Первоцветы в автобусе

My Immortal — Evanesance

      Дом, учёба, дом.       Дом, учёба, дом.       Дом, учёба, дом…       В таком стабильном ритме проходят длинные две недели, в течение которых Юнги успел окончательно высохнуть, как старое трухлявое дерево. Теперь его внутренний мир напоминает собой что-то похожее на кислый чернослив, сморщенный и неприятный. Ничего его больше не воодушевляет: ни собственный друг, ни стихи, ни природа, ни Чимин, с которым они с того дня даже словом не обмолвились.       Жизнь вновь становится бесцветной, и это страшно. Теперь по-настоящему, когда Юнги вспомнил, что значит жить, и как это может быть прекрасно. Ему хватило и маленьких потрясений, чтобы ржавые шестерёнки внутри пришли в движение и запустили механизм простых человеческих чувств, которые Мин привык из пальца высасывать и превозносить чуль ли не до небес, лишь бы обрести хоть какой-то якорь, который в нужный момент напомнит, почему ты до сих пор не сиганул с одной привлекательной многоэтажки в соседнем микрорайоне с очень уж удобной пожарной лестницей.       Оказывается, что все эмоции, вот те раз, часть простой человеческой жизни. И Юнги не обуздал их, найдя себе спасение, он больше не справляется с ними…       Теперь этот серый мухомор не знает, что стоящего в нём осталось. У него не хватает сил ненавидеть себя, и даже в этом сложно найти плюсы, будто самобичевание — далеко не худшее из зол. По крайней мере, оно всегда было бы рядом с ним.       Для Юнги жизнь без чувств не имеет смысла. Он вполне может представить себя нищим человеком, без карьеры, путешествий, высокого интеллекта, любви, семьи, детей… Но никак не пустым. Невыносимо осознавать, что, прожив один день без чувств, завтра ничего не изменится.       Молодые люди нередко бывают падки на экзистенциальные вопросы и страдания, так что все эти мысли большинство назовут обыкновенным и всем давно знакомым нытьём. Временной глупостью, пришедшей за неимением социальной жизни и стабильной рабочей занятости по хотя бы восемь часов в сутки.       Вот только жить со всем этим приходится Юнги, а не потенциальным умникам, которые с удовольствием взялись бы срочно перевоспитывать и переубеждать его, будь тот чуть более открытым человеком, чтобы говорить о своих тараканах во всеуслышание.       Прикол в том, что дело даже не в проблемах, а в самом Юнги. Такие мысли — неотъемлемая часть его жизни, и то, что за ними следует — тоже. Он не может отказаться от себя только потому, что не подходит под модель жизни «здорового-зрелого-успешного-человека», который даже чувствует рационально, а все эмоции сортирует на хорошие и плохие, полезные и вредные, нужные и ненужные, уместные и неуместные.       «Мы найдём дорогу к счастью современного человека», а Мин лучше найдёт дорогу к своему дому, где его никто не будет трогать и пытаться изменить. Люди будто бы разом свернули на противоположную дорожку, и понять, преувеличение это или «правда», до сих пор никак не выходит.       Зато Юнги за сравнительно короткое время, пусть и вскользь, но успел ощутить, что такое одиночество, и с чем его едят. В один момент ему начало казаться, что даже сам он себя покинул.       Уже вторая неделя пустоты. Уже который день внутри ничего нет.       С тех пор, как Чонгук познакомил старшего с Тэхёном, тот ожидаемо начал потихоньку пропадать из его жизни, забирая из неё последние крупицы того, что еле как связывало с внешним миром. И такое оказалось очень тяжело принять, Юнги этого до сих пор сделать не смог. Он не представляет себя без Чона. Забота о нём придавала свой смысл и приносила эмоции, которые через смущение всё-таки можно было назвать родными. К Чонгуку у него с детства развилась непередаваемой силы привязанность, просто сил показывать её в последнее время не было…       Так Юнги и начал пропадать из поля зрения своего тонсена, с которым они вместе с самого детства. Независимо от обстоятельств. Только теперь пришло осознание, что эта установка никогда не покидала его: Чонгук — единственные человек, у которого он всегда на первом месте. Это было негласным правилом.       Но что делать теперь? Когда даже в этом не удаётся быть уверенным… Со временем даже самые близкие люди отдаляются, если связь между ними по определённым причинам рвётся.       Вот только как Юнги вынести то, что причиной этого разрыва стал он сам?       