Грубость и мармеладные мишки

      Дима был не уверен. Оставшиеся уроки Антон не проронил ни слова, но парень чувствовал, как тот прожигает его взглядом. Наверняка в его мыслях было много всяких разных способов мести: от игнорирования до убийства. Сильные слова, но никак иначе Позов описать состояние друга не мог.       Однако он понимал, почему так поступил. Не сразу, но та спонтанная идея хоть что-то должна дать. Как минимум — понимание, что между Поповым и Шастуном; как максимум — нового друга. Эти двое не любят общение и компании, но Арсений более замкнутый и одинокий. Они оба незаметные, несмотря на рост, и довольствуются лишь собой.       Антон неожиданно стал впускать в свою жизнь Диму и Серёжу. Нельзя сказать, что он их всегда игнорировал или посылал на три весёлые буквы, но именно сейчас в нем что-то изменилось, и Шастун стал им открываться. Медленно, нерешительно, готовый, в случае чего, оттолкнуть. И сейчас Позов очень боялся, что своим поступком даёт ему весомый повод.       Матвиенко сам потянул на перемене Диму из класса. Шастуна они не трогали, понимая и видя, как тот продолжает дуться и злиться. Серёжа остановился под лестницей на первом этаже, в довольно скрытом месте — перекрикивать учеников не хочется, и присутствует страх быть подслушанными. — Зачем ты его позвал? — тут же выпаливает Матвиенко.       Его голос не громкий, удивлённый и любопытный. На лестнице эхо прекрасное, и они стоят близко друг к другу. — Не знаю. Мне показалось, так надо, — честно ответил Дима. — Может быть, — скорее себе сказал Серёжа, судя по едва различимым словам. — А тебе так не кажется? — спрашивает Позов с надеждой. — Кажется, но… Шаст не хочет. Разве мы не должны уважать его решения? — Много пафоса для простого нежелания говорить, — Дима замолкает, что-то обдумывая. — Это не решение. Он не хочет заморачиваться. Точнее, ему непривычно. — Тогда тем более не нужно было ничего делать! — невольно повышает голос Серёжа. — А я думаю, что наоборот. Один раз. А дальше пусть сам разбирается.       Два друга замолчали, уходя в свои мысли. Ситуация складывалось непростой. — Он убежит, — в итоге произносит Матвиенко. — Мы не дадим, — убеждает его Позов. — Не нравится мне все это.       Серёжа проверяет время, высчитывая, сколько осталось до конца перемены. — Почему ты так хочешь их, даже не помирить… Не знаю, как это назвать… — Матвиенко задаёт финальный вопрос, это чувствуется по его голосу. — Так надо. Ты же сам видишь, после той первой их встречи они потянулись друг к другу…       Не выдержав, Серёжа тут же громко рассмеялся. Его смех эхом отразился от стен на лестнице, уносясь ввысь. — Ты как в дурацком фильме про любовь: «Потянулись друг к другу», «после той встречи». Ты их сводить собрался, не иначе. — Ох, ну, вот как тебе объяснить, что я вижу? — Простым языком. — Они должны поговорить. — Это я понял. — И либо начнут нормально общаться, либо… — Ой, все!       Матвиенко потянул друга в коридор. Он понял и продолжал все это не одобрять. Серёжа не знал, что будет на этой импровизированной тусовке, и уже понимал, как будет неловко и некомфортно, но сделать уже ничего было нельзя.

