Грубость и мармеладные мишки

      Утром Серёжа едва смог подняться, оставив едва ли тридцать минут на сборы. Благо, жил он всего лишь в десяти минутах ходьбы от школы, и это было главной причиной ежедневной гонки и отказа даже от малейшего завтрака. Сережа натянул поверх футболки толстовку, так как погода была явно не летней, а в школе в некоторых кабинетах холодно, особенно в тех, что принадлежали учителям, любившим проветривать. А многие сегодняшние уроки должны были быть именно с такими преподавателями.       На улице темно, снег искрится то холодными, то тёплыми оттенками в свете уличных фонарей. Люди спешат, бегут за автобусом, протискиваясь в крохотный промежуток в толпе людей — удивительно, как железные пластины ещё не разошлись по швам, — либо лениво бредут, явно ещё не проснувшись и не осознав, что через час они должны уже работать. Дети ноют, идя за руку с мамами, протестуют, кричат, что не хотят в детский сад или школу, а те только смотрят строго, понимая, что не в силах оставить малышей дома, нужно научить их, что что-то выполняться обязательно, даже поход в школу и детский сад и от этого не убежишь. Подростки идут одиночками, редко попадаются группы и парочки. Возможно, под шапкой спрятаны наушники, и под музыку они стараются привести сонные мысли в порядок. Кто-то, кто постарше, пытается незаметно выкурить сигарету перед тяжелым днем.       Вечером шёл дождь, ночью снег, и температура упала до минус десяти, из-за чего теперь был сильный гололед. Серёжа осторожно шёл на самых опасных участках, стараясь обойти их по земле. Это добавило, конечно, времени к его пути, но он успел весьма вовремя — сразу, как он вошёл в класс, прозвенел звонок.       Матвиенко опустился рядом с Димой, который сидел в телефоне, ведя переписку с кем-то. Разложив нужные принадлежности, Серёжа с интересом заглянул в экран. — Арсений? — спросил он, прочитав имя. — Да, спрашивает, разговаривали ли мы с Антоном, — ответил Дима.       Учителя все не было, и весь класс тихо гудел. Многие ещё не проснулись и лежали на партах, кто-то уже сплетничал и жаловался. Нельзя сказать, что среди всех разговоров кто-то сильно повышал голос и кричал или смеялся — все звуки просто смешались в однородный гул. — Мы до него даже не дозвонились, а в последний раз он говорил, что с ним все в порядке, — Серёжа зло оглянулся на пустое место друга. — Где он вообще? — Написал, что опоздает. — Лично тебе? — Матвиенко с удивлением уставился в чужой телефон с открытой перепиской. — Главное, что сказал. Иначе бы мы от него не отстали. — Я не понимаю его, — вздохнул Серёжа, как и многие, ложась на парту и аккуратно укладывая голову на сложенные руки, оберегая старательно сделанную прическу, — на выходных молчал, сейчас, по сути, тоже. Мы же могли бы ему помочь… — Таков он — Антон.       Дима отложил наконец телефон и развернулся к другу. Он посмотрел на часы, чуть нахмурившись, не понимая, почему опаздывает Павел Алексеевич. Оно, может, и к лучшему, есть время все обсудить. — Нам неизвестны его чувства. Ему, может быть, стыдно, он понимает, что Арсений все рассказал. Он может бояться, злиться. Чувств-то много, а какое из них испытывает Шаст — непонятно.       Позов не боялся сокращать имена и фамилии людей, которых готов был назвать друзьями или близкими товарищами. Он как-то понимал, что именно взять и чуть изменить, превращая в дружеское прозвище, но не кличку. А Серёжа рад был подхватить и закрепить за человеком, чтобы тот привык и понял, что это такая форма привязанности. — Как же с ним сло-о-жно! — негромко хныча, протянул последнее слово Матвиенко.       Они замолчали. Дима продолжал хмуро смотреть на часы, замечая, что урок начался уже как минут десять назад. Серёжа продолжал лежать, думая, не заснуть ли, восполняя вечно недостающие часы по ночам. Он посмотрел из-за рук на переднюю парту, цепляясь взглядом за такого же полу-спящего Арсения. — Ты думаешь, Арс влюбился в Антона? — неожиданно поинтересовался Серёжа.       Тяжело вздохнув и бросив взгляд на одноклассника, Дима не спешил отвечать. — Сомневаюсь. Для этого чувства не на столько у него сильны. Может, нравится, либо сильная симпатия. Без громких слов, короче, — в итоге нашёл слова Позов.       В класс ворвался Павел Алексеевич, тяжело дышащий, и, положив папку с листами на стол, извинился перед всеми, начав урок.       Но мало кто его слушал. Кто-то спал, кто-то шептался. Серёжа не поднял даже головы, чтобы поприветствовать учителя, Дима думал, как разговорить Шастуна и нужно ли вообще к нему лезть. Арсений пытался полностью понять себя, свои ощущения, разобраться в мыслях и эмоциях. Он не писал Антону, понимал, что пока должен его не трогать, но в заметках валялось столько текстов, столько коротких сообщений, стертые сразу же, которые хотелось отправить. И коробка дома пополнилась мыслями. Первыми размышлениями о привязанности, а не любви. Привязанности, что так меняет Попова.