Чонгук больше не прибегает с объятиями перед парами, в столовой подсаживается к нему за стол максимум минут на пять, чтобы хоть для вида не отдаляться от хёна с появлением нового «приятеля», который, к слову, вроде как начинает подозревать о посяганиях Чона на свою душу и тело по совместительству. Ведь этот парень, мало того, что без отлагательств помогает с домашкой, стоит этому стиляге хоть заикнуться о её просто неимоверной сложности, так ещё и отдаёт ему последнюю булочку с маком, которую сам очень хочет, ну и приправляется это всё влюблённым взглядом и пусканием слюней. После Чонгук обычно машет Юнги ручкой и уходит в коридор вместе с новым идолом и одногруппником по совместительству. Сообщений тоже стало меньше, как и глупых вопросом вроде: «Хён, а как пишется «Птеродактиль»?», а также просьб о помощи с учёбой, потому что Тэхён, кажется, очень начитанный и умный парень, пока дело не доходит практических заданий, для которых у него банально не хватает опыта.       И таких мелочей куча, в последние два дня Юнги вообще о друге ничего не слышал и в универе не видел. Ощущается это максимально плохо и до обидного тоскливо. Чонгука нет. Часть его жизни будто бы забрали. Но самое противное то, что это кажется чем-то правильным. Мин вмешиваться не желает, будто этим лишь всё испортит, заставит Чонгука переживать за него, грустить и, не дай боже, думать, что он дерьмовый друг и променял хёна на какого-то левого парня. На деле его Юнги куда больше подходит на роль плохого друга. Он ведь мог написать Чонгуку и предложить встретиться, хотя бы просто поговорить…       Но у него действительно нет сил и эмоций на это, а выдавливать изнутри больше нечего. Если он напомнит о себе, то сделает только хуже — сам не «починится» и заставит Чона чувствовать вину за то, что тот бросил друга в таком состоянии. Просто выговориться Гуку, не разобравшись с собой, будет худшим вариантом.       Но если до недавнего времени Юнги просто изменился и не мог найти подход к жизни, то теперь с ним, кажется, действительно не всё в порядке…       Хён-мухомор не был пустым, он был погружён в себя и хотел проникаться чувствам, пусть те иногда и были негативными. А теперь Юнги пуст. Он не видит никакой ценности в таком состоянии, а спокойствие приносят лишь мысли о том, что он может провалиться сквозь землю в любой момент. Только вот термин, обозначающий сей процесс, называть совсем не хочется…       Юнги знает или, по крайней мере, надеется, что у него даже в подобном состоянии рука не поднимется сделать что-то с собой, потому что он помнит, что может ощущать ценность жизни. Может любить в ней практически всё. Очень-очень сильно. Он помнит это всегда, даже когда пуст, и это его останавливает.       В рюмке с водой стоит уже увядший цветок Чимина, с которым, кажется, завял и сам Юнги. Он сидит в компьютерном кресле, поджав ноги, и просто бесцельно смотрит на него, находясь в полнейшем тупике. Остатки здравомыслия внезапно приносят осознание, что никто не будет брать за него ответственность. Никто даже не заметит, что с ним что-то происходит. Мин действительно умеет хорошо притворяться, так что никто не возьмёт его под ручку и не укажет правильный путь.       За своё состояние может поручиться только Юнги. У него нет поддержки. Он был ею для Чонгука, но у него самого никогда не было того, кто принимал бы всё, что происходит в его голове. У него никогда не было того, кто бы мог показать, каково это — ощущать свою жизнь правильной, надёжной, лёгкой. Никогда не было того, кто показал бы, какого это: ощущать себя понятым.       Юнги потерялся в бесконечных дорожках жизни, выбрать всего одну из которых он никак не может по сей день. И теперь Мин сидит на месте с пустыми, как у рыбы, глазами, глядит на этот чёртов цветок и понимает, что никто в ближайшее время не сможет ему помочь. У него не осталось того, за что можно держаться, чтобы, мчась в этом бешеном потоке жизни, со спокойной душой сказать: «Всё под контролем, мне есть, куда идти».       Мин смотрит на коричневые шторы, плотно закрывающие окна, и по какому-то непонятному велению сердца берёт цветок в руку, аккуратно крутя его из стороны в сторону. Увядший, хлипкий и мокрый. Кажется, местами он начал покрываться плесенью.       Интересно, всё это происходит из-за того, что жизнь такая сука, или из-за того, что он один?       Почему он вообще один? Разве он настолько отстойный и сложный человек? Почему…       Юнги же был нормальным. Был жизнерадостным парнем, хорошим собеседником и сыном. А теперь что? Он ведь как и все: общается с людьми, наблюдает за другими, пытается что-то найти, вот только по итогу не находит.       Или ничего на самом деле не изменилось? У него ведь раньше было много друзей, но, по сути, ни с кем из них он не переставал чувствовать себя одиноким, даже с Суджуном, который под конец их общения начал считать его близким человеком.       Был ли у него вообще шанс найти якорь, кроме себя самого? Или Юнги наоборот, как только можно мешал этому? Он же не отталкивал людей, не обманывал их, вёл себя естественно, обнажал душу… и это не дало никаких результатов, как выяснилось. Сначала Мин стал бесцветным, потом серым, а теперь в нём опять нет цветов. Только вот всё в сто раз дерьмовее, чем было.       