***

      Квартира Димы была простой, в светлых тонах, имела две комнаты, довольно широкую кухню и удобную ванну. Позов не стал их водить на экскурсию, показал где помыть руки, выдал новое полотенце, сам повесил за друзьями куртки, и они все ввалились в комнату хозяина. Шастун тут же плюхнулся на пол, облокотившись о кровать под удивлённые взгляды остальных, ведь никто ещё не успел занять места. Арсений сел на Димину кровать, и его ноги находились недалеко от Антона. Серёжа заграбастал себе кресло, отодвинув его от стола, а Позов тоже уселся на пол. Он принёс баночки колы и раздал каждому по одной. Тишину и уже накопившуюся неловкость перекрыли звуки шипения и открывания напитка.       Они все молчали. Было странно. Если Дима и Серёжа хотели общаться, то Шастун все ещё злился и не понимал, какого черта происходит. Арсений просто не знал с чего начать. — Почему ты один? — вдруг выпалил Серёжа.              Откровенный вопрос без стеснения — в этом весь Матвиенко. — В смысле? — не понял Попов. — Чего один вечно? — переформулировал Серёжа.       Арсений посмотрел на него, сканируя взглядом и все ещё не до конца понимая. — Просто… Комфортно мне так, — в итоге нашёл он ответ. — Да ну. — А вот так. А с чего вдруг такой интерес? — хватается хоть за что-то Попов. — Понять тебя хотим, — говорит коронное Дима, встревая в разговор.       У них что-то получается, что-то клеится. Только Шастун продолжает молчать. Пока его одноклассники раскрепощаются, уничтожая непонимание и неловкость, он сидит в телефоне, иногда поднимает взгляд от него и вслушивается в разговор.       Собрав у всех пустые банки, Позов понёс их на кухню. Матвиенко тут же ринулся за ним, боясь остаться третьим лишним и находиться в накаленной комнате от напряжения. Что ж, и правильно сделал. — Нахуя согласился? — тут же поворачивает голову Антон.       Смотреть на кого-то, тем более на Попова. снизу — непривычно, неудобно и некомфортно. — А почему нет? — пожал плечами Арсений. — Меня никто до этого не звал, а тут вон как все вышло. — Он улыбнулся. — Сидит довольный. Ты лишний, не чувствуешь? Мешаешь, — попытался хоть куда-то ударить Шастун.       И мимо. Обидные слова Попов проглотил и, пусть они его и немного задели, не обратил внимания. — Не сказал бы. Тут ты лишний, сидишь хмурый…       Антон тут же встал, становясь выше и заставляя Арсения сильно задрать голову. Шастун чувствовал себя большим и более уверенным, его глаза будто сочились ядом. Зелёным, как в детских мультиках. — Чё ты липнешь ко мне? — Я спросил у тебя недавно разрешения. Ты ничего не ответил, — тихо попытался оправдаться Арсений. — Принял бы за отказ.       Шастун наклонился, чтобы нависнуть над Поповым и сказать нечто финальное, гадкое и противное. Но вот неожиданность — он немного оступился, покачнулся и начал падать. Прямо на колени к Арсению.       Одноклассник его тут же подхватил за бёдра и усадил аккуратно Антона себе на колени. Время, казалось, замедлилось, и этот момент отпечатался у каждого на обратной стороне век: они вдвоем, в непозволительной близости друг от друга, глаза каждого бегали по лицу другого, пока не наткнулись на чуть приоткрытые губы, а руки Шастуна на плечах Арсения сжали кофту, стягивая ткань. Пальцы Попова чуть прошлись по ноге Антона, отчего тот вздрогнул и, пытаясь уйти то ли от, то ли вслед за прикосновениями, невольно приблизился к однокласснику. Теперь они слишком близко, слишком рядом, слышали чужое дыхание, чувствовали, как оно щекочет кожу.       Последний взгляд в глаза, и Арсений накрыл губы Шастуна своими. Он их чуть смял, боясь, но продолжил осторожно касаться. Чего ожидать — неизвестно, не понятно, но это все на последнем месте. Губы сохранили ещё липкость и сладость колы, и это смешалось уже с собственным вкусом парней. Попов не напирал, все ещё ждал хоть чего-то: чтобы сильнее сжали в руках одежду, переместили руки или прижались ближе. Но Шастун ничего не предпринимал. Даже его редкие шевеления губами — не ответы, а чистые случайности.       Антон отстранился, отталкивая Арсения. Тот упал на кровать и чуть приподнялся на локтях, испуганно смотря на Шастуна. Арсения будто вырвали из дремы: всё произошедшее только что казалось слишком нереальным, а плавный ход времени вновь переменился на обычную, которая ощущалась бешеной, скорость.       Антон боялся, загнанно дышал и гипнотизировал то глаза, то губы. Последние — сильнее. Шастун прожигал его взглядом. Будь такая способность — просто убил бы, не оставив и следа. В его глазах было столько злости и ярости, но ни капли, на радость Арсению, отвращения. Антон сжимал кулаки, борясь с желанием украсить лицо одноклассника хорошим ударом и не одним. Но вместо этого он ногой бьёт по кровати, отчего Попов вздрогнул, и выбежал из комнаты. Шастун быстро оделся, кое-как обувшись и замотав шарф, накинул куртку и вылетел из квартиры, игнорируя крики Серёжи и Димы. — Что случилось? — тут же спрашивает у Арсения вошедший в комнату Дима.       Тот смотрит потеряно. В голубых глазах все: сожаление, раскаяние, вина, извинения, простая боль и непонимание. От такого взгляда одновременно и жутко, и хотелось помочь. — Я его поцеловал, — в итоге признался Попов.       Дима и Серёжа не знали, что ответить, — просто тупой ступор. Они не удивлены, не впечатлены, нет, они больше в шоке, в ужасе. В их глазах тысячи вопросов. Друзья замерли, открыв рты.       Арсений хотел уйти, но рука Серёжи, легшая ему на грудь, его остановила. — Ты нам сейчас все объяснишь.       И Попов понял, что отвертеться не сможет.