***

      Павел Алексеевич проспал. Да, учитель, столь правильный, так любивший литературу и русский язык, всегда заводящий будильник на самую рань, проспал. Он кое-как собрался, едва не забыв захватить тесты и материалы для уроков, и побежал на работу. Учитель мог только надеяться, что десятый класс не станет буянить и не натворит делов за пятнадцать минут его отсутствия.       Видимо, его молитвы были услышаны, или же сами подростки оказались слишком сонными. Опоздавшие уже давно сидели, радуясь, что не пришлось оправдываться. Растормошить класс рассказами о биографии Толстого было невозможно. На вопросы никто не отвечал, даже заинтересованные в предмете молчали.       Павел Алексеевич надеялся на Арсения. Но тот только смотрел иногда на учителя, мыслями находясь явно далеко. Отчаявшись, он хотел уже спросить даже Шастуна, что мог иногда неожиданно вбросить что-то интересное, пусть довольно грустное и депрессивное, но того просто не оказалось.       Приближающийся конец ноября сказался на всех.

***

      Взглянув на время на телефоне, Антон простонал, зарываясь в одеяло. До начала урока минут двадцать, и бежать сейчас нет никакого смысла. Шастун мог еще полежать несколько минут и только после уже собираться. Парень лишь коротко написал Диме о том, что проспал. Он знал, что не сделай он этого, друзья завалили его бы звонками и сообщениями, которых за выходные набралось немало.       Антон обещал себе, что скажет им что-то короткое и емкое, чтобы отвязались с определенными вопросами. Избавиться от них окончательно не получится, да и, честно признаться, не особо хочется. Привык он уже к их шуткам, к их разговорам и просто к тому, что они находятся рядом. Кто бы мог подумать, что Шастун сможет привязаться к кому-нибудь да еще и так сильно.       Мама ушла, даже не подумав зайти в комнату и узнать, почему ее сын все еще в постели и не собирается в школу. Что ж, зато Антона ожидал теперь спокойный завтрак. Он заварил себе кофе, добавив ложку сахара и немного молока, и сел за стол, листая ленту в телефоне. Было довольно зябко, тело не до конца проснулось, а на улице минусовая температура.       После сытного и плотного завтрака, который помимо кофе состоял из бутербродов и глазированного сырка, Шастун не спеша принялся одеваться, складывать нужные вещи в рюкзак и так же спокойно вышел, нацепив наушники и врубив музыку.       Ветер тут же набросился на вышедшего из подъезда парня. Антон несколько раз поскользнулся, но сумел устоять на льду. Убедившись, что у него действительно достаточно времени, Шастун прошел мимо автобусной остановки и побрёл пешком. Его прогулке не помешает даже ноябрьский холод и гололед.       Под равнодушный взгляд охранника Антон прошел в школу, снял верхнюю одежду и, не переобувшись, пошел к кабинету, в котором должен был быть второй урок. Стоило ему остановиться возле нужной двери и облокотиться о стену, как прозвенел звонок, оглушающий своей противной трелью. Шастун снял наушники, и из классов тут же стали выходить ученики. Пользуясь своим ростом, Антон стал выглядывать Сережу с Димой, чтобы тут же проясниться с ними. Через пять минут эти двое оказались рядом с парнем и выжидающе уставились на него. Никто не собирался говорить даже банальное «привет», сразу переходя к делу. — Вы знаете? — задал самый важный на данный момент вопрос Шастун. — Да, — Дима тут же понял, о чем идет речь. — Тогда, я скажу вот что — я ничего не могу вам рассказать нового и вообще не хочу это обсуждать. Просто… — Антон хотел бы соврать или приврать, но посмотрев на друзей, тяжело вздохнул, понимая, что не сможет. — Я не знаю, как к этому отношусь. Всё довольно запутано.       