Take me home

В двенадцать лет тётя Мари сказала племяннику, что родители больше не приедут. До этого момента слово «смерть» было ещё таким далёким и чужим, но тогда стало самым страшным, которое он когда-либо слышал. Вся боль, заложенная в пяти буквах, ворвалась в детское сердце и засела непроглядной тьмой. Сжимая крепко-крепко тёплую ладонь тёти, стоя на кладбище под проливным, обжигающим своей прохладой дождём, Ник понял, как тяжело терять. Он плакал громко, навзрыд, спрашивал Мари, почему та не скорбит вместе с ним. Женщина молчала, смотрела куда-то за горизонт, провожала взглядом заходящее солнце и не знала, какая правда должна лечь на плечи племянника. — Скорбь выражается у каждого человека по-разному, мой дорогой, — она опустилась перед ним на колени, запачкав светлые брюки рыхлой землёй. — Ты можешь плакать, грустить, ненавидеть жизнь за утраты и боль, но всегда нужно быть сильным. И он старался быть сильным, без конца изводя себя вопросами. Например, почему родителей хоронили в закрытых гробах, почему не дали в последний раз увидеть лица родных людей? Кто виноват в аварии, почему Мари говорит о матери исключительно в настоящем времени и никогда не вспоминает об отце? И эта пустота, образовавшаяся внутри, могла известись, кажется, только правдой и таким необходимым отмщением. Неважно, что говорили и утверждали взрослые, — всё было подозрительным. Спустя ещё немного времени Ник пришёл к осознанию того, кем хочет стать в ближайшем будущем и чему посвятит каждый свой день. Правде. Окончив школу, без каких-либо раздумий он отправил документы в полицейскую академию в Портленде. Письмо с уведомлением о принятии в ряды студентов Ник Бёркхард не встретил с удивлением или неописуемым восторгом. Он знал, что по-другому быть не могло. Парень учился прилежно, посвящал свободное время дополнительной литературе, нескончаемым тренировкам, жил одной лишь мечтой — стать полицейским и с достоинством нести службу. Уже спустя полгода, после того, как Ник сдал последние экзамены и получил диплом, его приняли в участок и допустили к работе. Будучи таким же рядовым сержантом, как сейчас Ву, Бёркхард заступил в патрули. Никакого очарования в этом не было, пожалуй, всё превратилось в монотонную рутину, от которой голова шла кругом. Каждый день начинался одинаково: патрульная машина встречала спёртым воздухом, духотой, остатками еды с прошлых смен и пустыми стаканчиками из-под кофе. Двигатель барахлил, не с первого раза заводился и всё время ругался на недостаток бензина в баке. Очередь по утрам на заправках походила на отдельный круг ада, который не нашёл своего места в «Божественной комедии» Данте. В салоне не становилось свежо даже к полудню, опущенные стёкла не спасали. Часто приходилось останавливаться в тени деревьев и обливать раскрасневшееся от духоты лицо минеральной водой из пластмассовых бутылок. К концу вечера голова раскалывалась от суеты города, громких гудков пролетающих мимо поездов, от несмолкаемой рации с частыми помехами, от грубых голосов диспетчеров, сбивчиво диктующих адреса выездов. Ночные смены приносили больше дискомфорта, чем могло показаться. Машина рассекала городское шоссе всю ночь напролёт, задница отваливалась под утро и ныла от неудобных кожаных сидений. Пешие патрули вызывали внутренний протест и стали ненавистны практически сразу: несколько километров, пройденных пешком по городу, уже к обеду отдавались болью в ногах и пояснице, а пальцы с трудом выписывали очередной штраф владельцам припаркованных машин в неположенных местах. За первые несколько недель работы в патруле к неотъемлемой усталости добавилось чувство непонимания. Вызовы, казалось, становились всё бессмысленнее: адреса шумных вечеринок, котята, застрявшие на деревьях, буйные соседи, мешающие шумом газонокосилок спать по утрам. Иногда приходилось пробегать кварталы за воришками сумок, задерживать бомжей за незаконные костры в черте Портленда, но дело не доходило до чего-то стоящего. Он ждал