I'll Play God

Всё произошло критически некрасиво быстро. Сначала они услышали топот копыт – да, думал Лололошка, слышать топот на большой дороге, это обычное явление (наверное, по крайней мере он уверен, он в этом действительно не разбирается), – но… Что ж. У этих людей есть арбалеты, мечи, и их кожаные сарафаны украшены пёстрыми шкурами животных, и это определённо не говорит о том, что они, ну, может быть, разбойники? Совершенно никаких подозрений. Лололошка впивается круглыми ногтями в кожу ладоней, сжимая в руках поводья. Но потом он видит, как человек впереди даёт ещё двум позади команду и они… да, они определённо разделяются, чтобы окружить двух путников на старых и не предназначенных для долгих поездок лошадях. Всё в порядке. (Бежимбежимбежимбежимбежим…) – Бежим, – тошнота Лололошки вырывается наружу, он чувствует, как нечто, гораздо более глубокое, чем страх, стискивает его горло, затягивая тугой ошейник, и ударяет лошадь по стремянам. Старая кобыла разворачивается слишком быстро, чтобы Лололошка не покачнулся, но он действительно надеется, что они смогут убежать. Люциус так не думает. Потому что, как правило, боги не должны бегать от простых смертных. Потому что, как правило – он действительно может всех их сжечь, и, конечно же, как правило – он сделает это. Если бы не одно "но". Жирное "но", отрицающее все убеждения Люциуса о том, какой он великий и могучий. Он не умеет управлять лошадью. И, возможно, именно поэтому он разворачивает её обратно, с неумением натягивая вожжи. Но он не учитывает, что лошади восприимчивы к стрелам и, в общем, являются куда большей и лёгкой мишенью, чем её наездник, выглядящий как шоумен, владеющий цирком уродов. Именно поэтому, когда горящая стрела (какая злая ирония, не так ли, Люциус?) врезается кобыле в крупу, она визжит, захлебываясь от боли и подскакивает, начиная хаотично молотить копытами воздух. Люциус не удерживается в седле, но путается в ремешках, наспех пристегнутых к его бедрам, и виснет, лицом уткнувшись в пыльную землю. Лололошка оборачивается, едва слыша крик лошади, и оказывается там, как только один из мечников подходит достаточно близко, чтобы Люциус заметил его. Но он не предпринял ничего. (Какого хера, чувак?) Лололошка поднимается в стремянах и перекидывает ногу через круп своей лошади, оказываясь уже так близко к Люциусу, к этому идиоту, который даже не пытается выбраться, не пытается сделать ничего… может быть, у него сотрясение мозга. (у богов вообще такое бывает?) может быть, он просто захотел проверить Лололошку на верность (зачем Лололошке ему вообще нужно помогать?). (Ах, да, если он не поможет, то он умрёт.) (Хотя, будь у него побольше смелости, возможно, он бы и признал, что в этом порыве замешано нечто большее, чем страх умереть.) В конце концов, он с большей вероятностью умрёт на поле боя, чем от рук Люциуса. Лололошка отпускает лошадь и, напружинив ноги, отталкивается от земли, и уже почти-почти успевает помочь Люциусу выкарабкаться из этой глупой-глупой ловушки, но слышит в воздухе щелчок нажимного спуска арбалета и последующий свист стрелы. Он видит в отражении глаз Люциуса искру огня, и только это отражение помогает ему извернуться и снова отскочить в сторону, согнув и расставив ноги в рассеянном подобие боевой стойки. Он смотрит на человека, который выстрелил в него и злые, большие и миндалевидные зелёные, почти малахитовые от своей глубины глаза, размытые под копной густых бровей насыщенного красного (рыжего?) цвета, смотрят на него в ответ. Он заряжает вторую стрелу, и дерево арбалета, когда он её заряжает, не выглядит зачарованным. А потом он просто… поджигает стрелу движением руки, в которой нежно танцует пламенное золото. Где-то между этим Лололошка успевает зыркнуть на Люциуса со вселенской ненавистью и крикнуть: – ТУПИЦА, ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПОДЖЁГ ЕГО? МОЯ МАГИЯ, истерично огрызается Люциус, ерзая по земле лицом, ВСЯ МОЯ МАГИЯ ИСЧЕЗЛА… Звук, который проливают его усты, нежно взрывает мозги лошадей, и их кровь выливается сквозь уши, рот и глаза. Лололошка моргает, прежде чем понимает, что их лошади тоже попадают под волну истерики настоящего полубога. А потом кобыла, которую седлал Люциус, несчастная старая кобыла с кровоточащей раной, зацепившаяся поводьями за куст роз и – удивительно – не растоптавшая полубога за собственное время истерики, просто падает на него и прижимает своим весом к земле. Лололошка слышит хруст сустава, но Люциус распахивает глаза и… огонь окружает их узким кольцом. Огонь скачет по жухлой траве и перескакивает на деревья, блистая