Он посмотрел на одноклассников, ожидая их реакции. Дима переглянулся с Сережей, и, кивнув другу, Матвиенко взял слово. — Мы понимаем. Не хочешь говорить — не надо. Главное, не закрывайся и не пропадай.       Позов активно закивал, подтверждая. Антон не выдержал и сгрёб в охапку столь родных людей. — Не буду, — чуть улыбнулся Шастун, отстраняясь.       Отсидеть два урока алгебры и последующую геометрию было задачей не простой. То и дело все отвлекались, либо засыпали, не желая разбираться в трудных темах и цифрах с условиями. Антон лениво записывал в тетрадь за учителем, бездумно выводя крючки на бумаге. Мыслями он был не здесь и даже не в злосчастной комнате Димы, наедине с Арсением. Шастун пытался подобрать слова и подойти к Арсению, что внимательно следил за преподавателем.       Спасительный звонок после трех уроков настоящего ада — иначе все это и не назвать, — и радостный класс повыскакивал с мест, спеша убраться из кабинета как можно быстрее. Выйдя в коридор, Антон осмотрелся, ища Попова, и, заметив знакомую черную макушку, ринулся за ним. — Арс… Арсений! — закричал парень.       Одноклассник обернулся, замирая. В его глазах заплескалась, как вода, надежда. Да, вот так глупо и наивно появилось это чувство. Но на что именно он надеялся? — Подожди, — уже намного тише сказал Антон, подбегая к Арсению.       Он замер, не зная с чего начать. Ему было неловко, но не стыдно; неудобно, но настроен Шастун был решительно. Парень смотрел на свои пальцы, теребящие край толстовки, перебирая ткань. — Слушаю, — и голос такой добрый, спокойный. А еще смотрит так пристально с улыбкой на губах. — Я… Ты же понимаешь, что я сейчас скажу совсем не то, что ты хочешь услышать? — уточнил Антон, таким образом растягивая время.       Попов вмиг погрустнел, стал серьёзным и молча закивал головой. Да, он это понимал, но надежда умирает последней. Даже сейчас она не покидала парня — ему очень хотелось ошибиться и неправильно понять Шастуна. — Мне нельзя будет к тебе липнуть, да? — попытался отшутиться Арсений.       Увы, но у него ничего не получилось. Эта фраза с «липнуть» стала каким-то их личным шифром, то, что было понятно только им двоим и странным для других. — Хотя… словно мы прекращаем отношения… — озвучил свои мысли Попов. — С тобой мои отношения закончены, Арс… — подыграл ему Шастун. Если одноклассник начал об этом говорить первый, то он продолжит.       Грустная улыбка коснулась лица Арсения. Он посмотрел в глаза Антону, стараясь не моргать. Почему, осознавая такой исход, он надеялся на совершенно иной? — Хорошо.       Шастун не мог отвести взгляд. Этот тон, которым было сказано всего лишь одно слово, заставил усомниться в собственном решении. Ему хотелось добавить, что это временно, что ему просто нужно все обдумать и переосмыслить, понять. Но он не мог, ведь… Он просто не мог. — Ты так смотришь, как будто не закончены, — даже пытается улыбнуться.       Отступив назад, Антон разворачивается и уходит. Вот и все, вот и та самая свобода, которая ему теперь словно и не нужна. А ведь и правда, больше не нужна.