опасности, реализации своей значимости в этом городе, а на деле рвал без конца о тонкие ветки деревьев свою форму и получал неглубокие раны от когтей очередной кошки, решившей забраться как можно выше от земли. «Животные, шумные подростки, украденные кошельки — ерунда…» — Ник надеялся, что в таком темпе пройдёт ещё пара месяцев, а потом судьба познакомит его с чем-то стоящим, с настоящим делом, которое зажжёт в нём огонёк упорства. Он бессовестно завидовал детективам, чья работа действительно отличалась от патрулей. Убийства, расследования, отработка версий, работа с жертвами, допросы, в конце концов зарплата, которая была на порядок выше, чем у рядового сержанта. Ник видел себя со значком в руке, а не со стопкой бланков для очередного выписанного штрафа. А потом суровая правда, без иллюзий и прикрас, ворвалась в череду дней, и Бёркхард увидел свой первый труп. Он мысленно готовился к любому исходу, но никак не мог ожидать, что в решающий момент его подведет противное, гнетущее, неконтролируемое чувство. Слабость. Мёртвая женщина лежала с ножевыми ранениями на собственной кухне, в луже крови, с широко открытыми тёмными глазами, такая беззащитная и хрупкая, что Нику впервые за всё время работы стало дурно. Захотелось резко выйти на свежий воздух, сделать пару глубоких вдохов и забыть её избитое лицо как можно быстрее. Всё оказалось по-другому. Не спасли академическая подготовка, крепкие мускулы и высокая выносливость. Кошмары начали преследовать каждую ночь, сжимать горло так сильно, что дышать иногда казалось невозможным. Задыхаясь и цепляясь пальцами за тонкую простынь, он просыпался в холодном поту, утирал позорно слёзы, курил в открытое окно и ждал, когда руки перестанут трястись. Ник запомнил ту кухню: пропитанный кровью ворсистый ковёр, светлую планировку, узорчатые молочные обои, изрезанное платье потерпевшей, переломанные ногти, которыми она пыталась отбиться от незнакомца. И вскоре начались вопросы, как тогда в детстве, после смерти родителей. За что, почему она, кто смог убить беззащитную женщину, как звонить близким и сообщать о смерти, в конце концов, где справедливость? А дело осталось нераскрытым, и пара детективов, с которыми иногда приходилось работать, не вызывали больше доверия. Докопаться до правды и найти убийцу любой ценой — вот, что стало его нерушимым подходом. Он действительно возненавидел патрули, неожиданные горы мёртвых тел, на которых смотреть спустя время не стало проще. Они все были изуродованные, бездвижные, с застывшей мольбой в потухших глазах, закоченевшие, пролежавшие не один день. Глаза щипало от трупного горького аромата, слёзы застилали взгляд, а трясущиеся в панике руки прятались в карманах куртки. Портленд окрасился в кроваво-красный, а улицы заполонила смерть. Нику не сразу стало легче. Тело всё ещё тряслось в попытках вырваться из ночных кошмаров, таблетки горой запивались проточной водой, а редкие выходные проводились в полной изоляции. Не хотелось контактировать с людьми, приближаться к общественным местам. Он упивался одиночеством, тишиной, отсутствием душной машины и напарника, любившего на месте преступления отпускать неуместные шутки. Спустя полгода перестали сниться кошмары. Бёркхард смирился с мыслью, что будут смерти, убийцы, растерзанные тела, суициды, иногда ложные вызовы, домашнее насилие, наркоманы и уличные банды. Работа должна оставаться на работе, не в голове, нужно дальше сидеть за рулём полицейской машины и ехать на очередной адрес. Спустя год он научился забывать лица жертв. Ему помогали холодный ум и нарабатываемый профессионализм. Ник выполнял свою работу, как робот: с едва заметным сожалением осматривал жертв, без надрыва в голосе опрашивал свидетелей и разбирал любое дело с энтузиазмом, которому позавидовали бы даже бывалые коллеги. Трупов на работе, кажется, перевалило за сотню. Многих он не помнил, многих с большим усердием забыл, а чьи-то имена помнил наизусть. С этим делом всё сложилось в точности, как с первым, когда