***

      Ветер кидал в глаза мелкий снег, который, казалось, резал щеки; поднимал с земли мусор и тонкие сугробы, создавая вьюгу. Темнело. Небо становилось не просто хмурым, а ужасно серым, тучи скрывали за собой солнце. Завывания природы тонули в шуме машин возле дорог, разговорах людей. Гудки, крики, пищание — все сливалось в один гомон. Холодно. Капюшон не спасает, перчаток нет, оставалось только кутаться в шарф и прятать руки в карманах. Снег противно расступался под ногами, будучи подтаявшим на тротуарах. Деревья клонились к земле, голые и тонкие, не укрытые привычным для зимы белым пледом.       Шастун шел и курил. На него никто не обращал внимания. В наушниках играла какая-то подборка на полной громкости, помогая скрыться от внешнего мира. Как же хотелось не думать, остаться без мыслей и просто идти. Но воспоминания, столь свежие и яркие, не давали покоя, и, словно заевшая пластинка, вставали перед глазами.       На автобусной остановке много людей. Обойдя толпу, Антон не стал дожидаться транспорта, юркнул во дворы, где было чуть спокойнее, только ветер на углах налетал, норовя сбить с ног. Казалось, еще чуть-чуть, и поднимет в воздух, а парень был бы не против побыть Элли без домика и Тотошки.       Было ли ему больно? Нет. Мерзко? Тоже нет. Отвратительно, гадко, ужасно — все не то. Смятение, непонимание, даже паника — вот это пожалуйста, этого много, по отдельности и вместе. Антон быстро шел, переживая, мыслями находясь до сих пор в чужой квартире.       Он сразу знал, чувствовал, что ничего хорошего не выйдет. Понимал, что Дима не отступит, и говорить ему что-либо бесполезно. Что сделано, то сделано, пути назад нет. Да и просто невежливо было бы делать вид, что он не хотел этого, даже при излюбленной Антоновой манере бегать от проблем и идти на попятную. А слова, произнесённые Арсению — злость, ярость, которую невозможно было обуздать.       Сожаления о своих словах не было. Все было сказано, пусть если и не от чистого сердца, то справедливо в тот конкретный момент. Он сказал то, что хотел, последствия его не волновали, если говорить об обиде или злости Попова. Но после…       Это стало неожиданностью. Шастун только это и крутил у себя в голове те несколько секунд, когда оказался прижат Арсением. Его тело до сих пор помнит ощущение чужих пальцев на бедрах. Он сам помнит эти глаза, чуть помутневшие, смотрящие немного вниз, скрывавшие под ресницами синеву. Дыхание на губах, и прикосновение чужих к своим. Самое удивительно для него самого — это его же едва уловимые ответы.       Он испугался? Да! Не знал что делать? Не совсем. Однако замешательство было, и в это время у Арсения была полная власть над Антоном. А после Шастун сделал то, что должен и чего хотел — оттолкнул и убежал.       Третья, пятая или десятая сигарета поджигается огоньком. Горький дым, от которого морщатся многие прохожие, чуть противный привкус, который стал столь привычным и даже приятным. Антон быстро шел и думал, вспоминал, пытался что-то решить. Но единственное, к чему он смог прийти — это к дому и пониманию, что отвергать очевидное бессмысленно.       Шастуну понравилось целоваться с Поповым.