***

      Сережа внимательно следил за Шастуном и Поповым в коридоре. Дима убежал в столовку, пообещав и ему захватить булочку, а он остался возле кабинета. Матвиенко готов был подойти в любую минуту, если бы почуял что-то неладное. Но даже когда одноклассники стояли близко друг к другу, перебрасываясь какими-то фразами, которые Сережа не мог услышать из-за шума и расстояния, парень не сдвинулся с места.       Их разговор длился не более минуты. Короткие фразы и долгие взгляды. Матвиенко удивлялся: как они не стесняются смотреть в глаза друг другу так долго, но после понял, что будь перед ним человек, с которым у него была бы сложная и необычная история, и к которому тянуло, он бы сам не побоялся. А этих двоих явно тянуло друг к другу, как бы Антон не противился этому и не скрывал. Благодаря открытости Арса, Сережа смог понять малую часть их необычных отношений, в которых Шастун постоянно менял свое настроение и отношение к однокласснику. Была ли причина в его тараканах или во внешних факторах, но это всё непостоянство немного напрягало парня.       Рядом нарисовался Дима, протягивающий другу булочку. Матвиенко взял ее, повернувшись к Позову. — Куда так смотришь? — спросил Дима. — Уже никуда.       Обернувшись, Сережа увидел, как Антон уходит в кабинет английского, оставляя грустного Арсения одного. И от такого вида одноклассника внутри Матвиенко что-то екнуло и болезненно сжалось. Впрочем, и от вида Шастуна тоже. Вот кто из них что сказал, что теперь они снова будут ходить потерянные? Хотя ответ на это вопрос был и так понятен. — Как думаешь, если Шасту вмазать, он перестанет вести себя, как придурок? — поинтересовался Сережа у Димы. — Сомневаюсь. А с чего вдруг такое желание? — Ну, посмотри на Арса.       Матвиенко указал себе за плечо. Позов посмотрел туда, тут же хмуря немного брови, и вопросительно уставился после на одноклассника, ждя объяснений. — Поговорили они, — коротко прояснил ситуацию Сережа.       Дима тяжело вздохнул. Матвиенко поедал свою булочку, периодически поглядывая на Попова — тот уткнулся в телефон, низко опустив голову, но часто выключал устройство, прикладывая его ребром ко лбу. — Знаешь, если Шаст и не перестанет быть придурком, то у нас хотя бы руки перестанут чесаться, — вернулся к изначальному вопросу Позов.

***

      Сейчас, кажется, Арсений смог кое-что понять, свою собственную черту характера, свое негласное решение, причину, ответ на вопрос «почему он всегда один?». И все просто, он боялся именно этого — быть отвергнутым. Арс понимал, что его вины нет, ему сразу все сказали, не путая, но ощущение брошенности, предательства, его не покидало. И это было для Попова чем-то новым и странным. Оттого и страшным.       Мысли были сосредоточенны лишь на одном человеке, и не нужно было говорить, кто им являлся. И словно пластинка заела, она крутила каждый миг, каждое слово, касание, воспоминание, что так странно отзывалось внутри. Нравится? Серьезно? Он влюбляется.       Как же хотелось обернуться и посмотреть на него, но Антон тут же бы заметил. Это у Шастуна была беспалевная возможность следить за одноклассником. Арсений мог ощущать, всего лишь догадываться, что на него сейчас смотрят, прожигают дыру.       Это непривычно, чувствовать то, что раньше читал лишь в книгах. Сначала даже не акцентируешь внимание, не осознаешь. После доходит, что происходит что-то новое и неизведанное, но подобрать слов не то, что трудно — невозможно. А дальше живёшь с этим. Можешь говорить, как в мыслях, так и с людьми, думать, не считая это странным, даже мечтать.       Но пока Арсений мог лишь злиться. Злиться на самого себя, что позволил быть таким наивным, так глупо отдать свое сердце, чтобы в итоге что? Сидеть на биологии, ожидая, когда вновь случится чудо и уже верить в него, как час назад в сказку о взаимности? Выводить что-то в тетради, а после понять, что записываешь свои розовые мысли от которых уже тошнит? Для чего все это?       