I'll Play God

Ножницы царапают толстую ткань марлевой тряпки и отрезают от неё кусок. Белое полотно трещит, когда Лололошка перевязывает уже обработанную рану. – Знаешь, Сильвестр, – начинает он и делает наихудшее выражение лица, которое только может. – Я сомневаюсь, что общение с этим парнем приведёт к чему-то хорошему. Когда он заканчивает с перевязкой раны, то садится на край своей кровати, неловко застеленной белой простыней. Он уже давно не укрывается ей – жара на улице стоит отвратительная. Но в тени лежать на скомканных одеялах крайне расслабляюще. Парень слегка ведёт ногой, проверяя ощущения. Пульсирующая боль возникает, едва он думает об этом. Так что Лололошка предпочитает наклониться назад, чтобы лечь на мягкую кровать и утянуть на специально подложенную подушку ушибленную ногу. Лололошка поворачивает голову, чтобы мягко посмотреть на енота, лениво грызущего деревянное яйцо. Парень вырезал ему новое совсем недавно. Иногда хотелось забыться. Ему так сильно не нравилась жизнь, происходящая с ним. С другой стороны… он чувствовал что-то в голове. Что-то крутилось внутри сознания, дрейфовало на волнах его памяти, но никогда не успевало коснуться берега, чтобы Лололошка понял, что за мысль мучает его, накрытая волной амнезии. И, как и в прошлые разы, она не добралась до берега. Человек раздражённо выпустил воздух сквозь стиснутые зубы, прижал ладонь к щеке и почесал костяшками пальцев переносицу, разделяющую густые тёмные брови. – Ладно! Наверняка у него нет выбора. (Он просто надеется, что его подсознание не обманывает его.) – Ммм… я могу, наверное, просто позвать его? (Что я делаю.) – Люциус? Лололошка приподнимается на локтях с кровати. Нога протестующе пульсирует болью. – Люциус! Он почти может ощутить божественное присутствие – у енота шерсть трещит, а у самого волосы под одеждой напрягаются, будто он попал в неожиданно холодную обстановку. И на его разум обрушивается звон внеземного голоса. Енот вскакивает с места, когда слышит точно отчеканенные фразы, слетающие с уст божества. Ещё не передумал? – Я… да, передумал. – Лололошка откидывается на спину, врезаясь в скрипучую кровать, и морщит лицо от нарастающей боли в висках. – Ты можешь перестать говорить так? У меня болит голова. Шум в голове снижается, пока не становится почти неразличимым. И Лололошке кажется, что его собеседник вот-вот навсегда исчезнет из его жизни и заберет этот вселенский шум с собой. Но потом давление на кровать снова усиливается. Лололошка вскидывает голову… – Вы, смертные, такие жалкие! Я ожидал, что ты будешь хворать от моего истинного голоса, ты не жрец всё же, но чтоб так нагло меня просить! –…чтобы лицезреть подростка с призрительной гримасой на лице и неаккуратной челкой, падающей на глаза. Люциус запутался в его одеяле, стянул его на пол, а из-под его плаща развеивается дымок – наверняка результат не самой удачной посадки при телепортации. – Так зачем ты меня вызвал, смертный? Не то чтобы я был каким-то духом или… – Я передумал. Я могу выслушать тебя. – Ты выслушаешь меня, – низко подтвердил Люциус, щелкая длинными ушами. Он наклонил голову, и чёлка впилась в его большие красные глаза. – Что тебе от меня надо? Рассказывай. Подробно. – Хорошо, что ты сразу перешёл к делу, – Люциус небрежно взмахивает рукой, будто отгоняет от себя назойливую муху. – Я ожидал от тебя меньшей сообразительности. Лололошка упрямо втянул воздух носом и прикусил губу. Всё это время Люциус препарировал его одним из своих самых противных взглядов. Даже если Лололошка не так много выражений его лица видел, это определённо входило в пятёрку самых противных. И числилось не на последнем месте. –Подожди, ты следил за мной? – брови у него всё такие же густые. Они сходятся на переносице, как разводные мосты. – Я не обязан перед тобой оправдываться, смертный, – плюнул ядовито Люциус, резко опуская голову на человека. – Я – бог! Могу делать что захочу. А до твоих негодований мне нет ни малейшего дела. Заруби себе это на носу, как у вас тут говорят, кажется, и больше не задавай вопросов. Не говори, пока я не разрешу. – Ты не бог. Ну, вернее, не тот, который… первородный. – Сказки-сказки. Далеки они от правды. Я – сын Агния… и вообще… чего я опять оправдываюсь! Ты слушать будешь? – Получается, полубог? Заткнись. И слушай. Лололошка закрывает рот. Его губы дрожат и немеют, неподвластные его собственному желанию. Этот ублюдок каким-то образом действительно заставил его заткнуться. Он уверен, что в этом дерьме замешана магия. – Ты должен оказать мне услугу. Приютишь у себя на некоторое время. Я уже придумал, как