I'll Play God

– Я притягиваю проблемы. – С чего ты взял? С чего он взял?.. Ну, причин достаточно много. Одна из них – кошмарный голос, преследующий его последний месяц. Другая – обладатель этого самого голоса, неожиданно возомнивший себя богом. И это даже не метафора. В совокупности эти причины и являлись тем, что привлекало кучу проблем разом, будто проблемы были привязаны к ним тонким кожаным поводком. Одна из новых трудностей – Люциус начал кошмарить его. Что-то уже обыденное – кошмары, не дающие спать. Сегодня утром Лололошка свалился прямо посреди поляны, собирая яблоки. И дварф Робин заметил это, почти испуганно закинув его в дом, наложил холодный компресс и, по ощущениям, вспомнил все школьные правила обращения с ранеными. Наверняка это было от слишком сильного стресса. И сейчас они сидели за столом и пили чай, разбавленный лимонами. Дварф сказал, что недавно тут проходил какой-то барыга с ламами, решивший, будто лимон за 4 монеты – дельный заработок. Впрочем, он не ошибся, учитывая, как много золота было у этого дварфа. Лололошка размешивает золотой ложкой небольшое количество сахара, погруженное в кипяченую воду и молчит, обдумывая его слова. Он действительно притягивал проблемы. Это был факт. Неоспоримым доказательством был тот самый парень. На следующий день, после отказа Люциусу помочь, под Лололошкой исчезла земля, и он провалился в яму. Слишком глубокую, чтобы из неё выбраться, но все ещё недостаточно, чтобы убить его. (Он всего-лишь сломал себе ноги и ребра, истошно закричав от боли.) А потом проснулся в своей постели и всё с его костями было в порядке. (Но фантомное ощущение боли ещё долго давало о себе знать, а хруст в ушах проносился достаточно регулярно.) – Меня преследует… сумасшедший. Он нервно вздыхает. – Сумасшедший? Какой такой сумасшедший? Дварф наклоняется, его длинная пушистая борода скользит за ним и оседает на поверхности стола. Одна прядь опускается в кружку. Лололошка глупо улыбается этой сцене, пока Робин не понимает, из-за чего человек улыбнулся. – Обычный сумасшедший, – улыбка Лололошки сползает с лица дешёвой краской, когда он вспоминает силуэт Люциуса, что мерещится ему во снах. – Он… святое дерьмо. Он, вроде как, волшебник. И очень сильный. Ему… он хочет, чтобы я помог ему. Но он ведёт себя так, будто убьёт меня сразу же, когда я ему помогу. Дварф выгибает брови. – Но не это же причина, так? – Он почти спалил моего енота! – Лололошка возмущённо шипит и впивается пальцами в свои волосы. – Могу понять его желание, – Дварф улыбается. Но дело в том, что Лололошка не может. Он совершенно не понимает, что он забыл в этом мире и, если всё действительно так, как он считает, и память ему отшибло – в этом месте нет ничего, что может помочь её восстановить. И он не может понять желание Люциуса. Как и его цель. – Ты знаешь что-нибудь о богах? – неожиданно спрашивает Лололошка, поднимая голову. – О богах… слышал. Читал. В городских библиотеках, – дварф откидывается на спинку стула, сцепляя пальцы в замок. – Что именно? – Ты совершенно ничего не знаешь? – Думаю, я потерял память около месяца назад. Так что нет. – Это имеет смысл… слушай внимательно. Я повторять дважды не буду. И Лололошка слушал. Он слушал внимательно. И искренне старался понять. Дварф задрал голову и обратился в воспоминания громадных книжных изданий, написанных века назад и существующих до сих пор.

Сначала не было ничего. Потом появился свет. Маленький первородный огонь, освещавший бесконечное пространство Ничего, в котором он появился. Ничего не чувствовало свет огня. Для Ничего огонь был чем-то новым, но отнюдь не опасным.