***

      За окном темнело. Кухня постепенно погружалась в темноту, но никто не хотел ее разогнать, включив свет. Тишина начинала давить, было слышно лишь дыхание трех парней, которое казалось таким громким в комнате, да ветер завывал, заставляя ветки деревьев стучать о стекло.       Арсений сидел, отсутствующим взглядом гипнотизируя кружку с остывшим чаем в руках. Он опустил голову, прокручивая те несколько секунд, что так резко изменили словно все вокруг. Попов не спешил говорить, более того, не хотел, хотя бы просто потому, что сам еще не разобрался. Его необдуманный поступок, этот порыв, из-за которого его пробивает дрожь. Ему страшно. За себя, за Антона, он винит свое решение, которое не обдумал даже и секунды.       Чувства. Да, Арсения тянуло к Шастуну после той встречи на площадке возле школы, после тех несколько часов, что они провели в его квартире. Тянуло и после игнорирования, после грубости Антона, обидных слов. Он не понимал его решений, чужие мысли были недоступны. Возможно, от того и тянуло — желание разгадать такую загадку с множеством условий и неизвестных было сильным. Попов понимал, что Шастун не головоломка, а человек, но только так он мог объяснить то, что чувствует к нему. Хотя бы для себя.       Если с частью своих эмоций Арсений разобрался, то оставалась еще другая половина. И здесь возникало больше трудностей и появлялись новые вопросы, на которые он не мог найти или даже придумать ответ. Нравится ли ему Антон? Иначе бы стал он его целовать? Стал бы так гипнотизировать его глаза и губы, замирать, смотря на челку, что вилась и падала на лицо, борясь с желанием зарыться пальцами в чужие волосы? Стал бы так пялиться на чужие руки, увешанные металлом? Стал бы каждый раз покупать мармеладных мишек, стоило зайти в любой магазин, потому что этот химический запах добавок ассоциировался с определённым человеком?       И, видимо, просидев сейчас на кухне в темноте, в окружении двух одноклассников, с которыми ни разу до сегодняшнего дня не общался и даже не думал об этом, Арсений нашел ответ. Да, ему нравится Антон, и это чувство может разрастись. А что следует дальше — известно каждому.       В голове все стало постепенно проясняться и раскладываться по полочкам. Но нарушать тишину, прерывать даже столь неуютное и немного напряженное молчание не хотелось. Может, именно поэтому с ним так сложно общаться? В какой-то момент у Арсения словно садится батарейка, и он не хочет говорить. Люди интерпретируют это по своему, видя в этом нежелание общаться. А Попов же никого не гонит. Как объяснить остальным, что нужно либо самому начать говорить, либо включить фильм? Он же будет слушать, будет сидеть и не летать в своих мыслях.       На улице стемнело окончательно — все же середина ноября. Арсений понимал, как там холодно, а ему еще обратно идти. Даже в щели возле окна проникал ледяной ветерок.       Дима, уставший сидеть во мраке, включил свет, ослепляя остальных и себя ярким желтым светом. Он сел на свое место, сложив руки на столе в замок и с решимостью посмотрел на Попова — хватит, промолчали чуть ли не целый час, пора и поговорить. Тут речь шла не о них, а только об Арсении и Антоне. — Рассказывай, — тоном, не терпящим отказов, начал Позов.       Арсений никак не отреагировал. Он продолжал сидеть, смотря то в окно, то на руки. Лишь через несколько секунд Попов поднял голову и, тяжело вздохнув, посмотрел по очереди сначала на Диму и Сережу. — Я поцеловал Антона. То есть, я думаю, что мы поцеловались.       Парень говорил тихо и боялся посмотреть в глаза одноклассникам. Для него не было ничего такого в том, чтобы поцеловать парня, но тут речь шла об Антоне, а говорил все это он его друзьям.       Сережа сидел тихо, явно обдумывая то, что уже и так слышал. Позов подбирал слова, явно желая задать столько вопросов, все понять, разобраться, но видел, что пока даже сам Арсений не знает ответов. — Как? — спросил Матвиенко нарушая вновь повисшую тишину.       Попов только пожал плечами, продолжая избегать зрительного контакта с кем-либо. — Просто… так получилось. Черт!       Он спрятал лицо в ладонях, тяжело вздыхая и рыча от безысходности. Действительно, как же так получилось? Даже такая близость, такое маленькое расстояние между ними не оправдывало ничего. — Эй, — Дима потянулся и положил руку на плечо Арсения. Кухня со всей мебелью были довольно компактных размеров, и такое движения не составило ему труда. — Я не знаю как на это реагировать… Дело не в том, что вы парни, а что это Антон. Не поверишь, но понять тебя оказалось намного проще, чем его. Мне хватило несколько часов провести с тобой и не хватило недель с ним. — Осуждаете? — чуть дрожащим голосом уточнил Арсений. — Нет. С чего бы? — успокоил его Сережа.       Хоть немного, совсем чуть-чуть, но Попову стало легче. Вероятно, теперь, когда он может поделиться чем-то с другими, станет проще? Ведь может? — Как думаете, он сильно разозлился или… Что он подумал? — попытался задать вопрос Арсений.       Дима и Сережа не спешили отвечать. Вопрос был из ряда вон сложным. Будь все наоборот, они бы смогли объяснить Антону, что чувствует Попов, но имея дело именно с таким раскладом, ручаться за Шастуна не мог никто. Они растерянно смотрели друг на друга, пытаясь подобрать слова инстинктивно пытаясь скинуть ответственность на другого. — Мы не знаем, — в итоге сказал Матвиенко. — Разозлился он, растерялся, испугался — при любом раскладе его быстрый уход кажется логичным. — Антон мог и запутаться. Правда, мы не можем говорить за него. Возможно, он сам не знает, что именно чувствует.       Больше подобных вопросов Арсений не задавал.       Они еще посидели, сумев перейти на другие темы, и Попов понял, что, видимо, у него появляются друзья. Говорить об этом было пока рано, но ему так хотелось, чтобы это оказалось правдой. Вот так сидеть на чьей-нибудь кухне, и пусть хоть весь мир рушиться, на душе не спокойно и завтрашний день пугает неизвестностью — сейчас это не важно. Он будет сидеть не один, не будет тонуть в мыслях и не пытаться чем-нибудь себя развлечь. Он будет сидеть с теми, кто сможет его выслушать и сами расскажут нечто простое и веселое.