молодой патрульный увидел в начале своего пути мёртвую женщину. Сейчас же, будучи детективом, Ник всматривался в юные лица двух мальчишек, беспокойное сердце словно напоминало ему, что он не бездушная машина, способная без эмоций вести это дело. Хэнк зачарованно, стоя с ним плечом к плечу, изучал детские лица с излишней заинтересованностью. Никто из них не смог остаться профессионально-трезвым. Их дурманило это дело, оно отдавалось продолжительным эхом глубоко внутри, где стальная выдержка сдавалась только от одной мысли, что мальчики умерли напрасно. Смерть и в жизни Хэнка со временем стала обыденностью, нерушимым циклом существования. Кто-то рождался, кто-то умирал. Кто-то становился жертвой обстоятельств, кто-то находил погибель от пули, кто-то сгорал спичкой от тяжёлой болезни, а кто-то оставался навсегда под грудами камней. У каждого своя судьба, и Гриффин, наверное, даже смирился с тем, что рано или поздно он тоже окажется жертвой обстоятельств и умрёт. Мужчина хотел уйти из жизни спокойно, без боли, возможно, даже в глубокой старости, во сне, когда смерть тихо постучится в дверь и заберёт навсегда. Но мысль о том, что наверняка это будет очередной преступник, решивший стать вершителем судеб, пугала, но не сидела навязчиво в голове. Он был готов принять любой исход, пусть даже его никто не спросит и не предупредит заранее, что пошла последняя минута его жизни. Поначалу с Ником смерти не были каким-то грузом, пугающим обстоятельством. Когда же напарник стал Гриммом, а Хэнк пребывал в неведении, убийства людей приобрели для него ужасающий, отталкивающий характер. Хотелось биться головой об стену, лишь бы понять загадочные вереницы смертей, отделаться от ощущения неправильности происходящего. Было в лицах преступников что-то неземное, чужое настолько, что Хэнк не верил в свою адекватность. Никто не видел зверей в убийцах, а он медленно сходил с ума. День за днём. Гриффин научился видеть существ и хотел видеть, чтобы распутать очередную загадку. Но эти два мальчика, непохожие друг на друга, расставшиеся с миром не по своей воле в столь юном возрасте, казалось, задели за живое, забрались в голову и напоминали о себе каждый день. Их фотографии стали сигналом к действию. Нужно усердно работать. Нужно делать всё возможное и невозможное, чтобы их убийца поплатился за содеянное. И оба напарника в немом молчании, стоя статуями перед доской с уликами, зацепками, версиями, не могли отвести глаз. — Не могу поверить, что у нас ничего, — Ник ощущал, как собственные слова неуверенно прорезаются сквозь застоявшуюся тишину. — Клянусь, я найду этих ублюдков даже в аду, — Хэнк больше всех злился на происходящее и не мог отделаться от ощущения конца. Обычно это чувство приходило, когда дело должно было остаться нераскрытым. — А я не понимаю, как удачно сложились обстоятельства, что тётка Вуда решила умереть за день до нашего визита, — сержант, стоявший поодаль, облокотившись плечом о стену, размышлял больше вслух, нежели пытался привлечь внимание коллег. — При первом разговоре лечащий врач сказал, что она шла на поправку, но буквально после нашего ухода её сердце не выдержало. Не поймите превратно, а мне кажется, что здесь закономерность. Кто-то подчищает хвосты и находится всегда на шаг впереди нас. — Кто? У нас одни догадки, уже три жертвы, никаких имён и зацепок, — Гриффин сдался, кажется, безоговорочно и теперь беспомощно цеплялся взглядом за запечатлённые лица мальчиков на прямоугольных фотокарточках. — Ник, допрос Лайтвуда тоже не вяжется. Дед, видимо, давно поехал крышей. Одни разговоры о Боге и отрицание существования внука. Как думаешь, крупная сумма денег действительно пропала несколько месяцев назад? — Складывается ощущение, что пропажа наличных была задолго до обращения в полицию, и Майкл исчез давно. Мы знаем, в какой школе он учился? Может, преподаватели помогут определить время пропажи, — Бёркхард взял чёрный маркер, зачеркнул информацию о пропаже. У них не было даже