Грубость и мармеладные мишки

      Неделя для Шастуна прошла ужасно. Ударили декабрьские морозы, было холодно и скользко, вечно темно. Возможно, произойди череда тех же событий, но летом, ему было бы немного проще. А так, пальцы мерзнут, пока куришь, впрочем, как и все тело в принципе, бессонница стала мучать сильнее, а число контрольных увеличивалось с каждым днем, ведь всем учителям хотелось избавиться от этого побыстрее, и поэтому они ставили экзамены по своим предметам так, что в день у учеников могло быть их несколько, зная, что на пересдачу придет половина, и вся эта история затянется на оставшееся время до каникул.       Дима и Сережа видели, что с Антоном вновь стало твориться неладное, что-то плохое. Увидев повязку на его руке, старательно, но плохо для них скрываемую под рукавом толстовки, они не придали этому огромного значения, но на простой вопрос о причине появление раны, Шастун сильно нахмурился и бросил: «Порезался», — что уже не казалось таким очевидным. Друг постоянно думал и был выжатым, словно лимон. На уроках спал либо летал в прострации. Что Матвиенко, что Позов знали, как Антон не любит делиться с кем-то своими переживаниями, поэтому, вместо вопросов они старались держаться рядом и отвлекать друга от волнующих мыслей. Ненадолго и редко, но у них получалось.       Арсению было немного лучше. С Димой он смог подружиться сразу, найти общий язык, но вскоре в маленькое число друзей вписался и Сережа. Они не гуляли, все же контрольные, погода и Шастун не позволяли это сделать, но переписываться допоздна, скидывать бессмысленные фото и рандомные факты, словно их беседа — это твиттер, — вполне. И Попов чувствовал, как становится проще и ярче, когда ты не один, когда отвлечься можно не с помощью книг, уходя из реальности, а просто влившись в дурацкий, но забавный разговор, оставаясь в этом мире. Даже теплее становилось внутри.       — Где Шаст? — спросил Сережа, падая на стул рядом с Позовым. Одноклассник сидел полубоком и о чем-то разговаривал с Арсением, что на время перемены сел за парту Антона, пока тот не пришел.       — Пошел в столовку, сказал, что не позавтракал, — ответил Дима.       Матвиенко хмыкнул, но скорее своим мыслям, и стал доставать хоть что-то для алгебры.       — Как думаете, ту дурацкую дискотеку по случаю Нового года устроят? — спросил парень, бросив на парту тетрадь и ручку.       — А зачем тебе? — удивился Позов.       — Знать хочу.       — Может быть…       — Ты же сам сказал, что она дурацкая, — не понял друга Арсений.       — Ну да, — согласился Сережа, — зато после можно устроить что-то совершенно не дурацкое.       Он хитро улыбнулся, и его глаза заблестели. По довольному лицу было понятно, что Матвиенко придумал некий план, и, видимо, не без сюрприза.       — Бухать будешь один, нас не впутывай, — поубавил его пыл Дима и попытался вернуться к разговору с Поповым.       Надувшись, Сережа уткнулся в телефон, расписывая в красках ситуацию Антону, ведь черт знает, когда тот придет, а ему выговориться надо. Но даже Шастун не собирался его поддерживать. Шаст 10:03 Алкоголь — это вредно       Получив такой ответ, Сережа коротко рассмеялся.