своей рыжей шерстью. Лололошка опускается на колени, не беспокоясь о благополучии собственных коленных чашечек, и пытается столкнуть труп лошади с раздавленного полубога, но длинная тень нависает над ним прежде, чем он успевает сообразить. И… Он видит сквозь постепенно угасающую стену адского огня женщину, седлавшую здоровую и определённо не мёртвую лошадь. Её глаза такие-же зелёные как… как и… Подожженная стрела пронзает его щеку так, что он может слышать, как свистит ветер у него во рту. Она проходит насквозь, сшибает ему несколько зубов и разрезает вторую щеку изнутри, прежде чем он падает, сжимая от боли клыки. Ко вкусу дерева и птичьих перьев у него во рту примешивается мерзкий оттенок железа и… огня. Почему у него из носа идёт дым? Глаза слезятся, когда он сжимает пальцы вокруг окровавленного кончика стрелы и тянет её назад. Кровь брызгает на землю, а Лололошка тихо кричит, умирая. (Возможно, не совсем.) А потом он снова понимает, что огонь совершенно его не ранит. Он не совсем успевает подумать, потому что Люциус, юный, глупый, совершенно молодой и наивный полубог, кричит что-то женщине. Что-то, что безусловно её злит. (Лололошка не слышит, он просто наблюдает за тем, как огонь вокруг них превращается в воспоминание.) Лололошка видит в её глазах острое, режущее как нож, замешательство, когда их взгляды соприкасаются, словно в столкновении планет. Фантазийный зелёный бант бьется о её короткие золотые косы, когда она натягивает поводья лошади, чтобы приблизиться к нему. Люциус расценил это, кажется, как величайшую угрозу своей жизни, потому что, запутавшись в поводьях, щёлкнул пальцем о палец и фитиль его загнутых, чёрных когтей загорелся золотым огнём. Она хмурится, но не предпринимает попыток защититься. Лололошка даже верит, что она хочет договориться, и пытается открыть рот, уверенно игнорируя залитое кровью горло. А потом… А потом эта женщина с зелёными глазами и золотыми волосами просто падает из седла, как подстреленная утка или что-то вроде. Заколка с перепелиными перьями у её уха говорит Лололошке, что он близок к истине. Она падает, а потом выпадает, как змея, вытаскивая блестящий не зачарованным клинок из-за пояса. Люциус что-то снова злобно выдаёт и взмахивает рукой, обращая на неё один из своих огненных вихрей. А потом Лололошка чувствует, как она впивается ему в каштановые кудри своими грязными длинными ногтями и заставляет задрать голову, чтобы он закричал от боли и чтобы дырки в его щеках снова начали рваться, чтобы кровь попала на грязную одежду, а Люциус… Люциус не останавливается. Он направляет руку прямо на Лололошку, и вихрь огненных серпов накрывает его тело волной, когда женщина, заслонившая им себя, использует его буквально как живой щит против магии Люциуса. Лололошка не чувствует боли от огня. Только необычно родное тепло, будто этого никогда не было раньше, но сейчас оно действительно ощущается, как… дом и уют. Он даже может закрыть глаза, игнорируя шум и боль, но потом Люциус останавливается и – О Святая Четверть Первородного Мира. Люциус… зол. (Боится.) Женщина подносит кривой клинок к шее Лололошки, и Люциус щурит глаза. Лололошка видит это, он видит и слышит всё, пускай и не до конца может осознать смысл слов, но рука, стрелявшая огнём, зарывается пальцами в землю и сжимается в кулак, прослеживая за собой острые и тонкие полосы. – Значит, волшебники, да? – он слышит в её тоне блестящую, звенящую сталь, пускай её голос больше напоминает журчание воды. Он также видит, как арбалетчики на других лошадях окружают их полукругом, направляя поочерёдно свои прицелы на двоих путешественников. Лололошка, до этого пытавшийся брыкаться, замирает, понимая, что ему лучше сделать вид, будто он умер. Возможно, это работает достаточно. По крайней мере для Люциуса – выражение его лица слегка расслабляется. Не волшебники, парирует Люциус, а потом поджимает губы. – Колдуны, чародеи, мне без разницы, – её голос звучит прямо над его ухом. Он не видит её лица, но слышит в её голосе, как она морщится от боли, которую доставляет божественный голос Люциуса. – Сдавайся, иначе мы оба знаем, кто сейчас умрёт. Сдаваться? Люциус щурит глаза. Он смотрит на Лололошку. Потом снова по сторонам. И смотрит Лололошке в глаза, и лава встречается со льдом, когда лёд трескается, и вены были вспороты разрезом его ресниц, когда Лололошка осознал в его взгляде смирение, и он… Он выдыхает, медленно вытаскивая вторую руку из-под тела лошади. Хорошо. Лололошка молчит. Я сдамся. …Лололошка молчит. (А потом, конечно же, по-классически трагично теряет сознание, медленно закрывая глаза.)