этого. — Мальчика забрали на домашнее обучение около трёх лет назад. Весь упор мы делали исключительно на окружении. Давайте свяжемся с администрацией школы, расспросим о сумасшествии деда и вообще о причинах перевода. Предлагаю остановиться именно на этом, — Гриффин посмотрел на сержанта. — Ву, сможешь заняться? — Нужно время на поиск адреса школы. Также попробую запросить медицинские справки, по которым осуществили перевод ребенка на домашнее обучение, если, конечно, дело в болезни, — мужчина охотно согласился помочь. — Мне не даёт покоя скорая смерть тётки Вуда. Шла на поправку, а спустя пару часов оказалась в морге, — Ник взял со стола новую фотокарточку и повесил на доску с уликами. На ней была изображена тучная женщина пятидесяти лет, уже седая, с глубокими морщинами, изрезавшими лицо, с густыми бровями и глубоко посаженными глазами. — Судя по больничной карточке, она не вылезала из больниц, и палата стала для неё вторым домом. Никто не спросил у неё про родственников? Наверняка женщина бы рассказала о внуке, который остался без опеки, совсем один. — Ты не видел врача, который так сильно удивился, что у миссис Вуд была семья. К ней за всё время никто не приходил и даже не интересовался здоровьем, — Гриффин понял, куда клонит напарник и ухватился за тонкую ниточку. — Ник, у нас второй ребёнок, о котором практически никто ничего не знает. Поверь, медицинский персонал видел фотографию Криса, и никто не узнал мальчишку. Не думаю, что вся поголовно больница замешана в расчленении тел. — Если о этих детях никто не спрашивал, следовательно их длительное отсутствие уже не вызывало подозрение и уж тем более не требовались поиски. Значит они часто сбегали из дома или вовсе жили за его пределами, — Бёркхард наконец нащупал нужное направление и обратился взглядом к Ву. — Здесь та же ситуация, что с Майклом. Нужно поднять информацию, в каких школах учились эти мальчики, и наведаться с проверкой. Почему мы сразу не обратились в школу? — Ник, у нас миллионы теорий, мы сначала отрабатывали версии с каннибализмом и чёрными рынками, торгующими органами, потом запрашивали ордеры на осмотры домов, а после ждали информацию о тётке Вуда. Главное, что сейчас понятно, в каком направлении двигаться. — Давайте прервёмся, к Нику пришёл гость, — Ву указал пальцем за спины коллег. — Переговорите, а я пойду искать адреса школ. Ник не сразу его заметил. Увлечённый и полностью преданный работе, затянутый по самые уши в расследование, он долго скользил взглядом по присутствующим. Подросток стоял с большой коробкой пиццы, с рюкзаком за плечами, уставший, но какой-то подозрительно счастливый. Глаза светились яркими огоньками в полутёмном помещении, где рядами располагались рабочие столы сотрудников. Их с Хэнком места находились почти в самом конце комнаты, огороженные от посторонних глаз доской, на которой всегда располагались рабочие материалы. Ник любил наглядность и приучил к этому Гриффина. Видишь, значит знаешь, куда ведёт расследование и какие шаги уже были предприняты. — Привет! — подросток подошёл к ним, дыша так тяжело, будто он бежал несколько километров. — Чувак, я подумал, что ты пропустил ужин, хотя чего уж там, наверняка завтрак и обед тоже, поэтому решил принести еды. У меня слиплись макароны, сгорел стейк, поэтому я взял пиццу. Дома воняет гарью и мясом. Очень жаль. Бёркхард едва скрыл улыбку, а Хэнк залился заразительным смехом. Напарник видел приёмного сына Ника впервые, поэтому с удовольствием принялся рассматривать подростка. Выше их двоих, в вязаном свитере, в расстёгнутой куртке, с кудрявыми каштановыми волосами, с таким виноватым взглядом за испорченную еду, что Гриффину стало действительно смешно. — А я тебе говорил, что все подростки мечтают спалить кухню, — Хэнк действительно был рад, что теперь есть человек, который заботится о Нике. — Монро, надеюсь, ты не против, если я украду пару кусочков. — Само собой, — подросток наспех сдвинул документы на одном из рабочих столов и положил