Вы 10:04

Курение тоже)))

      В ответ молчание. Все еще немного обижавшийся на столь ярое отрицание его гениального и просто великолепного плана Матвиенко повернулся к друзьям и стал слушать, о чем они говорят. Их ряд находился возле окна, и в таком положении Сережа не мог видеть дверь и большую часть класса, а Дима и Арсений были на столько увлечены беседой — один рассказом, другой — впитыванием информации — что даже не бросали взгляды в ненужные стороны.       — Так вот, сюжет закручен настолько потрясающе, что требует пересматривания не для того, чтобы понять, а чтобы заметить более мелкие детали, — вещал Попов, жестикулируя. — Поверить не могу, что ты не смотрел! И даже музыки не знаешь!       — Но я знаю мем, — довольно протянул Позов, явно готовый найти в телефоне нужную картинку.       — Это сейчас тебе смешно, а ты вот посмотри и увидим, как ты будешь смеяться на этом моменте, увидев кадр…       — Че за фильм? — не выдерживает Матвиенко.       — Интерстеллар! — восклицает Арсений.       — Так он два часа длится, если не больше.       — И что. Там такая музыка, ее написал…       — Ханс Циммер. Первый вариант саундрека был написан всего на один лист. Для записи использовали церковный орган. Изначально Ханс Циммер не знал толком о чем фильм, ему дали информацию, которой было достаточно лишь для написания музыки. Режиссер слушал саундрек к фильму на протяжении всех съемок.       Все это на одном дыхании проговорил Антон. Он стоял за спиной Арсения, и как только начал говорить, Попов замер, не оборачиваясь. Одноклассник выслушал все, что знал сам и хотел рассказать, а затем встал, бросив мимолетный взгляд на Шастуна и пошел к своей парте, бросив лишь короткое: — Да.       Дима проводил взглядом парня, а затем вернул его на Антона, что размещался за партой, поедая параллельно шоколадку, купленную в столовке. Шастун был весьма спокоен, немного хмурый. Его явно ничего не удивило, и ситуация казалось весьма нормальной и обыденной.       Тяжело вздохнув, Сережа посмотрел на Арсения, что решил видимо поспать до урока, положив голову на руки на парте. Он был увлеченным, с жаром рассказывая что-то, что явно отдавало в сердце, а сейчас вновь стал блеклым и невидимым. И ему хотелось вновь заладить об этом Шастуну, но он чувствовал, как это бессмысленно.       Звонок на урок, и начинаются два часа мучений непонятным предметом. Разделять алгебру и геометрию, когда они шли подряд, не было смысла, ведь ни первое, ни второе не поддавалась учению. Хотя многие пытались все же вникнуть в тему, зная, что в следующем году так будет немного, но проще.       Нудный голос учителя, вещающий не менее нудную лекцию, с просьбой записать основные правила и формулы. Ученики лениво выводили буквы в тетрадях, кто-то из девчонок красиво оформлял, отвлекаясь на это, роясь в пеналах в поисках нужного маркера. Парни играли в телефоны: кто-то прятал устройство под партой, кто-то в открытую спокойно держал его в руках, некоторые смельчаки сидели в наушниках. Лишь передние парты подавали надежды, внимательно слушая учителя и закатывая глаза, когда перешептывания превращались в тихий гам, и преподавателю приходилось прерываться, чтобы утихомирить на пару минут отвлекающихся.       Перемена между алгеброй и геометрией прошла мимо Шастуна. Он как смотрел в окно, так и просидел так все свободное время. Краем уха Антон слышал, как Сережа пытался с ним заговорить, а может это был Дима или они оба, но это не столь важно, раз парень так и остался сидеть, погруженный в свои мысли.       Он всегда думал о себе. О сложившейся жизни и людях, о действиях и поступках. И так редко о чувствах. Кто-то, наверняка, наоборот — мог думать лишь об эмоциях. А Антону сложно, трудно и не хочется. Шастун всегда путался и не понимал, испытывает ли он радость или легкость, грусть или обиду. Самые яркие чувства мог описать, а что-то более глубокое, немногое скрытое и доступное лишь ему — нет. Как люди могут и любить, и ненавидеть одновременно? Как они понимают, что испытывают конкретное число эмоций? Антон не знал. Он сравнивал чувства с нитками. Стоило ему захотеть понять, какого именно они цвета, сесть и постараться рассмотреть, брал в руки и понимал, что не знает; что вместо того, чтобы рассмотреть, превратил нити в бесформенный клубок из узлов и петель. Он тут же пытался все это распутать, но петли стягивались в новые узлы, а старые затягивались туже.       