Щёки начинает щипать. И от этого стыдно. Оттого, что стыдно, тоже стыдно, как бы нелепо это не звучало.       Как бы он не любил жизнь, она всё-таки та ещё сука.       По крыше чётким ритмом громыхает дождь, и в чём-то это даже иронично. Будто Юнги тут главный герой этой жизни, сидит на кресле такой важный, а она, вон, спецэффекты подгоняет. Только нифига это не так, дожди уже вторую неделю льют как из ведра и откровенно бесят, хотя ещё месяц назад Мин наверняка смог бы каким-то образом вдохновиться и дождём, и противной грязью, которая после него остаётся.       Бесит.       И слёзы бесят, но не думают останавливаться. В какой-то момент Юнги начинает позорно шмыгать. Знали бы вы, как он хочет врезать себе за это, будто реветь без эмоций от банального отчаяния — это предательство самого себя. И мало того, что он не хочет позволять себе такое, так ещё и смотрится со стороны наверняка просто отвратительно и смешно, как капризный мальчишка, который решил устроить истерику на всеуслышание, потому что ему, видите ли, грустно.       Главное, что никто не видит. Пусть лучше все считают, что Мин безыдейный похуист. Он никому ничего не скажет, не намекнёт, не даст даже собаке дворовой посмотреть на него в таком состоянии.       Никто не скажет ему, какой он больной, ненормальный и вообще всё делает не так. Никто не обвинит его в том, что он ошибается в своих решениях.       Вдруг раздаётся шум проезжающей на заднем дворе машины. Кто-то сигналит и ругается, хотя не скажешь, что в здешних местах такое кого-то может удивить. И всё-таки это странно — подмечать подобное время от времени и осознавать, что за пределами твоей головы тоже есть жизнь.       Юнги вдруг вытаскивает из тумбочки почти что высохший клей и старый блокнот. Толстый, хорошо проиллюстрированный, с мягкой красивой обложкой. Его Чонгук подарил ему в средней школе, когда они оба были ещё энергичными и жизнерадостными детьми. Все страницы оформлены мило: пушистые овечки, зелёные улыбающиеся кактусы и пышные цветные облака — всё подобное там присутствует. Этот блокнот до сих пор остаётся для него светлым воспоминанием из детства. Они гуляли с Чонгуком по торговому центру, выбирали одежду для лагеря (хотя вряд ли бы Юнги пошёл туда без причитаний его матери, которой стыдно пускать сына в новые места без «крутых» шмоток). Позже в одном из канцелярских магазинов Мину приглянулся этот блокнот, и он назвал его милым (не по-пацански, конечно, зато честно, с Чонгуком можно). На следующий день Юнги обнаружил его у себя в под дверью в подарочном пакетике, хотя праздника никакого и в помине не было, Чон просто был хорошим другом.       А его хён стать таким, кажется, до сих пор не смог…       Но блокнот хранит до сих пор, как напоминание о том, что была в нём-то какая-то ценность, как в человеке. Она, может, и сейчас есть, но со своими побочными эффектами. Раньше Мин пытался вести личный дневник, но вскоре это показалось ему бесполезным, так что он просто стал вклеивать туда памятные вещички и делать подписи о том дне, который хотел бы однажды вспомнить. Отец с детстве говорил, что Юнги слишком сентиментальный для пацана, пусть и подавлял большинство норовящих вырваться возмущений на этот счёт. Теперь Мину кажется, что батя ещё преуменьшал, и он в целом вырвался за рамки человеческой нормы, относительно своих чувств. И за это, почему-то, тоже стыдно.       В блокноте спустя некоторое время можно было найти всё: кучу стикеров с уроков с тупыми рисунками, прикрепленными скрепками к уютным страницам, где ёжик смотрится в зеркало или пушистая лама ходит по облакам; некоторые автобусные билеты, рандомные закладки для книг и остроумные записки Чонгука вроде «Хён, ты дурак :)».       Для Чимина же у него уже был заведён один разворот со всеми билетами с совместных поездок и каракулями в виде наушников и цветов, которые он нарисовал от балды, но с неким умилением.       Юнги вряд ли даже под угрозой смерти согласится показать кому-то этот блокнот.       Он всё-таки вытирает слёзы, выглядя при этом максимально нелепо и жалко: взрослый парень позорно сидит на стуле в чёрных спортивках и неглаженной растянутой футболке; его безобразное лицо красное и перекошенное, а он, сгорбившись над поверхностью стола, закрепляет чёртов цветок, недавно стоявший в рюмке, тонкой полоской скотча к одной из страниц милого детского блокнота, подаренного ему когда-то лучшим другом, для которого он не смог стать достаточно хорошим. Супер. Мин совершенно отвратительный со стороны, и чувствует себя максимально жалким, будто его все бросили, а тот ноет, хотя на деле бросил всех именно он, когда решил погрузиться с головой в себя и не справился с этой тяжестью. Юнги сохраняет топинамбур Чимина в память о дне, когда его посетило долгожданное вдохновение, которое доселе не возвращалось.       