коробку в самый центр. Потрошитель по-хозяйски набросил куртку на спинку стула и, шумно выдохнув, уселся перед едой. Бёркхард почти сразу заметил эти нотки перемен в характере Эдди. Прилежный, покладистый, лёгкий, такой открытый, что Нику сначала будто показалось. Но потом осознание всё-таки пришло, и детектив не мог нарадоваться успехам. Да, лёгкая грубость всё ещё рвалась на волю, замечания от преподавателей не закончились, двойки всё же изредка красовались в дневнике, но подросток сам обращался за помощью, не боялся быть самим собой и правда старался. Ребром стоял вопрос о курении Монро. Ник поначалу пытался игнорировать, списывая всё на неконтролируемое желание попробовать запреты взрослых, но потом уже начал ругать и показательно выкидывать пачки в мусорное ведро. Но потрошитель откуда-то брал новые и продолжал курить под окнами, не боясь расправы. Такие разговоры чаще заканчивались скандалами, но никакого решения этой проблемы на данный момент не наблюдалось. Эдди был зависим от сигарет, а Бёркхард недоволен вредной привычкой. Подросток искренне продолжал интересоваться жизнью Ника до их знакомства, рассказывать о своём прошлом, делиться такими неочевидными вещами, что мужчина начал смотреть на него другими глазами. Монро заботился о нём все прошлые выходные, когда температура у опекуна не спадала несколько часов подряд. Носил кружками чай, постоянно находился рядом, читал свои любимые книги вслух, поправлял съезжающее одеяло, сидел в ногах, иногда засыпал вместе с Ником и отлучался, пожалуй, только покурить и в туалет. Это значило для Гримма так много, что выразить словами свою благодарность в полной мере он не мог. Между ними пробежала искорка доверия, и отношения складывались наилучшим образом. Они достаточно быстро расправились с пиццей. Хэнк купил всем по банке лимонада и угостил Монро шоколадным батончиком. Они болтали без устали, а Ник не мог нарадоваться чередой приятных дней, в которых было очень много Эдди. И детектив действительно боялся, что всё могло закончиться. За белой полосой следовала всегда угольно-чёрная, приносящая по обычаю только плохое. На собственной шкуре он уже проверял, как в один миг может всё разрушиться до самого основания. Сколько бы ты ни возводил, как долго бы ни боролся, — абсолютно всё канет в бездну. И Монро не хотелось терять в череде непоправимых выборов и совсем уж вычёркивать из жизни, как пройденный этап. — Ник, ты не слушаешь, — подросток легко дотронулся до плеча мужчины, привлекая внимание. — Когда собирался рассказать о заседании? — Хэнк! — Бёркхард зло посмотрел на напарника. — Я же сказал держать язык за зубами. — Виноват, — Гриффин поднял руки перед собой. — Мне показалось, вы уже поговорили. — Слушай, — Ник обратился к подростку. — Ничего страшного не произойдёт. Я приеду, дам показания, ещё раз расскажу историю о забытом телефоне в кармане, о поздних посиделках с Розали, заверю всех, что это был первый и последний раз. Со мной поедет сержант Ву и подтвердит, что забрал тебя от Калверт, если нужно, её приёмные родители тоже смогут выступить в нашу поддержку. Это просто закрытое слушание, не суд. Выдохни. — Эта жирная сука не успокоится, пока меня обратно не запихнут в Святой Иосиф. Оливия всегда чересчур серьезно относилась к своей работе. И ко мне. — Монро презрительно скривил лицо. — Я не хочу обратно, понимаешь? — Понимаю, но ты преувеличиваешь ситуацию. Тебя не заберут. Твоя задача заставить судью передумать и вести себя так, словно Эдди Монро — божий ангел, не способный на пакости и на такие плохие слова. Забудь про «жирную суку» и говори «ответственный работник», — Ник на всякий случай огляделся. — Ты прав. Конечно. Ответственный работник и ни капли не сука, — Эдди говорил совсем серьёзно, будто правда решил прислушаться к советам опекуна. — Ладно, я понял, не смотри так на меня. Буду самым очаровательным! — Будь собой, но не груби. И Хэнк поймал себя на довольно неприятных мыслях. Ник так трепетно относился до недавнего