вынула из заплечного мешка хлеб с сыром и мясом и подала Вито.       – Ты какими судьбами-то? – спросил он, поправляя ломоть сыра на хлебе.       – Да в гости просто решил заглянуть, – признался Иржи, тоже беря у Энхи хлеб с сыром и мясом. – Решил, перебьются пару дней без меня. Твоя ж сестра уехала и даже не попрощалась.       – Тебя не было, – она посмотрела на него. – Я заходила. А пан Вродек требовал… освободить место.       Иржи поехал через всё Околье… к ней? Вот просто так взял и приехал? Более того – один пошёл по бездорожью через Драконьи горы?..       – За ключи от библиотеки, – усмехнулся Иржи, садясь рядом с ней на тюфяк и откусывая кусок хлеба, – спасибо. Правда, теперь они мне без толку, потому что пан Вродек вынужден был взламывать дверь библиотеки, когда его любовница… то есть новая библиотекарь не смогла попасть внутрь. После этого пришлось менять замок.       Энха ухмыльнулась:       – И как новая библиотекарь работает?       – «Работает» она, – с сарказмом отозвался Иржи, – в постели пана Вродека. В библиотеку я три раза ходил и ни разу её там не застал. Студенты говорят то же самое – в библиотеке её видели только один раз, и она без понятия, где какие книги. Кто-то, кто очень хотел учиться, уже вскрыл дверь и, возможно, снёс несколько книг. За возврат не ручаюсь.       Энха пожала плечами. Невозврат книг её уже не интересовал. Чем больше не вернут студенты, тем больше проблем будет пану Вродеку и его любовнице.       Постепенно темнело, вокруг шуршала нечисть, путники сидели на тюфяках и неторопливо жевали свой поздний ужин, а Иржи рассказывал про события в столице. Про графа Понятко, который устроил обе прорехи в университете, про то, как бежал и как погиб. Как ради одного человека был уничтожен кортеж из двадцати человек. И что имени мага, изготавливавшего щуркинские артефакты, они так и не узнали.       Но граф Понятко оговорился, что их изготовлением занимается его бывший однокурсник, в своё время исключённый после первого курса за неперспективностью. А среди его однокурсников был Божек из Злинки. И за два дня до того, как граф получил последнюю партию щуркинских артефактов, Божек пришёл к столице.       – Наш Божек делает щуркинские артефакты? – опешил Вито.       – Думаю, что нет, – признал Иржи, неторопливо прожевав кусок холодного мяса. – Скорее всего, он просто связной, но зачем-то говорит, что маг. Улики против него все косвенные, а к тому же, – он скривился, – ещё никогда ни один маг с малым захватом магии не смог изготовить сильный артефакт. Сила артефакта напрямую зависит от дисперсности.       Энха не удержалась и посмотрела на Вито, встретившись с ним взглядом. Она могла бы поспорить с этим утверждением, но…       Нет, когда-нибудь потом. Покажет ему какой-нибудь сетех и посмотрит на его рожу.       Но всё же… Она, Энха изготавливает эльфийские артефакты, и они очень мелкодисперсные. Но действуют сильно и незаметно. Щуркинские артефакты, Иржи рассказывал, тоже действуют сильно и незаметно. Чем более мелкодисперсный артефакт, тем сложнее заметить его воздействие – это общеизвестно. Но тем и слабее он должен действовать. Но эльфийские артефакты действуют сильно. И щуркинские тоже.       Может, их изготавливают одним способом? Создать артефакт на лазурите, подавая магию потоком, можно – Энха так делала, её первые светилка и грелка наполнены именно так. Но она на лазуритах вырезала руны физически, а на щуркинских они впечатаны магически. Когда они с Дече готовили взрывалку для Рудинека, она пробовала удерживать руну на потоке и вливать её потоком. Для этого нужен был поток очень большой плотности, с которым работать было тяжело, но тем не менее руна держалась на потоке. За лазурит, правда, не цеплялась, но Энха ещё не все варианты испробовала.       К тому же если не получается у Энхи, это не значит, что не получится у кого-то другого, который смог додуматься до того, чего не додумалась она.       Мог ли Божек додуматься, как вливать в лазурит руну потоком?       Мог, почему нет?       