И вот, пока еще один бессмысленный урок проходит мимо под монотонный голос, в то ли сонной атмосфере, то ли ленивой, Шастун решил, что сможет распутать этот клубок чувств или часть. И он начал с самого большого узла, с самой запутанной и бесформенной части — Арсения.       В голове снова воспоминания ноябрьского дня, когда Антон опоздал в школу. Погода, фразы, взгляды, касания и голос. Удивительно, но он все еще помнит тот день весьма четко, некоторые моменты даже в подробностях. И как ветер холодил ноги, и как пах шарф Попова, и какой была на ощупь ткань. Помнил уют и то самое спокойствие, что царило в квартире одноклассника. Шастун словно снова сидел в полумраке и поглядывал на Арсения, укутанного в одеяло. Он намеренно отсел тогда на стул возле письменного стола, поняв, что смотрит на спину и слушает дыхание, немного тяжелое из-за болезни. А на расстоянии это было едва заметным. Антон мог, конечно, и просто отвернуться и засесть в телефон, но мысль, что яркость экрана могла разбудить парня, заставила его поменять положение, уйдя подальше.       Это было так давно. И случайная встреча на улице после, и разговор на лестнице, и поцелуй. Память предательски подкидывала воспоминания о губах и запахе, о руках, что покоились на его бедрах, о глазах, что смотрели на него. И дальше, как в замедленной съемке. Первое время Антон вспоминал тот момент не так четко, словно под легкой дымкой, лишь тело горело в некоторых местах, которых касался когда-то Попов. Но после, возможно, просто дорисовав воображением, либо первое впечатление прошло, но тот поцелуй был одним из самых чётких и ярких воспоминаний.       Шастун попросил перерыв (звучало все, конечно, не так, но это мелочи), чтобы разобраться, но даже этого пока не сделал. А что он должен был сидеть и раскладывать каждую частику себя на нужную полочку, в нужный ящик и место? Да Антон понятия не имеет, почему, не любя заботу и ласку, внимание, бережный взгляд, вдруг стал перед сном вспоминать все это от одного конкретного человека? Почему после одного дня к нему потянуло, почему ему захотелось улыбаться, почему рядом с ним чувствовал себя спокойно? Дима и Сережа могли это сделать, но с гораздо большим трудом, не так быстро, не сразу. А Арсений смог. Меньше чем за, сука, день! Да еще и чувствовать к себе что-то заставил, даже не что-то, а…       Резко выпрямившись, Антон ровно сел за партой. По классу пронесся скрип расшатанной мебели, на который обернулись пара человек. Шастун их не заметил, бегая глазами по изрисованному дереву стола. Вспоминая, пытаясь что-то проанализировать, злясь на всех вокруг, он не заметил, как распутал часть клубка. Парень взглядом зацепился за черную макушку и спину в толстовке. Арсений сидел ровно, его правая рука двигалась, выводя на бумаге слова, а левая ерошила волосы, поддерживая голову. Попов часто отрывал свой взгляд от тетради и смотрел на учителя, на формулы и примеры на доске, вновь выписывая все это к себе. После опустил рабочую руку, так как та сильно устала записывать практически все, и теперь просто слушал.       Неужели его первая мысль, к которой дошел Шастун, но так и не произнес в своей голове, столь правдивая? Неужели он в него влюблен достаточно сильно, чтобы признавать это хотя бы себе? Неужели это и правда влюбленность?       Видимо, так оно и было.       За партами засуетились одноклассники, складывая тетради, учебники, кладя ручки в пеналы и все это вместе в портфель. Не прошло и минуты, как зазвенел звонок, и все повскакивали со своих мест. Антон тоже подорвался, нервно складывая вещи, а после пулей вылетел в коридор. Какой следующий урок он не знает. Парень суетится, будучи растерянным, его глаза бегают по коридору, по желтой краске на стенах и тонких надписях синей ручкой, по дверям в классы, расшатанным и плохо закрывающимся, по номерам кабинетов. Инстинктивно идет на четвертый этаж. На лестнице толкучка и Шастун врезается в кого-то, бросая тут же извинение и пропуская мимо ушей мат. Антон старается как можно быстрее взобраться и добежать до класса химии, сумев все же вспомнить расписание.       