Вот такой смысл должен быть у этого цветка…       … но в итоге получается лишь напоминание о том, что Юнги завял, как человек.       Он уже не знает: надеется он или боится, что Чонгук однажды поместит его на свои памятные страницы. Да и все близкие ему люди…       Наверное, это лишь глупые страхи, по крайней мере, в это хочется верить.       В адском архиве его мыслей вдруг сквозь толщи самокопаний и страданий, звенят колокольчики, оповещая о проникновении нарушителя, решившего сломать мёртвую тишину. Этот звон на деле оказывается до нелепого простым, но действует на Юнги, как звук пушечного ядра       Уведомление.       Но страшным оказывается не сколько услышать его, сколько увидеть. Jimin: Здравствуй, Юнги. Так странно писать тебе, учитывая, что разговаривали мы в последний раз две недели назад, хах. Я ни в коем случае не навязываюсь, но почему бы не попытать счастье, да? Не хочешь встретиться? Просто погулять. Знаешь, сегодня в центре будет шоу фонтанов. Красивая подсветка, шедевральная музыка и тому подобное. Я бы мог сказать об этом более поэтично, но есть большая вероятность, что я буду звучать как барыга, который хочет втюхать пылесос по акции и заодно перечислит тебе все его плюсы, хах. Ладно, если ты согласен, то давай встретимся сегодня в девять вечера в автобусе? Хотя вечер уже наступил… Но вдруг ты за эти несколько часов надумаешь, я был бы очень рад.       Кажется, у Юнги всё-таки нет шансов на выживание в этом мире. Почему два жалких сообщения, подобно сингулярности, образуют внутри него целую вселенную, а? Как?       Но это не тот самый большой взрыв. Его состояние не меняется по щелчку, чего и стоило ожидать. Однако что-то внутри стремительно расширяется, прорастает. Медленно и невероятно, как маленький росточек прорастает сквозь асфальт.       Возможно, у Юнги найдётся хоть немного сил, чтобы дать себе шанс? Может, Чимин станет человеком, который сможет пробудить в нём эмоции? Уже в который раз…       Он попробует. В кои то веки посеет внутри семена надежды.       Да, его проблемы не решатся одним лишь присутствием цветочного мальчика, но вы просто не представляете, как он устал от всего этого. Лучше внести хоть одно изменение в этот противный вечер, чем мириться с дерьмом под названием жизнь, которую мы все так любим, а Юнги особенно сильно.

Я тоже хочу пойти. Напишу, как сяду и буду подъезжать к твоей остановке.

***

      На улице темнота, «чистая», будто какой-то умник решил закрасить небо одним единственным цветом: ни облачка, ни звёзд, и только луна где-то наверху нарушает эту чистоту, походя на странную кляксу на чистом листе бумаги. Она сегодня до наглого прекрасна: большая, круглая и жёлтая, как сыр, да и узором своим напоминает дырки в нём. Правда, даже её сложно разглядеть из окна несчастного автобуса, в котором Юнги каждый раз переживает свои маленькие трагедии. Звучит это слишком серьёзно, да и вряд ли в какой-то даже самой выёбистой фразе можно выразить весь пиздец, который творится иногда в головах людей.       Несмотря на неожиданное появление цветочного мальчика, Мин не может по щелчку изменить собственное состояние на более «полезное». В этот раз ситуация другая. Эта поездка — лишь один небольшой шанс, который Юнги дал себе, но не лекарство от всех болезней и не чудо-дихлофос, способный выдворить всех тараканов из его головы.       Надежда вообще вещь хрупкая, но играться с ней почему-то всегда особенно весело.       Ночь как всегда прохладная, и это как-никак отрезвляет. На слёзы, по крайней мере, больше не тянет. Юнги надел любимую оверсайз толстовку, из которой он в особо сложные времена практически не вылезал. Наверное, если бы он до сих пор жил с родителями, то мама надавала бы ему оплеух за то, что тот так наплевательски относится к одежде и ходит в одном и том же.       Этот этап жизни остался в прошлом, и оттого почему-то особенно тоскливо, будто какие-то жалкие несколько лет забрали с собой всю жизнь и оставили несчастную тряпку, которая должна каким-то образом утешать.       Когда-нибудь Мин наконец выбросит её (или, по крайней мере, уберёт на антресоль).       Скоро он подъедет к нужной остановке, где к нему присоединится Чимин, а вечер наверняка разделится на до и после. Сковывающее, но привычное одиночество превратится во что-то, хоть и сравнивать предстоящую встречу с предыдущими смысла нет: если тогда Мин был до необъяснимого чувствителен, то теперь он пуст. Почти.       Потому что Юнги всё ещё Юнги, а Чимин всё ещё его цветочный мальчик.       Поэт и его горячо любимый образ       Место рядом пустует. Почему-то сегодня Мин сел не на своё привычное, а там, где Чимин посеял наушники: на заднем ряду, совершенно один (кажется, никому не взбрело в голову уехать в центр города на ночь глядя). Как Юнги вообще здесь оказался? Непонятно, возможно он просто не хочет, чтобы Чимин сел перед ним и смотрел ему в глаза, а остановка, между прочим, всё ближе и ближе.       Нужно написать.       Мин с трудом достаёт телефон из тугого кармана и открывает личку с Чимином. Все эти действия такие простые и до абсурда понятные на фоне беспорядка, творящегося у него в голове, однако Юнги кажется, будто он никогда ничего подобного не делал: никогда не писал никому, никогда не ездил на автобусах и никогда никого не ждал — будто за свой недельный эмоциональный застой он разучился пользоваться собственным телом и разумом.       Может, раньше у всех этих действий просто не было должного смысла? А теперь, вроде как, есть…