Огонь осветил Ничего, и из Ничего появился Воздух. Воздух затрепыхался вокруг Огня, подорвал его, и Огонь вздрогнул, осознав, что Воздух может стать его погибелью.

Но Воздух не хотел лишаться тепла, которое создавал Огонь. Он направился вперёд и почувствовал, как Ничего плачет. Её тихий плач доносился до всего, что могло быть ей.

И Ветер тоже был ей.

Он почувствовал холод, который не ощущал раньше. И так появилась Вода.

Ветер встретил её, как младшую сестру, которая едва ступила в мир и уже была отправлена на растерзание судьбе. Он помог ей идти сквозь Ничего к заветному теплу. И Огонь перерос в пожар за время отсутствия Ветра. И громкий крик оглушил всё пространство Ничего. И Вода испугалась Огня, как старшего брата.

Они были детьми, создатель которых не посчитал нужным назвать себя. Ничего не обращала на них внимание, и печаль, окутавшая её, заставляла Огонь злиться. Он царапал пространство, до которого мог дотянуться его тусклый свет, обжигая Воду.

Ветер направился вперёд и нашёл в Ничего осколки чего-то. Он взял что-то в руки, и оно рассыпалось под ним. Это было новое ощущение, которое пальцы Ветра не успели осознать. Впервые он мог коснуться чего-то кроме себя.

Плач Ничего казался молитвой, направленной в никуда. Они даже не слышали молитв в совершенной темноте, глухие и немые к ощущениям.

И, когда Ветер попытался найти что-то в темноте, он поднял глаза к звездам – маленьким точкам впереди, до которых никогда не смог бы добраться даже при всем стремлении и желании.

И Ветер спросил Ничего, почему она плачет.

Голос Ничего казался сокрушительной силой, с которой Ветер раньше не сталкивался. Он казался волной, обрушенной на маленькую звёздочку. И яркий свет, прорезавшийся сквозь полотно бесконечного чёрного океана, казался ему голосом и движением. Сутью и истиной.

Пустота говорила с ним. Вселенная – частью которой он резко себя осознал – говорила с ним.

И тогда Пустота подарила Трём Первородным чувство тяжести под ногами, которое помогало им чувствовать себя живыми.

Именно тогда появилась Земля.

И сила, с которой она появилась, заставила полотно темноты трещать по швам вокруг них.

И тогда они поняли – Ничего умирала.

(А может это они её убивали.)

(Никто никогда не узнает правды.)

И когда Ничего вздохнула последний раз – они не чувствовали её.

Они не чувствовали ничего.

И это чувство ничего помогло им справиться с потерей.

И именно тогда Первородная Вода вскрыла себе вены, позволяя влаге пропитать почву. И горячая лава слез Огня была заперта в вулканах, возведенных руками Земли по просьбе его брата.

Ветер всё так же тускло смотрел на звёзды, отречённый собственными противоречивыми эмоциями.

Мир был создан. И они не чувствовали ничего. Пустая скорбь заполнила сеть их разумов.

Мир был создан. Но Ничего казалась лучше.

– Это не многое объяснило мне. – Боги создали наш с тобой мир. – Их так и зовут? Мне казалось… будет что-то оригинальнее. – Не совсем, но близко. Бог Огня – Агний. Богиня Воды – Аква. Бог Земли – Эко. И Бог Воздуха – Аэро. – Значит… кроме них… есть же боги кроме них? – Есть. Их имена неизвестны, но они управляют посторонними мирами. Так написано в этой книге. – Кем была написана эта книга? – Каким-то чудаком, если честно. Но я верю в это. И ты тоже поверь. Боги… они не появляются тут лично, но дух их присутствия это всё, что тебя окружает. – Спасибо, сэр. – Не за что, приятель! – Так что мне делать с тем сумасшедшим? – Выслушай его. Возможно, если ты поможешь ему, то он сможет разобраться в твоей памяти, не думаешь? – Я не… я хочу на это надеяться. Он действительно ужасный. – Тогда дерзай. Что ты потеряешь, если у тебя ничего нет? Ничего. Он не потеряет ничего. И он знает об этом. Эта мысль должна приносить облегчение. Но она ощущается глубокой печалью. Возможно, эти сказки о богах и создании мира слишком плохо на него влияют. Они допивают чай в тишине, и Лололошка также молча поднимается с места. Он уходит. И он не чувствует ничего.