***

      Антон вернулся домой и тут же закрылся в своей комнате. Время часов шесть, скоро вернётся мама и поужинать Шастун не успеет. В последнее время, ей лучше не попадаться на глаза — из-за трудностей на работе, она решила сильнее срываться на сыне. И это было обидно и колюще больно. Его-то вина в чем?       Музыка прослушана до дыр, каждый трек на телефоне уже давно выучен наизусть, но выключить было нельзя, иначе мысли полезут с такой силой и в таком количестве, что Антон может забыть о сне и покое. Самую малую часть Шастун уже обдумал, и этого пока хватает, чтобы избавиться от чувства запутанности, пусть и не до конца.       Можно было включить фильм. Пересмотреть трилогию «Хоббита», за ней «Властелина колец», просмотр которых займёт более недели. Погрузиться в фантастический, такой удивительный и волшебный мир, сложный и прекрасный, с великолепным сюжетом и музыкальным сопровождением, которое столь полюбилось Шастуну.       Секунды тишины, когда парень выключил музыку и включал ноутбук, усаживаясь на кровати, были довольно тяжёлыми, ведь, как он и предполагал, мысли полезли с такой силой, что хотелось выйти в окно. Он был не готов дальше анализировать и пытаться понять себя, Арсения, тот случай. А ведь тело, предатель, помнит все эти касания до сих пор!       Ему нужен отдых, перерыв, возможно, одиночество. Хотя Дима и Серёжа не позволят, но избавиться от общества Попова точно нужно. Увы, но Антон не мог сказать, на сколько.       Этот одноклассник, бегающий за ним, улыбающийся так красиво и завораживающе, смотрящий на него из-под ресниц, с привлекательной внешностью и носом-кнопкой, таким забавным, что каждый раз хотелось по нему щёлкнуть. Приставучий до раздражительности, липучий до ужаса, с этой своей заботой к которой Шастун, признаться, привык. А ведь он так этого не хотел.       Ночью уснуть было невозможно. На губах чувствовались фантомные прикосновения чужих, пальцы сжимали бедра. На такие физические воспоминания накладывалась ещё сонливость. Дрема и поцелуи — идеальное состояние для сна.       Выругавшись, Антон перевернулся на другой бок. Как же это надоело, не спать из-за конкретного человека. Он точно должен прекратить все это. Завтра Шастун с ним поговорит. Сил у него уже не было.       С такими мыслями, с горем пополам, но Антон уснул.