Я скоро подъеду, садись сразу на следующий автобус

      До его возможного возвращения к жизни остались считанные минуты. Jimin: Оки-доки, я уже на остановке       И, войдя в автобус, Чимин наверняка, сам того не подозревая, напомнит.       Напомнит, какой Юнги до безобразного сентиментальный, и как он хочет чувствовать себя частью мира, который оказался бы совсем не тронутым обществом и его устоями. Частью чего-то естественного, поэтичного и живого. Раньше у него возникало это ощущение, когда внутри ещё что-то трогала природа, и в целом всё то, где можно найти хоть что-то прекрасное. В этой гармонии Юнги был уникальным и стоящим чего-то. Был тем, кто может выдумать себе собственный мир, свою маленькую очаровательную жизнь, где всё надёжно и всегда имеет смысл. Он с радостью бы проникся этому, растворился в ощущениях, которые до сих пор называет для себя желанными и правильными.       В такие моменты Мин жалеет, что он человек и имеет за собой частичку социальности. Она подавляет в нём то, что тот привык ценить больше всего. И в то же время Юнги понимает, что не вынесет без возвращения в реальность изо дня в день. И это дерьмово, как и в целом «жить эту жизнь».       Страшно переставать быть человеком в простом понимании этого слова. Страшно отрекаться от общества.       Но неужели Юнги не может встретить кого-то с похожими ощущениями и просто утонуть в этом вместе с ним?       Просто для того, чтобы не быть таким одиноким.       Тогда ничто не могло бы отвлечь его от того, что он полюбил.       У них с этим человеком была бы одна общая любовь. Настолько крепкая, что они сами стали бы частью неё.       Но быть человеком — не значит быть таким, как Юнги во время своих сентиментальных порывов. Это тысяча и один аспект, где не всегда получится найти смысл.       Дверь автобуса вдруг открывается, и Мин понимает, что выхода назад уже не будет. Нужно срочно стать нормальным. Убедить себя, что он не одинок, что люди не чужды ему, и дело вовсе не в этом! Ведь это Чимин, с ним будет всё гораздо проще. Юнги может быть «нормальным», ведь…       Цветочный мальчик только что вошёл в автобус…       Как это странно всё-таки. Складывается ощущение, что несколько недель назад зима вернулась, и весна сейчас только-только начинает её сменять. Медленно и аккуратно, но страх от этого не убавляется.       Чимин оплачивает проезд, роясь в сумке на боку в поисках денег, и начинает глазами искать Юнги, который смотрит на него чуть ли не с надеждой, что Пак — ангел-хранитель и спасёт его от всех бед. На нём уже знакомая белая толстовка и клетчатые штаны, а волосы как всегда по-милому пушистые, только, разве что, цвет немного смылся спустя время, так что яркий рыжий стал более бледным.       И кто скажет, что это не прекрасно?       Чимин, кажется, слегка улыбается, когда находит Юнги. Еле заметно, однако для Мина это что-то ободряющее, как кофе, например. Возможно, этот эффект действует слабее, однако контрасты между состояниями «до» и «после» значительно обостряют ощущение.       Цветочный мальчик снимает с плеча сумку, берёт в руки и идёт прямиком к нему, аккуратно обходя редких пассажиров боком.       Пора узнать, каково это: общаться с человеком без притворств и утаек «во благо». В конце концов, иногда ответы на вопросы сами находят нас.       — Привет, — Чимин дружелюбно машет рукой перед ним и приземляется рядом, на соседнее сидение, сжимая в руках сумку.       Он держит в пальцах маленькую веточку какого-то кустарника с не до конца раскрытыми почками. Чёрт. Юнги старается не стесняться своего взгляда, что выходит из ряда вон плохо, несмотря на пустоту внутри него. Всё-таки быть спокойным у него получается ужасно в любых состояниях.       — Привет, — сухо отвечает он, складывая руки в замок у себя на коленях.       Первые пять секунд между ними висит неловкое молчание, и похоже это на встречу новоиспечённой парочки, которая поспешила с официальными свиданиями, не рассчитав всю мощь стеснения и отсутствия общих тем для разговоров.       Однако Чимин делает попытку спасти положение:       — Это было очень неожиданно, — бросает он смущённо и опускает голову вниз, разглядывая маленькую веточку в руках. Юнги эта реакция не совсем понятна.       — Что? — отвечает он охрипшим от молчания голосом и старается незаметно прокашляться от засевшего кома в горле.       — Ну, знаешь, я так поздно написал тебе, но ты всё равно согласился пойти, — Чимин почему-то говорит очень неуверенно, что на него не похоже. Нет, не то чтобы Юнги готов сказать, что хорошо знает его, это совсем не так, однако в то малое количество раз, когда они общались, Пак был более… энергичным?       Чёрт, о, прекрасная жизнь, неужели у каждого грёбаного человека на этой планете внутри должна вестись персональная война? У «жестокости» красивый образ, однако выразить его — дело на любителя.       — Я сам поверить не могу, — чёрт возьми, какая же это правда.       — Я же тебя не отвлёк своим приглашением? — уточняет Чимин и откидывается на спинку сиденья, повернув голову к Юнги. Всё-таки сегодня он более расслаблен, чем обычно, однако вместе с тем и более потерян.       — Отвлёк, — теперь по-другому быть просто не может. — И я очень рад этому.       И они вновь молчат, впуская между собой что-то тягучее и давящее. Это не смущение или что-то в этом роде. Не сказать, чтобы Юнги было некомфортно молчать с цветочным мальчиком, однако что-то меняется. Воздух вокруг будто сгущается и отделяет их от остального мира, хотя на деле эти двое просто сидят заёбанные рядом друг с другом и пялятся на пол. Один из них сжимает в руках рюкзак, а другой теребит в руках веточку, кажется, сирени. Ничего необычно с виду.       Однако Юнги чувствует это иначе. В голове словно из маленького сухого семечка вырастает что-то. Понимание чего-то, без малейшего намёка на осознание. Да что, чёрт возьми, с ним творится?! Он даже не знает, как можно назвать подобное чувство, такое ощущение, будто Чимин понимает его, разделяет с ним что-то прямо сейчас. Чувство это приходит без какого-либо основания или инициативы со стороны Пака. Он просто сидит рядом с ним, видит его состояние и, возможно, что-то ещё.       И этих «что-то» слишком много, и ни одного из них Юнги не может понять.       Как так может быть, чтобы практически незнакомый человек казался тебе близким по духу? Слишком близким, и никаких доказательств этому нет, что не даёт Юнги быть уверенным.       Серьёзно, это наверняка просто его глупые домыслы…       — Почему? — нарушает тишину Чимин, заставляя одного из тараканов в голове Юнги забеспокоиться.       — Ты о чём?       — Почему ты рад, что я тебя отвлёк? — спрашивает Чимин без усмешки. Кажется, он даже слишком серьёзен.       И это не даёт Юнги мыслить спокойно, потому что первоцветы в груди кричат, чтобы Мин не уходил от предполагаемого солнца.       — Мне совсем не нравится, как я живу сейчас. Причём я не знаю, как выбраться из этого, а ещё мне очень стыдно говорить это тебе так с ходу, но я почему-то решил, что это просто охуенная идея, — остаётся только молиться, что доверие, которое сейчас на скорую руку смастерил его мозг, не приведёт к разочарованию или чему похуже. — Можешь считать, что я как-то рассчитываю на тебя, хоть это и глупо.       Впрочем, в угоду состоянию, ему будет плевать на это. Юнги был бы даже рад этому разочарованию, если оно как-то разбавит его пустоту.       — Да, это глупо, — щелчок, все шумы вокруг, кажется, притихли… — Но тебе не кажется, что быть «умным» в такой ситуации — не лучший вариант. Такое стремление сделать свою жизнь правильной и рациональной подходит не для всех. А как же эффект неожиданности? Пусть лучше на меня внезапно нападёт случай или грёбанное везение, чем я сам буду грызть себя за то, что не строю свою жизнь достаточно правильно. И вообще лезть в твою жизнь я прав не имею, но тоже почему-то решил, что сказать такое будет охуенной идеей.       И что обычно отвечают в таких случаях? Юнги, вот, даже дышать перестал, а о способности говорить и речи идти не может…       — Вот бы ещё мой мозг прекратил себя вести «по-человечески», — м-да, ничего умнее этого объяснения он вряд ли сейчас найдёт.       Искорка выскочила наружу, осталось посмотреть, не перерастёт ли это в полноценный пожар. Юнги, если честно, был бы не против сгореть в нём.       — Интересное желание, — Чимин с усталостью в голосе усмехается и слегка елозит по сидению, стараясь устроиться поудобнее. Ему, кажется, хочется поговорить. И это не похоже на изливание души удобному человеку, ему действительно интересно. — Но я бы не сказал, что у меня есть принципы относительно этого, так что почему бы и нет? Поставь свой мозг на место и покажи ему, кто тут хозяин, — добавляет он с усмешкой.       Нет принципов…       — Какой-нибудь умный человек сказал бы тебе, что ты имеешь их и просто выделываешься.       — Ох, и как бы я без него до этого додумался? — сарказмом отвечает цветочный мальчик.       Впервые за день эти двое искренне смеются.