времени к незнакомому ребёнку, старался сделать его жизнь лучше, выкладывался на миллион процентов, лелеял Монро, как самого важного человека, а у Криса и Майкла не было ничего. Забытые близкими родственниками, брошенные безжалостно в суровую реальность, с предрешённой, кажется, чем-то высшим, неподвластным сознанию, смертью всего в пятнадцать. Они должны были переживать об уроках, о девчонках, стараться тайком прокрасться на очередную подростковую вечеринку, пробовать алкоголь и сполна радоваться жизни. Хэнк всё смотрел и смотрел на фотографии за спиной Монро, не мог прийти к осмыслению этой тяжёлой реальности, в которой противовесом всему святому, чистому, хорошему была смерть. Хаоса в Портленде несомненно хватало, но так обстояли дела даже в самых отдалённых уголках мира. Люди прощались с жизнями везде и всегда. Когда дело касалось детей, Гриффин словно тонул от непосильной ноши полицейского, вся тяжесть работы полностью ложилась на его плечи и давила вниз. Иногда сил твёрдо стоять на ногах не хватало, и он падал. — Куда ты смотришь? — от Эдди не скрылся этот потерянный, сквозящий болью взгляд мужчины, направленный куда-то за его спину. — Никуда, всё в порядке, — Хэнк не хотел привлекать внимание подростка к доске, увешанной фотокарточками с трупами, но не успел предупредить Ника, чтобы тот развернул её поверхность на чистую, неисписанную сторону. Эдди недоверчиво уставился на мужчину и решил сам посмотреть, на что было приковано чужое внимание. Ник схватил Монро за руку, заставив остановиться. — Милый, там фотографии жертв и частей тела, давай ты не будешь на это смотреть, — Бёркхард поэтому был категорически против нахождения подростка в участке под любым предлогом. Такие вещи не предназначались для детской психики. — Звучит весело, — Эдди вырвал руку, молниеносно поднялся с места и подошёл почти вплотную к доске. Он замер. Глаза судорожно скользили по лицам, которые казались невероятно знакомыми, но из-за неконтролируемого нахлестнувшего испуга в памяти имена спутались и не хотели складываться в слова. Спас почерк Ника, записавший все нужные данные под фотографиями. Конечно! — Монро, ты в порядке? — Бёркхард стоял рядом, вглядывался в бледное лицо потрошителя и не мог понять, что именно так его потрясло и задело. — Может, присядешь? Тот отрицательно качнул головой и продолжил жадно изучать материалы. Версии, находки, улики… Подозрений всплывало всё больше, осознание чего-то ужасно-плохого, неправильного приходило нарочно медленно. Палец прошёлся по фотографиям мальчишек, словно он смог бы до них дотронуться в последний раз. Но вместо привычного человеческого тепла всего лишь холод ламинированной карточки. — Парни, вы просто не поверите, где учились жертвы, — Ву появился неожиданно рядом, заставив вздрогнуть троих. Он держал написанный от руки адрес на клочке блокнотного листа. Пара звонков, и мужчина уже понимал, что все ответы они получат уже завтра и начнётся настоящая охота на ведьм. — Вы чего? Сержант не сразу расслышал, что сказал Монро, но потом, когда голос подростка стал твёрже и громче, адрес, который прозвучал, как гром среди ясного неба, сошёлся с его записями. — Это Крис и Майкл. Они учились в школе Окли Грин, в моей школе, Ник. А пару месяцев назад перестали выходить на связь, — Эдди почувствовал слабость в ногах и почти осел на пол, но Бёркхард в одно мгновение подхватил его и помог сесть на стул. — Мне нужна Розали, кофе, сигарета и, скорее всего, защита, ведь я смогу назвать вам имена убийц и помочь на них выйти. И Ник понял, что именно после слов потрошителя наступила чёрная полоса, а всё так тщательно выстроенное за последнее время рухнуло за секунду.

х х х