Надо будет, вернувшись в Крутицу, найти время и всё же попробовать вливать руны потоком. В столице у неё это не получилось, надо посмотреть, что можно поменять…       – Это тот самый артефакт, – внезапно спросил Иржи, чуть сжимая руку Энхи своей рукой, – что ты применила в прорехе в университете?       Энха не без труда вынырнула из собственных размышлений и не сразу сообразила, что он имеет в виду диадему Сехмет, из-за которой на «постоялом дворе» не было ни тени тёмной магии.       – Тот самый, – подтвердила она, бросив взгляд на Вито.       – Что всё-таки за он?       – Экспериментальный, – ответил вместо Энхи Вито, правильно истолковав взгляд сестры. – Говорить что-то большее я пока не готов, потому что артефакт не проверен до конца.       Иржи искоса глянул на него, потом на Энху, но говорить ничего не стал.       Путь к Гоблинской пустоши проходил по узкой и относительно ровной долине без ущелий и непреодолимых скал, и до заброшенного форта на перевале путники добрались поздним утром, когда солнце уже стояло высоко. Массивный каменный форт с рухнувшей башней и частично обвалившейся восточной стеной никаких ненужных сюрпризов не преподнёс: во внутреннем дворе виднелись следы старых кострищ, которые жгли, похоже, ещё до зимы, валялись кости горных козлов и баранов, нашлись и обглоданные кости гоблинов – но это были обычные находки. А вот когда путники начали подъём на гору, что возвышалась на восток от форта, то даже не добравшись до Северного Балкона – выступа, с которого в хорошую погоду можно было увидеть всю Гоблинскую пустошь на сотню вёрст – Энха и Вито заметили перемены.       Даже со склона, там, где относительно пологий подъём сменялся скалами, уже можно было рассмотреть, что таборы, обычно стоявшие в нескольких вёрстах друг от друга, сейчас располагаются компактными группами. Когда путники забрались ещё выше, то с помощью магических линз определили, что таборы стоят кланами, но кланов, которых всегда было восемь, сейчас насчитывалось только семь.       – Всё плохо? – уточнил Иржи, глядя на мрачные лица Вито и Энхи.       Вито нахмурился, но всё же неопределённо пожал плечами:       – Сказать однозначно нельзя. Таборы обычно стоят изолированно друг от друга, у каждого своя территория, которую они охраняют. Собираться они могут по нескольким причинам. Во-первых, брачный обмен, когда самок, достигших брачного возраста, передают в другой клан. Во-вторых, делёжка территории. Ну и в-третьих, война: или друг с другом, или против людей.       – Здесь нет клана Круглого Червя, – заметила Энха. – А это самый миролюбивый клан. Они когда приходят в Околье, редко на людей нападают, только скотину бьют.       – Поэтому, – кивнул Вито, – скорее всего, здесь вопрос войны. Но когда собирается война, шаманы начинают шаманить, а для этого разводят костры. Сейчас костра ни одного не горит. Но это ещё ничего не значит.       – Могли, – подтвердила Энха, – ещё дров не насобирать. Гоблины их из Околья приносят.       Они, страдая от одышки и холода, поднялись на Северный Балкон и определили, что восьмого недостающего клана во всей пустоши нет, и территория, которую он занимал, пуста. Не видно было и больших запасов дров на территориях остальных кланов. Самки и детёныши занимались своими повседневными делами, самцы тоже. Явных признаков того, что они собираются воевать, не было. По крайней мере, пока.       Вернее, друг с другом пусть воюют, как говорится: баба с воза – коню легче. Перебьют друг друга – людям меньше проблем. Главное, чтобы на людей не пошли.       – Войтов Вселово и Сопвишек, – Вито поёжился от холода и глянул на солнце, уже клонящееся к западу, – нужно предупредить. Чтобы если вдруг – были наготове.       Энха проводила Иржи до Городища. Выехав из Крутицы по утреннему сумраку, и идя большую часть дороги рысью, они доехали до столицы ещё засветло, когда солнце только коснулось своим краем дальнего леса. Портальная арка из резного песчаника стояла посреди пустоши, обильно цветущей жёлтыми одуванчиками, над головой висело голубое небо, уже начавшее бледнеть, тёплый ветер нёс ароматы леса и трав.       – В столице что-то творится, – неохотно заговорил Иржи, когда они неторопливо двинулись в сторону портала, приминая высокую сочную траву. – На поверхности вроде тихо, а такое… ощущение, что кто-то что-то мутит.       – Опять прореха? – поёжилась Энха.       Он чуть сильнее сжал её руку своей рукой.       – Я не удивлюсь. Но, знаешь, прореха посреди столицы – не самое худшее. Заперся в доме – и сиди спокойно. Если, конечно, дом не попал в саму прореху… После последней прорехи трупов было гораздо меньше, чем после того, как столица седмицу гуляла, отмечая рождение принца. Знать тогда делила власть: с помощью щуркинских артефактов поднимала людей на то, чтобы громить ремесленников, работающих на конкурентов. А потом, через несколько дней, уже и артефакты были не нужны – от избыточного воздействия начался сдвиг в мозгах, агрессия – и люди уже громили просто так кого попало… Через две седмицы будет годовщина коронации…       – И тоже гуляния на седмицу? – похолодела Энха, вспомнив, что эта годовщина коронации всегда в начале лета празднуется.       – Всегда гуляли седмицу, – криво подтвердил Иржи. – И вряд ли король согласится сократить. На гуляниях в честь рождения принца творилось демон знает что, и он не сократил ни на день, а на коронацию и подавно… Хотя, я сейчас подумал, – помолчав, признался он. – Может, дворец был заинтересован в беспорядках и тоже под шумок проворачивал свои делишки.       Энхе стало неуютно и противно. Ради собственной выгоды попустительствовать тому, чтобы страдали и гибли люди…       – И если дворец, – закончил Иржи совсем уж угрюмо, – и в этот раз будет заинтересован в беспорядках – а чем больше я думаю над этим, тем больше мне кажется, что он и будет заинтересован – то придётся ожидать примерно того же, что и на прошлых гуляниях. Если не хуже.       Энха посмотрела вокруг. На тёплое солнце, уже коснувшееся леса, на высокое голубое небо, на цветущие одуванчики, на кромку леса вдалеке. Вспомнила пожарища и грязь столицы после гуляний…       Здесь люди гибнут от нечисти и гоблинов – а там от собственной алчности…       Они дошли до портала – рунной арки из песчаника на постаменте, внутри которой светился тусклый сиреневый туман. Вокруг колыхалось под тёплым ветром море жёлтых одуванчиков. Иржи смотрел на эти одуванчики, Энха смотрела на Иржи, на ровно подстриженные тёмные волосы, на гладко выбритое по столичной моде лицо, и внезапно подумала, что ему не идёт бритое лицо. Модно, но… ему не идёт.       – Тебе не идёт когда ты бритый, – внезапно даже для самой себя сказала она.       Он повернул к ней голову.       – Выходи за меня замуж, – предложил он; глаза у него были шальные, словно он тоже говорит это неожиданно для самого себя. – Специально ради тебя отпущу бороду.       Сердце бухнуло в груди, кровь бросилась в голову. Первым порывом, вбитым в себя годами, было или покачать головой, или проигнорировать. Она даже рефлекторно повернула уже голову к плечу, но усилием воли заставила себя не продолжать движение и сделать вид, что она просто смотрит на одуванчики.       – Я не смогу жить в столице, – помолчав, ответила она, когда почувствовала, что сможет сказать так, что голос не сорвётся.       Ей показалось, что его первым порывом было сказать какую-то колкость, он даже открыл рот, но закрыл назад, так ничего и не сказав. Помолчал, тоже посмотрел в сторону на одуванчики, а потом снова повернул к ней голову:       – Я тоже долго там жить не смогу, – признался он. – Может, будь я каким-нибудь ремесленником, мне было бы там неплохо. Но я за эти три года, что я в сыске, такого насмотрелся… Знаешь, зачем граф Понятко устраивал и первую, и вторую прорехи в университете?       Она покачала головой.       – Ради денег. Просто ради того, чтобы занять должность ректора и получать золото из казны… Если бы он, – сцепил зубы Иржи, – делал это для того, чтобы поднять уровень образования магов – потому что сейчас оно паршивое… Когда я учился, – признался он, – я считал, что я всё знаю и умею. А когда пошёл работать в Сыскной приказ, маги, которые учились ещё при старом ректоре, быстро показали мне, что я знаю и умею очень мало. Они знали и умели такое, о чём я не имел и представления. Я за первый год работы выучил столько, сколько не выучил за пять лет в университете. Вот тогда я понял, что то, что маги мрут в провинции – это не потому, что там невыносимо жить, а потому что их паршиво учат…       Энха смотрела на него и вспоминала, как он радовался, когда она не смогла поступить в университет магии. Тогда она была уверена, что он делает это, чтобы задеть её и в очередной раз дать понять, что она никто по сравнению с ним… А он просто понимал, что там учёба такая, что новоиспечённого мага убьёт первый попавшийся мрой… Сама Энха поняла это гораздо позже…       – Так вот, – продолжил Иржи. – Если бы граф Понятко хотел стать ректором, чтобы улучшить обучение магов, чтобы они так не мёрли, если бы он заботился… о провинции, или о людях, или… не знаю, но не только о своих шкурных интересах. Я бы его… может, даже поддержал бы. Не оправдал бы его методов, но поддержал бы. Но ему были нужны только деньги, а на магов и провинции он ложил х… плевать хотел!.. И он не один такой. Там вся знать за горсть золотых денариев готова рвать друг другу глотки! На последние гуляния им было выгодно ослабить конкурента – и простые ремесленники были расходным материалом, а обезумевшие толпы – средством!..       Он некоторое время помолчал.       – И я чем дальше, – заговорил он уже спокойнее, – тем больше я понимаю, что это не моё. Всю жизнь смотреть на такое блядство… Прости, вырвалось… Всю жизнь трепыхаться в чужом го… грязном белье я не хочу. Мне нравится сыск, мне нравится разгадывать загадки и выводить преступников на чистую воду. Но не смотреть, как люди ради собственной выгоды идут по головам и считают других людей расходным материалом… Я подожду гуляний в честь коронации, посмотрю, чем всё закончится, и… Маги не спешат ехать краевыми в Околье, поэтому меня никто не подрежет.       Энха задержала дыхание. Иржи сейчас почти что прямым текстом сказал, что приедет сюда краевым магом.       – Так что, – он снова посмотрел на неё. – В Околье… со мной ты жить сможешь?       – В Околье смогу, – кивнула она.       – Вот и договорились, – кивнул он. Посмотрел на одуванчики, а затем неожиданно сгрёб её в охапку…       Рефлексы, вбитые нечистью, сработали раньше, чем она сообразила, что сейчас они не к месту. Она резко вывернулась, и только в последний момент краем сознания поняла, что сейчас это было не нужно делать. И это спасло Иржи от разбитого носа.       Они замерли в двух шагах друг от друга. Иржи напряжённо смотрел на неё.       – Я… У меня само так получилось, – виновато призналась Энха. – Я привыкла так…       – Я понял, – покивал он с заметным облегчением. – Подходить к тебе нужно медленно и предупреждать заранее. Так вот, предупреждаю: я подхожу.       Он медленно подошёл и медленно же обнял. А потом медленно наклонился, и Энха почувствовала у себя на губах его губы…       То ли он сам решил, что одного мгновения на первый раз хватит, то ли побоялся, что у неё сейчас сработает ещё какой-нибудь рефлекс, полезный с нечистью, но не очень желательный сейчас. И поэтому он разорвал поцелуй прежде, чем Энха сообразила, что нужно кусаться…       И только ещё несколько мгновений спустя до неё дошло, что кусаться как раз было и не нужно…       – Я вовремя успел, – удовлетворённо констатировал Иржи, правильно оценив её выражение лица. – Ладно, следующий раз тоже предупреждать буду, чтобы без губ не остаться.       Когда Иржи исчез в портальной арке, и фиолетовый туман за ним снова стал серо-сиреневым, а магические потоки, связывавшие артефакты, потухли, Энха ещё долго стояла, смотрела на арку, на колышущиеся под тёплым ветерком одуванчики, на блекнущее небо над головой. И хотелось смеяться, бежать куда-то по этим одуванчикам, кувыркаться в них и кричать, кричать от переполнявшего её счастья…