***

      Они выходят на остановке, понимая, что чуть-чуть опоздали. По улицам отголосками проносятся нотки классической музыки, под которую уже наверняка вовсю пляшут фонтаны. Осталось лишь дойти до площади и отдаться моменту с надеждой, что пустота внутри наконец уйдёт.       Любить жизнь было прекрасно, однако чем больше ты любишь её, тем больше ненавидишь, понимая, насколько она сложна, и как сложно с ней совладать. Особенно, если ты принимаешь её такой, какая она есть, порой идеализируя отдельные части. Как, например, Юнги природу, отрицательные эмоции, свою сомнительную философию… и Чимина.       Ему нравится это, он не собирается избавляться от этих чувств только потому, что они мешают ему достаточно спокойно жить.       — Я знаю эту программу, блин, мы пропустили две композиции!       Чимин кладёт веточку, которую по обыкновению рассматривал в автобусе, в рюкзак и срывается вперёд, подгоняя Юнги, чтобы тот тоже поторапливался.       Он и бежит за ним, срываясь в начале на лёгкий бег, и ощущается это просто охуенно.       Ночная темнота дарует сердцу долгожданное облегчение, ведь ты скрыт от чужих глаза, и чувство свободы овладевает с ног до головы почти каждой клеточкой тела, даже если на твоих плечах тяжесть всего мира, а в лёгких скромно распускаются первые цветы.       Вы бы назвали это чувство влюблённостью?       Тогда Юнги, пожалуй, влюблён в жизнь, в которой он живёт в Чимином прямо сейчас. И это первое яркое чувство, которое он испытывает за последние дни. Достаточно сильное, чтобы это заметить и осознать это. Цветочный мальчик — лишь образ в его голове, но рядом с ним Мин чувствует себя самим собой.       А что в реальности?       Не может же Чимин — человек, который, как все, работает, засыпает по ночам и встаёт по утрам, который не давал ему повода для вдохновения и просто смеялся, разговаривал с ним и перебирал в руках случайно сорванные на улице цветы, оказаться его цветочным мальчиком?       — По будням тут меньше людей, нам повезло, или тебе на такое плевать? — Пак идёт рядом с ним, в нём ничего не поменялось за столько короткое время, он до сих пор для него незнакомец, несобранный пазл с тысячью деталями, однако Юнги слышит живость в его голосе, заинтересованность и запечатанную на сотни замков надежду, судить о существовании которой Мин на серьезном основании не решается.       — Я бы вообще хотел, чтобы тут не было людей.       — А как же я? — смеётся Чимин рядышком и сворачивает влево к небольшой лесенке, им осталось пройти лишь небольшой сквер, и фонтанная площадь будет тут как тут.       — Ты был бы со мной, одному в такие моменты быть дерьмово.       — Согласен, хотя… Смотря с кем.       Эта фраза не лишена своей нотки интимности, которая почему-то совсем не пугает Юнги, как это обычно бывает с ним, когда без знания лезут в душу.       Но цветочный мальчик доносит свой посыл предельно осторожно.       С подходящим человеком ты чувствуешь себя свободно, волшебно. Будто лишь в его компании ты понимаешь, что такое «быть человеком».       Низкие фонари у газона освещают стильные деревянные лавочки с сидящими на них людьми: одни из них уставшие, другие радостные, кто-то сидит в компании, а кто-то отдаётся одиночеству. В такие моменты тобой на мгновение овладевает сондер, и ты осознаёшь, что перед тобой сотни жизней, таких же уникальных и обширных, как твоя.       Обычно про влюблённость говорят совсем другое, будто за существованием своего человека ты уже не замечаешь ничего вокруг, отдавая ему всё своё внимание и чувства. С Чимином же всё наоборот, он каким-то волшебным образом заставляет Юнги прийти в себя и заметить мир вокруг, который он когда-то так ярко и порой наивно любил.       И как бы это ни было неразумно, Мин не хочет это упускать из своего сердца.       