Замученный собственными размышлениями, Арсений услышал спасительный звонок, который вырвал его из собственного мира. Оглушительный шум, смесь голосов и смеха, вздохов облегчения и жалоб тут же заполнил кабинет. Грохот стульев, поднимаемых и оставляемых на партах, крики «до свидания», и вот Попов уже в раздевалке, протолкнувшись через огромную толпу, одевается и выходит на улицу.       Ожидаемый мороз тут же стал кусаться, а ветер бросать снег в глаза. Укутавшись и спрятавшись за ворохом одежды, Арсений быстрым шагом направился домой. Его грела мысль, что сейчас он придет, в холодильнике его ожидает вкусный борщ, который парень тут же подогреет себе побольше; заварит вкусного чаю, достав на сладкое пирожные, будет сидеть, изредка листая ленту в телефоне, и приводить мысли в порядок.       В квартире тепло и тихо. Быстро переодевшись в домашнюю одежду, взъерошив тем самым волосы, и натянув теплые носки, Попов накрыл на стол на одного и вскоре уселся. Он проверил количество домашки, прикинув, сколько времени займет ее выполнение, просмотрел все обновления, новости из разных сфер, интересующих его. И все это в тишине. Даже музыку не включил, что, конечно, было делом не частым, но при этом привычным.       Ночью сон не шел. Арсений ворочался, пытался улечься поудобнее, не скупясь на странные позы, слушал песни, что часто помогали провалиться в дрему. Смирившись, парень встал попить воды, ежась от холода, проникающего с улицы через открытое окно. Попов стоял на кухне, держа в руках стакан с водой, облокотившись о столешницу. Он смотрел на виднеющееся в окно небо, черное, звезды которого были спрятаны за тучами. И думал.       Влюблялся Арсений в парня не впервой. Тогда, не совсем понимающий, как так могло произойти, не знающий, как реагировать и что делать дальше, он точно также не спал ночами и стоял в темноте на кухне. Прошлый раз закончился не как в дешевых романах, не предсказуемым разрывом с криками и не потерей себя. Прекращение отношений было взаимным решением, за время которых Арсений смог принять себя, и теперь ко многому относился толерантнее. Воспоминания о тех месяцах не были перекрыты пеленой грусти, только если о времени, что прошло, но его вернуть не хотелось. То, что в прошлом, пусть и остается там. Первые поцелуи, проявления страсти, времяпрепровождение только со второй половинкой каждое свободное мгновение. Все впервые и именно тогда. А когда чувства прошли, жалеть о них никто из парней не стал. Лишь улыбнулись, понимая, что это был всего лишь этап в жизни, но теплый и уютный. И раз он оставил и продолжает оставлять такие эмоции, то и жалеть не о чем.       А вот сейчас было о чем. Теперь все было немного иначе, намного больнее и непонятнее. В Антоне скрывалось две личности, впрочем, как и в каждом, но он старался показать одну, и она явно была не доброй. Ведь Шастун грубит, хамит, издевается, пусть и сам находится под таким же влиянием. Может, из-за этого он и прячет более искреннюю, нежную и добрую часть себя, с которой столкнулся Арсений лишь раз, стоя на лестнице в коридоре и смотря в глаза. Тот момент так и хотелось проживать вечно, хотелось, чтобы тогда время остановилось, и их никто не тревожил. Но, к сожалению, такого не произошло. Может, Антон посчитал для себя это знаком и вновь закрылся? Но думать, что в голове Шастуна Попов не хотел. Дело не в том, что его нельзя понять, а в том, что прийти к истине, не общаясь с человеком и напрямую не слыша его слов, невозможно. Только одному известно, что внутри тебя, и это ты сам. Остальным остается лишь гадать и делать предположения, а Арсений так поступать не хотел.       После трех часов ночи, пусть Попов и не смотрел на часы, но подозревал, что времени приблизительно столько, парню удалось уснуть. Однако, это не могло радовать, ведь сон часто прерывался, был поверхностным, содержащим в себе смазанные образы, которые не запоминались Арсению.       Утро выдалось тяжелым, холодным, с болью в голове и все еще грызущими мыслями и чувствами. С трудом, но все же собравшись, Попов вышел на улицу. Была метель, ветер бросал мелкий и колючий снег в глаза, царапал щеки и оседал на плечах и шапке, заставлял жмурится.       