***

И, классически болезненно открывает глаза. Мрак помещения, едва покачивающегося в такт его слабому дыханию, заставляет дышать ещё тише. Он осматривается и пытается пошевелиться, но понимает: кроме того, что он лежит, он ещё и привязан к этому настилу, а ещё он видит красные глаза, блестящие неоном темноте, привет, Люциус, ты определенно злишься, потому как я поставил нас в крайне, чертовски неловкое положение, и всё это время дерьмо, которое я сделал, должен расхлебывать ты, верно? О-о-о, как же жаль, что мне сейчас плевать. (Не совсем, но это не имеет значения в данный момент.) Люциус смотрит на него, когда Лололошка поворачивает голову, не осознавая, какая же слабость накрывает его тело вместе с кучей вонючих одеял, уложенных на него. Он пытается открыть рот, но у него это не получается – слабый, хрипящий и булькающий звук дрожит у него на языке, когда он пытается заговорить. Это похоже на мычание и журчание одновременно. Он понимает, что его рот перевязан марлевой тканью с нескольких сторон, но Люциусу это, похоже, не мешает завести диалог. – С праздником, спящий принц. Я могу быть принцем и не во сне, думает Лололошка, поджимая губы. Этот жест отдаётся болезненной остротой. – Это была шутка, – раздражённо шипит Люциус. Его руки также связаны за спиной, а ноги прибиты чем-то к полу. (К счастью, Лололошка не видит гвоздей.) Он медленно моргает. Ты слышишь… – Вроде того, – лениво ведёт плечом Люциус. Это облегчает некоторые вещи. Как долго мы тут? – Несколько дней. Я сбился со счёта, но, в конце концов, время это фальшивка. В нижнем мире нет такого понятия, как сутки. Поэтому оно идиотское. Выглядишь херово. – Потому что я действительно разгребал за тобой некоторое дерьмо, тупой человек. – Люциус огрызается, и его круглые, неестественно круглые и большие зрачки расширяются ещё сильнее. Всё было бы проще, если бы ты использовал магию. – Я не тупица, не учи меня этому! – Его светлые, острые зубы блестят в сумерках, когда он скалится. – У этих сумасшедших анархистов есть какие-то особенные глушилки магии, которые действуют даже на богов, – он отворачивается и, кажется, прижимает уши к голове от злости, потому что его голос приобретает рычащий тембр всё сильнее и сильнее, – я уже пробовал их оглушать, но они сказали что… – Он оглядывается на Лололошку. Отвращение блестит в его взгляде и играет змеиным ядом на языке, – убьют тебя. Я… я могу понять это, Люциус. Не вини себя. – Я виню тебя, тупица! Дверь перед ними открывается, и свет от костра разрезает силуэт перед ними чёрной тенью, яркие линии света огня пляшут на пороге дверей. Кем-то оказывается свиноподобный моб, маленький кабанчик с выпирающими клыками и вертикальными, неестественно бледными голубыми зрачками. Его золотая шерсть кажется почти плавящейся в огне, когда он заскакивает в повозку. Люциус замирает и направляет все свои глаза на эту маленькую фигуру. Копыта моблина стучат по дереву, когда он заходит вглубь повозки и роется в каких-то вещах. – Это… это же… стой-стой, – замешательство (и страх..?) можно разглядеть в голосе Люциуса, когда его зубы стучат друг о друга. – Подожди. Ты же… ты… Длинный хвост с золотой кисточкой, выглядящей как откровение богов, медленно опускается на деревянный пол. …Пиглин. Пиглин резко оборачивается на Люциуса. Отражение золота в голубых глазах напоминает страх, но трудно определить, учитывая, что Лололошка почти не разбирается в мимике свиноподобных существ. Но он хлопает глазами и тихий вздох, сначала застрявший у него в горле, вырывается совершенно неожиданно. Кому ты принадлежишь, случайность Багрянца? Робкий, нежный голос отвечает ему в хор мелодии ветра, свистящего сквозь доски: – Я принадлежу правильному богу. – И она убегает. Быстро и в несколько движений. А потом захлопывает двери