Цветочный мальчик опять показал ему жизнь, на этот раз по собственной инициативе. Юнги уже не задумывается о том, прав ли он насчёт этого человека, его вниманием наконец овладевают не сомнения, а что-то невероятное, не поддающееся описанию.       Люди всегда напоминают себе, что нужно сомневаться, остерегаться и не дать обмануть себя. Мин, в целом, согласен, но, чёрт, знали бы все эти моралисты, на что он готов, чтобы просто поддаться спонтанности, не ожидая подвоха от человека и собственных чувств.       Пусть все правила и рамки в его голове, и вне неё сегодня сгорят заживо в пожаре, что творится у Юнги в груди.       — Сейчас должна быть композиция Баха, одна из моих любимых частей, идём быстрее, — Пак ловко хватает Мина за руку и ускоряет шаг, не подозревая, в какой панике находится обезьянка с тарелками в мозге у его нового приятеля.       Для счастья многого не надо, оказывается.       — Ты уже был на этой… не знаю, как назвать. Программе? — Юнги уже не знает, куда себя деть. Его щёки горят, ноги запутываются между собой, а словарный запас машет рукой на прощание.       Чимин почему-то на этот вопрос искренне и по-доброму смеётся, наконец проведя Юнги к концу сквера. Уже начал показываться фонтан, обрамлённый подсветкой. Сами струи воды тоже визуально окрашиваются в различные цвета, сменяющие один другого.       Это завораживает.       Дети с интересом подходят ближе, взрослые не без восторга следят за прыгающей под ритм уже подходящей к концу мелодии водой, и не собираются отвлекаться на что-то.       Вау.       — Был уже раза четыре.       — И не надоедает? — Юнги, конечно, впечатлён, но смотреть одно и тоже такое количество раз, не растеряв при этом интереса, не каждый сможет. Чимин же буквально рвался к этим фонтанам…       — Ты сейчас посмотришь и всё поймёшь, — он подзывает Мина ближе к ограждению, наклоняясь чуть ближе к нему, чтобы перебить шум воды и музыку (благо она уже затихала). — В этом нет особого замысла, но эмоции накрывают. Для меня этого достаточно, чтобы возвращаться сюда и смотреть заново.       Всё ведь, на самом деле, просто…

Johann Sebastian Bach — Toccata

      Юнги неожиданно для себя понимает, что всю великую красоту, оказывается, не стыдно назвать простой. Потому что только по-настоящему завораживающие вещи заставляют воспринимать всё многообразие своих деталей с лёгкостью для души, будто задумываться на самом деле не о чем.       Ни фонтаны, ни Чимин, ни Юнги не должны казаться сложными и необычными со стороны, чтобы нести за собой настоящую красоту этого вечера.       Включается мелодия с характерными звуками органа, наверняка это именно та, которую имел в виду Пак, когда торопил Мина на пути к фонтанной площади. Вверх внезапно выстреливает мощная струя воды, рассыпаясь на мелкие-мелкие капельки, которые Юнги ощущает на лице и руках. От шума он с восторгом дёргается, а Чимин рядом смеётся, увидев реакцию своего уже, кажется, друга.       Цветочный мальчик уже знает, что его поэту такое понравится.       У Юнги тем временем замирает сердце, и он действительно понимает, о чём говорил Пак несколько секунд назад. Это пробуждает целый ураган эмоций, будто сила самой воды и музыки властвуют над ним в этот момент.       У этих чувств, кажется, описание длиной в земной экватор, но Мин совсем не хочет заморачиваться над ним сейчас, и настолько отдаётся атмосфере, что уже не замечает людей вокруг.       Это и есть его место. Спокойствие, остающееся рядом несмотря на восстание адреналина в теле и целый ворох эмоций.       И, кажется, у этого спокойствия есть человеческий образ, который сейчас так же поглощён моментом, на пару с ним.       — Потом ещё «Фея Драже». Тоже нужно посмотреть!       — Без проблем.       Юнги, кажется, наконец почувствовал, что он не одинок. Теперь его волнует лишь фонтаны, красивая музыка и причина, по которой Пак решил выбраться с ним сегодня, но сейчас наверняка не лучший момент для серьёзных разговоров.