В кабинете еще не все, учителя тоже нет. Шастун плюхается на свою родную последнюю парту возле окна и пытается успокоиться. Это всего лишь мысли, лишь осознание, даже не новая информация, он ведь и так это знал, просто не признавался себе. Почему же сейчас сердце бешено колотится и кажется, что его стук разносится по всему классу, по всей школе, и все слышат?       Дверь открывается, впуская учеников и шум из коридора, а после снова становится тихо. Сережа быстро занимает свою парту, Дима недовольно пролезает к своему и, даже ничего не достав, они синхронно поворачиваются к Антону. Их лица, спокойные и немного хмурые, становятся сильно обеспокоенными. Друзья переглядываются, словно ведя мысленный диалог.       — Что-то случилось? — спрашивает Позов, осмеливаясь задать волнующий вопрос.       Шастун поднимает на него глаза, скользит ими по его лицу, а затем переводит взгляд на Матвиенко. Он мечется, ему хочется кричать и молчать одновременно. Закусывает губу, продолжая находится в секундных раздумьях, чтобы после выдохнуть тихое и едва различимое:       — Мне нравится Арсений.       Говорить, что он, скорее, даже влюблен в него, пока не хотелось, но даже этого слова хватило, чтобы лица друзей вытянулись в удивлении. Шастун пробежался взглядом по классу, словно его тихое признание, что с трудом поняли Сережа и Дима, могли услышать несколько человек, погруженные в телефоны.       Вместо ожидаемых вопросов и криков удивления, Антон услышал облегченный выдох Матвиенко. Парень непонимающе посмотрел на него, раскрыв свои зеленые глаза, в которые лезла светлая, чуть вьющаяся челка. Ему так и хотелось спросить, почему друзья ведут себя так.       — Я думал, до тебя это никогда не дойдет! — Матвиенко чуть улыбнулся, усмехаясь.       — В… смысле? — выдавил из себя Шастун, не понимая, где буря эмоций на лицах одноклассников.       Позов положил руку на плечо Антона, привлекая к себе внимание. Глаза Димы по доброму смотрели, в его очках поблескивало отражение ламп, и он тоже легонько улыбался, явно сдерживаясь.       — Мы и так это знали.       — Как? — Шастун растерял все свои слова, едва находя хоть что-то, что можно сложить в вопрос.       — Просто так ты бы ни с кем не целовался, — хитро щурясь, объяснил Сережа, получая за свою реплику строгий взгляд Позова. Матвиенко только развел руками, мол, а что я такого сказал.       — Да по тебе просто видно, — пока друг ничего не успел еще сказать, произнес Дима. — То только о нем говоришь, то в запретную тему превращаешь, — тут он сам не удержался и коротко рассмеялся. — Ты ж как только с ним поближе познакомился, так открываться стал, с нами, наконец, начал общаться…       — А еще постоянно взглядом его выискиваешь, — продолжил Сережа, — и смотришь долго, я все боюсь, что дыру когда-нибудь прожжешь в нем.       Антон все так же удивленно сидел. Он думал, что друзей повергнет в шок, стоит произнести что-то подобное, а тут они его. Сидят, улыбаются, радуются. — Ему, хоть, признаешься? — спрашивает Матвиенко с надеждой в глазах и голосе.       Шастун решительно качает головой.       Друзья мрачнеют. Дима руку с плеча так и не убрал и явно не собирается, по крайней мере, пока непростой разговор не будет закончен. Они все замолчали на какое-то время, решая что-то для себя или просто думая.       — Он же… — Антон ищет слово, оправдание, — наивный? — и улыбается.       Эта черта одноклассника не казалась ему плохой, а весьма очаровательной.       Одноклассники непонимающе смотрят на него, ожидая продолжения.       — Ему захочется… попробовать… — Шастун не решается сказать что-то еще, чтобы закончить мысль, ведь идеально подходящим словом будет «отношения», а заменять не хочется, ведь получится глупо, словно маленький ребенок, стесняющийся произнести слово «секс» вслух и ищущий к нему какие-нибудь синонимы. — А я к этому не готов. Пока уже точно.       Подняв голову, Антон видит понимание в глазах друзей. Позов поджал губы, но не осуждает, не пытается переубедить. Матвиенко также сидит тихо, принимая решение друга. В конце концов, не их это дело, как ни крути.       — Ладно. Ты хотя бы понял, что влюблен в него, — решается закрыть тему Дима, зная, что скоро звонок.       — Он мне просто нравится, — спешит переубедить его Антон, но лишь видит, как друг с Сережей закатывают глаза, не желая принимать его слова в серьез.       — Ну, почти, — едва слышно говорит Матвиенко.