Кое-как, но Арсений добрался до школы, все это время сопровождаемый надоедливыми и безрадостными мыслями. Сняв верхнюю одежду и переобувшись, он поднялся на третий этаж и встал возле кабинета, который был закрыт. До звонка минут пятнадцать, на первый урок почти половина опаздывает, поэтому народу в коридорах не так много, особенно из его класса.       Подняв голову, Попов увидел приближающегося к нему Позова. Именно к нему, а не к кабинету, в котором должен быть урок. Одноклассник остановился, легко улыбнувшись. — Привет, — Дима протянул руку и Арсений ответил на рукопожатие. — Привет, — Попов приподнял уголки губ, не удержавшись. — Как ты? — тут же спросил парень.       Арсений нахмурился. Видимо, одноклассник в курсе последних событий, знает, что произошло, это было понятно по его встревоженному взгляду и беспокойству, что плескалось в карих глазах. Попов не знал, что ему ответить. С одной стороны, хотелось правду, желание поделиться своими переживаниями было сильным, а такой человек, как Дима, обязательно поймет и сможет выслушать. А с другой, зачем ему это? И Попову, и Позову. Арсений всегда справлялся сам, один, переживал все внутри молча. Почему сейчас должно быть иначе?       Видимо, он сильно задумался, и молчание затянулось, раз Диме пришлось выдернуть его из размышлений, положив руку на плечо. — Все ведь плохо, да? — догадался одноклассник.       И теперь смысла врать не было никакого. Упустил свой шанс Арсений, понимая, как же все-таки хочется поговорить. — Не представляешь как. Я… давай потом, не здесь, — попросил Попов, смотря в глаза Диме. — Хорошо.       На веселых парах к ним подскочил Матвиенко, запрыгнув Позову на спину и тут же вновь опустившись на пол, чтобы не упасть. — Охренел? — вместо приветствия спросил Дима. — Нет. У меня хорошее настроение, мне можно.       Сережа, как ни странно, всегда приятно удивлял Арсения. Что-то в нем было, в его простоте, прямоте и честности. Не важно, что он делал, все шло от сердца, а голову он, в лучшем случае, включит на математике, и то не факт. Каждый раз Матвиенко появлялся громко, привлекая внимание, часто улыбался и каждая частичка его тела, слова и взгляды с жестами были пропитаны искренностью. Сережа поражал тем, что ничем не выделялся среди остальных и при том был уникальным. И как это ему удавалось, Арсений не знал.       Его простое объяснение, оправдание вызвало улыбку более широкую, чем Дима. На секунду даже Попов забыл, что у него, кажется, сердце разбивается. — Твое настроение не причина на меня прыгать! — все еще недовольно кричал Позов.       В шутку надувшись, Сережа сложил руки на груди, сверля взглядом друга. Его слова не задевали, просто хотелось поддержать несерьезность, ведь было и так понятно, что Позов не злился. — Вот скажи, Арс, — и снова это непривычное сокращение, которое Попову даже стало нравится, — я ведь имею право веселиться? — А то! — усмехнулся Арсений. — Но не так! — продолжал гнуть свою линию Дима.       Попов тихо рассмеялся. Одноклассники непонимающе на него посмотрели, но после тоже присоединились. Арсений забылся, поглощенный таким шуточным диалогом, лишенным всякой серьезности. И пусть на улице темно и метель, пусть толстовка с начесом не спасает от холода, а внутри еще нет пустоты и есть боль — на несколько секунд парню стало хорошо.       Однако, что же могло испортить столь легкое настроение, которое поднималось у Арсения, благодаря друзьям, перед первым уроком? Сама причина, почему ему сейчас тяжело — Антон подошёл к группе из трех человек, задержав свой взгляд на Попове и поджав губы. Шастун поздоровался с Сережей и Димой, игнорируя Арсения. — Я обогнал училку, она сейчас подойдет, давайте ближе к кабинету встанем, а то задние парты займут, — выпалил Антон.       И, не дожидаясь ответа, он схватил друзей под руки и потянул в сторону.       А Арсений остался стоять, смотря на высокого парня с вьющимися пшеничными волосами и ужасно красивыми глазами. Почему он так о нем думает? Потому что теперь точно и бесповоротно влюблен.