***

Вода. Солёная вода облизывает берег, заглаживает следы, оставленные человеком, идущим по песку. Он смотрит на далёкий океан и думает о том, насколько это всё правда. Серые спины китов выглядывают из-под тёмной липкой жидкости, и они приветствуют его своим печальным воем. Верит ли он в действительности в богов? Впервые такая масштабная мысль посетила его голову. (И он чувствует с этой историей связь сильнее, чем должен чувствовать.) Он поворачивает голову и смотрит на густую пенящуюся воду. Почему-то думает, что богиня воды – он успешно забыл её имя (какое почитание местных буржуев) – могла бы смотреть на него через тонкую плёнку прозрачной пены. Какими были боги, будь они здесь и прямо перед ним? Наверное такими же ублюдками, как Люциус. Он держится за эту мысль, пытается сосредоточиться её в голове. Шум волн и крик чаек в ушах заставляют его подумать о бесконечном океане. Могла ли богиня Воды жить там? Или ей был отведен менее скучный мир? Лололошка представляет перед собой бескрайнюю гладь океана. Он не обязательно должен быть скучным – возможно, под шельфом воды скрывается по своему волшебный мир. Парень думает о подводных рифах разнообразных цветов. О радужных тропических рыбах в прозрачной воде и прочих волшебных тварях, которые там обитают. Он думает об этом. Он делает шаг. И… Падает. В бесконечное, прозрачное море. В том, насколько оно прозрачное он убеждается сразу же – как только открывает глаза и начинает истошно молотить руками в пространстве воды, будто у него есть возможность всплыть. В лёгких так мало кислорода Его начинает выворачивать уже через несколько секунд, но он пытается, он действительно пытается всплыть на поверхность. Он не вовремя понимает, что именно мешает ему в этом. Потому что видеть собственную кровь, дымкой развеянную по воде, это ещё один из способов умереть от сердечного приступа раньше времени. Лололошка смертный, он может заболеть, сломать ногу, руку, пораниться и разозлиться. У него есть кровь. Кровь – это в целом то, что определяет большинство существ как живых. Если кровь тёплая, то ты живой. Если холодная, то нет. И он ощущает тепло собственной крови, пока в его ногу безбожно впивается нечто ужасное и тащит за собой на дно. Спасительный лучик света бьёт ему в сетчатку глаз так же мерзко, как если бы это делал насмехающийся ублюдок, светящий ночью фонарём. Лололошка опускает глаза в надежде хотя бы увидеть монстра, который пытается его убить. Воспоминание о том что из себя представляет это существо настигает неожиданно. Но оно нисколько не похоже на русалку – громадные серые глаза на половину головы, полное отсутствие волос и мерзкий длинный плавник на затылке, отливающий прозрачным малахитом. У этой «русалки» кривые зубы-иглы, которыми она крепко впивается в ногу Лололошки и продолжает стремительно тянуть его на дно. Он начинает терять сознание. (Он умрёт именно так.) (Никто ему не поможет.) (Никто не должен ему помогать.) А потом в голове Лололошки щёлкает нечто гениальное и он из последних сил жмурит глаза, представляя тот же самый песчаный пляж около его дома и те же звуки китов. Совершенно яркое и свежее воспоминание всплывает у него в голове. (Хоть бы это сработало.) Он не осознает, когда пульсация клыков исчезает с его ног, а в лёгкие попадает воздух. Он просто лежит, уткнувшись носом во влажный песок и не понимая, какого хера только что произошло. Кровь из его лодыжки хлещет до жути стремительно.