***

      На улице холодно, стоит выйти, как ветер тут же начинает бросать снег в глаза и засыпать шапку и шарф. Сережа и Дима тут же идут домой, прощаясь с другом, ведь погода ужасная, да и дела есть. Уже замерзшими руками, хоть и минуты не прошло, как Шастун вышел из школы, парень пытается достать наушники, ища их по карманам. Антон замедляет свой шаг, роясь в портфеле, заходит за угол, не смотря по сторонам, а лишь внутрь сумки. Снег попадает на учебники и тетради и тут же превращается в воду, отчего бумага намокает и мнется сильнее. Шастуну хотелось бросить поиски и смириться с тем, что путь домой будут сопровождать собственные неконтролируемые мысли, а не песни любимых исполнителей.       Где-то сзади раздаются голоса и даже свист. Антон уже остановился, пытаясь справиться с молнией, как его толкают, и он отшатывается на пару шагов. Повезло, что не полетел в слякоть с реагентами. Шастун поднимает голову и видит Никиту, за спиной которого, весело гогоча и разговаривая, стоят Миша с Сашей. Глаза Антона забегали, парень почувствовал неладное, оттого и сердце забилось быстрее в страхе. Он шагнул в сторону, думая, сможет ли избежать неприятностей и готов был даже удрать, хоть таким способом смог бы лишь отсрочить то, что может произойти сейчас.       На его движение, словно собаки, тут же среагировали Миша и Саша, неожиданно резко двинувшись в сторону Шастуна и схватив под локти с обеих сторон. Никита подошел ближе, и Антон приготовился к удару по лицу, но вместо этого тот лишь приблизился, глядя в глаза.       — Толкаться не хорошо, Антош, — его голос, противно спокойный, пугал Шастуна, который никак не мог вырваться из хватки.       Антон смотрел непонимающе. О чем он? И именно это так неосторожно слетело с языка.       — Что ты имеешь ввиду?       Удар. Не по лицу, а в живот, сильный, от чего Шастун согнулся, не смея сделать даже вдоха. Боль стала растекаться по телу, такая резкая. Антон поднял голову, смотря с обидой. Что он вообще такого сделал, что над ним так издеваются те, с кем даже не учится. Шастун же просто сталкивается с ними в коридоре, иногда в столовке, а они выделили из всех его. Антон ни разу им ни слова первый не вымолвил, ни ударил, ни толкнул, ничего не сделал, но второй удар, пришедший уже по лицу, обрывает мысли, и разум сосредотачивается лишь на резкой боли.       Он не издает ни звука, не пытается что-то сделать, дать ответ или убежать. Болезненная хватка, после которой на руках останутся синяки, мешает даже двинуться, чтобы увернуться.       Еще один удар, прошедший по ногам, и Антон больше не может стоять, падая. Руки парней его отпускают, чтобы Шастун больно ударился коленками о холодный и грязный асфальт. В ладони впиваются реагенты и какой-то мусор, нечто, похожее на осколок стекла вонзается в кожу, точно в место, где заживает старая рана, раздирая ее. Губу прожигает, на языке ощущается что-то теплое и металлическое на вкус, подбородок щекочет кровь, что течет тонкой медленной струйкой. Антон спиной падает на землю, больно ударяясь, и старается сгруппироваться, чтобы защитить себя от новых побоев. Но это не помогает. Он не знает, куда его бьют, тело отдает в любом случае болью. Шастун жмурится, принимая каждый удар молча, закусывает губу, от чего ранка на ней сильнее кровоточит, сжимает кулаки, но не для того, чтобы ответить обидчикам.       Почему никто не приходит? Неужели он так закопался, что все, у кого закончились уроки, давно разошлись по домам? Неужели учителя не видят, что под их окнами происходит нечто страшное и продолжают вести уроки или заниматься проверкой заданий? А случайные прохожие? Неужели их тоже нет, или они не хотят вмешиваться?       Антон один. И всегда был.       Он превратился в нечто, что пульсирует и болит. Лишь спустя какое-то время Шастун понимает, что лежит на улице и рядом никого нет, что удары прекратились, а голоса исчезают где-то вдалеке. Ему холодно, парень не может пошевелиться, ведь болит все: руки, ноги, голова, живот. Одежда грязная, джинса на коленях потерлась, испачканная в полурастаявшем снегу. Дышать тяжело, а морозный воздух, проникая в легкие, обжигает, холодит итак замёрзшего Антона.       Тихо. Птицы не поют, в школе никто не кричит, ведь идет урок, да и у многих рабочий день закончился. Пусто. Нет прохожих в такую противную погоду, детей, что гуляют после учебы. Лишь ветер завывает в переулках домов, что за территорией школы, и этот гул слабо доносится до парня.       Шастун не чувствует замёрзших пальцев, снежинок, что тают на его щеках и оседают на ресницах. Он с трудом поднимается и подползает к стене, облокачиваясь. У него в голове лишь один вопрос:       За что?