Монро сидел в обнимку с мобильным телефоном и пытался дозвониться до Калверт. Гудки тянулись бесконечным потоком, а взгляд Ника не давал сосредоточиться. Горячий кофе дымился в пластиковом стаканчике напротив, наполняя горечью допросную. Самое безопасное место. Так сказал Ник. Но теперь безопасных мест нет, и Эдди не знал, как всё рассказать. Ком, кажется, только нарастал, и ему хотелось расплакаться. Розали не брала трубку, а выжидающие выражения лиц присутствующих только усиливали навалившуюся нервозность. Нога тряслась под металлическим столом быстро, как автоматная очередь, но все решили тактично промолчать. Подросток ругался безбожно матом, скидывая и начиная звонок заново. Бёркхард вообще потерялся в происходящем, сидел напротив Монро и не понимал, как тот влип в очередные проблемы. Хэнк боялся озвучить вслух предположения раньше времени и вогнать напарника в напрасную панику, но знал, что Эдди разочарует правдой. Всё было написано на юношеском лице — потрошитель уже продумывал пути отступления. В глазах подростка читалось искреннее раскаяние, но в чём именно он мысленно каялся оставалось большим вопросом. — Послушай, если я не беру трубку, значит так и надо, — девчачий голос наконец отозвался в динамике. — У тебя есть минута. — Заткнись, дура, — Эдди едва справлялся со злостью. — Собирай свои вещи, бери такси и приезжай срочно в участок. Майкла и Криса убили. — Блять. Мы все сядем, — Розали не задавала вопросов, и Ник понял, что эта тайна касается их четверых. Вуда, Лайтвуда, Калверт и Монро. Детектив предпочёл бы не знать, что именно таилось за этой историей, почему они должны отправиться в тюрьму, но нечто плохое ощущалось всеми клеточками тела. Чутьё не подводит, а вот люди — запросто. — Приеду через двадцать минут. Потрошителя не хотели отпускать одного. Бёркхард угрожал, грозился, умолял, но Эдди непреклонно стоял на своём. Хотелось курить. Безоговорочно тянуло на морозный воздух в исключительном одиночестве. Конечно, план перехватить Розали до их рассказа был просто необходим, но взрослые будто чувствовали, что им не нужно давать этого времени. Ник не сдавался. — Монро, её встретит на входе сержант Ву и проводит к нам, — сталь, так явно слышимая в голосе опекуна, не пугала Монро, наоборот, злила. И он распалялся всё сильнее, едва сдерживая гнев. — Чувак, я выйду покурить и вернусь с Розали. Либо так, либо ищите ветра в поле. Это наше с ней условие. Никак по-другому не получится! — Эдди, не ставь мне чёртовы условия. У нас два трупа совсем ещё детей. Не разочаровывай меня, прошу тебя, — Бёркхард тоже закипал и не понимал, в каких тёмных делах был замешан подросток. — Ты остаёшься здесь и никуда не идёшь. — Да пошёл ты, Гримм, — Эдди, когда не мог долго удерживать ярость на коротком поводке, в такие моменты называл его «Гриммом» и произносил это слово с таким упрёком, что Нику становилось не по себе. — Ещё раз решишь за меня, пожалеешь. Монро схватил куртку и вышел, понимая, что останавливать никто не станет. В коридоре было на удивление малолюдно, хотя поздний вечер казался рассадником для воров и убийц. Он ожидал увидеть толпы потерпевших, но ходили в основном сотрудники участка. Портленд снаружи был полной противоположностью — частые машины спешили по дорогам в разные концы города, останавливались, пропуская прохожих, а потом скрывались за поворотами. Людей тоже было больше. Прохожие сновали туда-сюда, заполоняли узкие улицы, безучастно смотрели вокруг и словно не видели того хаоса, который царил за каменными стенами многоэтажек. Монро давно раскусил этот город. Все хотели верить в лучшее и не задаваться вопросами. Легче оставаться в неведении, чем принимать всё то плохое, что таилось в Городе Роз. Он обогнул полицейский участок, встал недалеко от остановки, куда условилась подъехать Калверт, и закурил. Дышалось непосильно тяжело, будто через силу, а навязчивая мысль сбежать засела в голове. За ним не пошли. Это шанс взять подругу и действительно уехать в другой город, штат, может, даже страну, начать новую жизнь, забыв всё, что видел или делал. Ник не простит. Казалось, появился шанс на какую-то стабильность. Его принимали, поддерживали, возможно, даже считали частью семьи, но то, что могло произойти, пугало больше. Перемены — плохо, а разрушенное