свергнуть богов! Я сначала приду к Акве – она самая нейтральная и... слабая. Заберу у неё магию… а там смогу разобраться с Агнием – он ненавидит воду! Лололошка молчит. Долго молчит. Обдумывает эту мысль медленно, пока Люциус двигает губами, и с его языка – у этого он вообще есть? – срываются речи. – Знаешь, – его голос неожиданно приобретает тихий, скромный оттенок. Лололошка почти машинально поднимает голову, чтобы убедиться, какой этот подросток манипулятор. Потому что наглая улыбка разрезает лицо полубога, и он снова говорит на пределе своих смертных связок. – Боги говорили, что грядёт конец света. И наступит он по вине неизвестного. – Почему ты думаешь, будто я должен тебе верить? – Ну конечно, ты же идиот, который не понимает простых вещей. А мои способности тебе ни о чем не говорят, тупица-смертный? Может продемонстрировать? Я могу по щелчку пальцев поджечь весь этот дом. Тебя и твою скотину. Хочешь? Я могу! – Но с какой стати я должен ещё и помогать?.. – У тебя есть выбор? В следующий раз я сломаю под тобой землю уже достаточно смертельно. – Полубог нагло ухмыляется и, скрещивая руки, постукивает пальцем по своему локтю. Лололошка замечает, какой потрепанной выглядит шелковая красная рубашка, наспех зашитая в некоторых местах. – Действительно нет… что ты говорил про конец света? – Лололошка качает головой, прижимаясь щекой к успевшей остыть подушке. – О! – Полубог мгновенно оживает и воодушевленно взмахивает руками, будто стоит перед громадное публикой, призывая все взгляды к своей фигуре. – Мир умрёт! И я должен не дать этому произойти. Неужели по мне не видно? Они замолкают на неопределённое время. А потом Люциус кидает на Лололошку самый возмущенный взгляд, который только может. Лололошка мысленно записывает его в шестёрку самый злых взглядов полубога. – Вообще-то… нет. Ты не выглядишь как альтруист, – человек пожимает плечами. Полубог беспечно отмахивается от неловкой критики Лололошки и шипит: – Я не спрашивал тебя серьёзно об этом. Так что закрой пасть. – Я всё ещё не верю, что ты полубог. – Закрой. Пасть. Тебе нужно, чтобы я убедил тебя в этом? Каким… каким образом? У меня буквально забрали большую часть сил! – Душа Лололошки дрожит, когда он наблюдает за нарастающей силой, с которой пульсирует голос Люциуса. Он взмахивает руками и кончики его пальцев загораются огнём, тепло которого Лололошка чувствует даже на другом конце комнаты. – Что бы такого сделать? Я могу сделать всё, что угодно этим огнём! И Лололошка молчит. Он медленно мажет глазами по пространству своей комнаты, будто пытается зацепиться взглядом за приобревшую материальность мысль. – Ты можешь вылечить мою рану? – Человек щурится и вскидывает голову. Его тёмные ресницы дрожат за этим движением. Люциус медленно поднимает брови и человек, кажется, может услышать, как мысли щелкают у него в голове несложным механизмом – вот, он перебирает каждый заготовленный заранее ответ, чтобы обнаружить, что такой сценарий Полубог не предполагал. – Могу, – наконец кивает Люциус. – То есть, после этого ты поможешь мне? – Я не отрицаю, что могу… – Лололошка отводит глаза в пол от яркого золотого взгляда, перемешанного с неприятным красным, обдумывая, какое слово лучше подойдёт за ответ, – …помочь. – Не притворяйся таким сложным и мудрым, смертный. – Люциус противно шипит и делает изящное движение кистью руки. Огонь поджигается прямо на белой ткани и она мягко тлеет, сгибаясь в чёрные угли. Лололошка даже не чувствует боли – только отдалённо знакомая пульсация на кончиках пальцев, будто всю кровь перекачали именно туда. Огонь тухнет в мгновение ресниц, и Лололошка слегка ведёт ногой. Он думает, что в этом должен быть подвох, но всё равно тянется к уголькам и очищает от них свою ногу. Но его пальцы, до этого усердно работавшие над очищением, замирает. И глаза превращаются в два кусочка стекла – кривоватые такие, ещё немного надавить – потрескаются. Шипящий смех Покровителя Первородного Пламени скользит в его разум с омерзительностью змеи и, кажется, разум дрейфует где-то в потусторонних реалиях. Его глаза разъезжаются на секунду, чтобы снова сойтись на глубокой отметке. Отметка, высеченная огнем на обсидиановой корке поверх его кожи прямо на месте раны. – Что это?.. – шепчет Лололошка одними губами и моргает, прежде чем с выдохом бросить растерянный – и такой испуганный – взгляд на Люциуса. По его бледному лицу трескается кривая улыбка. Клятва верности, божество отвечает ему громким звоном, в котором он с большим усилием различает слова, (И его голова больше не болит) Добро пожаловать в Ад, человек.