ожидание и потухшая надежда разрывали на части. Жёлтое такси плавно затормозило у остановки. Дверь открылась, и хрупкая фигура подруги уже поспешно выбиралась из салона. Заплаканные глаза он увидел даже в свете тусклого фонаря, поняв, что сам едва держится, и простил состояние обоих. Она буквально набросилась на него с объятиями и зарыдала уже в голос. Сигарета тлела в руке, и Монро обнимал в ответ, иногда делая затяжки. Первым делом нужно было успокоиться, настроить девушку на допрос, но та как обычно разочаровала. — Монро, мы всё расскажем Нику, — девушка нашла в себе силы заговорить. Тушь растеклась на нижних веках чёрными пятнами и стремилась по щекам вниз вместе со слезами, оставляя чёрные дорожки. — Ты совсем идиотка? — Эдди пришёл в ярость от этих слов, не понимая, почему в этой красивой голове так призрачно пусто. — Послушай сюда, Розали Калверт. Мы расскажем только голые факты. Что делал Майкл, как в систему попал Крис, объясним мотивы и укажем на виновных. Если ты заикнёшься о моём участии в этом деле, о своих подозрениях, о нашей вине и о том, почему мы так хорошо осведомлены о их смерти, клянусь тебе, убью, даже не моргнув глазом. Бёркхард и Гриффин не должны даже усомниться в твоих словах и уловить намёк на ложь. — Они умерли, блять, умерли, а ты хочешь прикрыть свой зад, чтобы мистер идеальный Гримм не понял, какая ты сволочь на самом деле? — Калверт плюнула ему в лицо, держась из последних сил, чтобы не накинуться на друга с кулаками. — Сюда слушай, — Монро схватил её за шею и затащил вглубь улицы, прячась от любопытных глаз посторонних. — Ещё раз я услышу твой бесконтрольный бред, клянусь, сделаю всё, чтобы они тебя нашли. Скажу, что ты припёрлась к детективам и сдала всех, кто участвовал. И это будет справедливо. — Мне больно, — Розали чувствовала, как потрошитель сжимал её горло, как воздух с трудом заходил внутрь. — Отпусти. Эдди мотнул головой и схлынул. Красные глаза с упоением смотрели на испуганное лицо подруги, а длинные когти уже упирались в тонкую кожу шеи. Розали испуганно схлынула следом. Тонкий густой мех почти не различался в темноте улицы, но чуть светящиеся глаза обратились в ответ с неподдельным страхом. Прижатая к стене, она казалась несчастной и подавленной. — Ты всего лишь рыжехвост. А рыжехвосты все трусы. Ты хочешь быть трусихой, Розали, а? — утробное рычание вырвалось из груди Монро. — Поклянись, тварь, что не скажешь лишнего и не подставишь нас. — Клянусь, — Калверт подозрительно легко согласилась, и парень не принял её ответ. Он угрожающе ударил кулаком почти рядом с её лицом, впечатав пальцы в каменную стену. — Давай же, Калверт, скажи убедительнее, так, чтобы сначала поверил я, а потом поверили они. Это не обычные легавые, которые пережрали пончиков в конце рабочего дня и забили на показания очередной дурочки. Среди них опытный детектив и сраный Гримм, который наверняка будет выбивать из нас всю правду. И Розали рассказала. Сбивчиво, плаксиво, наигранно трогательно, пусть и с трясущимся от страха голосом. — Повяжи шарф, чтобы скрыть следы от моих пальцев, вытри слёзы, сделай умное лицо и пиздуй за мной в участок, — Эдди вернул себе человеческое лицо, разжал пальцы, довольно искренне извинился, приобнял подругу и поцеловал в щёку. — Будь умницей. Нам нужно быть вместе, иначе приемные семьи будут оплакивать наши тела. А я не хочу ранить Ника. Поняла меня? — Поняла, — Калверт вытерла пальцами бегущие слёзы, размазала тушь ещё больше по лицу и попыталась улыбнуться. Вышло скверно. — Только пообещай, что ты ничего не будешь делать после допроса. Прошу, Монро, всё испортишь. — Закрой свой прекрасный ротик и доверься, — Эдди взял ту нежно за руку, ободряюще сжал тонкие холодные пальцы и повёл за собой в участок. Они шли неторопливо, держась друг за друга, говорили едва громко о случившемся, не замечая, как мужчина, сидевший в чёрном пикапе на противоположной стороне дороги, внимательно наблюдал за ними и поспешно делал фотографии на телефон.