повозки. (Почему в этой повозке есть двери?) Она маленький пиглин с золотистой шерстью и пастельно-голубыми глазами. Да, это определённо та вещь, которая кажется Лололошке обычной. Но Люциус… смотрит перед собой, а потом медленно, почти жутко поворачивает лицо к Лололошке и говорит так не-по-своему-ровно, что от этого жеста хочется спрятаться. – Это пиглин. Она… она пиглин. Она МОЙ ПИГЛИН. Почему она не слушалась? Почему я… она моложе. Она ребёнок. Она была тогда. Она моя моя моя моя моя моя МОЯ ПОЧЕМУ ЕЕ ЖИЗНЬ НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ, Я НЕ ЧУВСТВОВАЛ ЕЕ… Кто-то озлобленно пинает карету и кричит на них снаружи. Люциус поджимает губы и замолкает. – Я не чувствовал, что она принадлежит мне. Понимаешь, Лололошка? Это… так не должно быть. Пиглины не выживают в верхнем мире. Но она выжила. Она принадлежит мне. Она должна была. Я её бог. Почему она не слышала? – Он дёргается, кажется, пытаясь что-то наколдовать, но у него совершенно ничего не получается и он рычит, ударяясь головой о стену из-за собственной злости. Я даже не понимаю, о чем ты. – Потому что ты… – Он снова поджимает губы. – Да, ты не знаешь. Но тебе не надо знать. Она просто принадлежит мне, понимаешь? Её душа, её тело, ее магия. Она из Нижнего Мира. Она моя. Но кто тогда покрывает её душу, если она не принадлежит мне? И Лололошка, как это и ожидается, совершенно ничего не понимает.

***

Их вытаскивают из фургона совершенно неожиданно. Лололошка успевает к этому времени немного поспать, но его затекшее тело категорически отказывается принимать сидячее положение. Его перебинтованное лицо вызывает у людей лёгкий ужас, но ему нет до этого дела. С другой стороны – Люциус не молчит. Он угрожает им самой мучительной смертью, на которую только способен и, в конце концов, на его ломаные визги собираются люди. Лололошка молчит. Он наблюдает за немногочисленными людьми с круглыми ушами. (Все они – исключительно люди. Это немного странно.) Они… смотрят. И по мере того, как они собираются вокруг них, голос Люциуса начинает издавать неестественный звон. Будто сама вселенная хочет с ними связаться. Лололошка слушает. – Хэй, вы, ублюдки, я советую вам развязать меня и отпустить, потому что вы, блять, не хотите чтобы я превратился в сверхновую, а если я превращуюсь в сверхновую после своей блЯДСКОЙ СМЕРТИ, НИКОМУ ИЗ ВАС ЭТО НЕ ПОНРАВИТСЯ. ВЫ СДОХНИТЕ, ВЫ, ТУПЫЕ УБЛЮДКИ. Лололошка молчит. И если кто-то из вас, голос Люциуса похож на скользящую между шипением и визгом змею. Один из мужчин подходит к нему, по дороге надевая латунную, пластинную перчатку из стали, попытается меня ударить- И ударяет его прямо по щеке. Рана на лице Люциуса выглядит… странно. И жутко. Если говорить прямо, то это всего-лишь яркий свет, из которого течёт что-то прозрачное, похожее на воду или жидкое стекло. Люциус молчит. И… Улыбается. Он не издаёт звуков и это заставляет Лололошку насторожиться. А потом поворачивает глаза к Мироходцу. Видишь, человек? Я не идио- – СТОЙТЕ! – маленькая пиглинша, широко расставив пушистые копытные ноги, несётся к ним через всю толпу. Её лицо выражает критический ужас, когда она хватает колбу, предназначенную для мёда и мгновенно подносит её к щеке Люциуса. Он дёргается, но она… буквально успевает зацепить рану и стереть эту странную кровь с его лица, прежде чем подбросить её вверх и волейбольным жестом кинуть ещё выше, подскочив на своих маленьких копытцах. Это имеет определённый смысл, потому что в следующие несколько тиков колба, несущаяся в космос, взрывается. Она взрывается огромным клубом, который, вероятно, смог бы зацепить и, если не убить, то критически ранить всех находящихся тут. – НЕ УБИВАЙТЕ ЕГО! – её голос слишком невинен для ситуации, в которой они оказались. – Потому что он.. Он… …Он.. Давай, скажи это. –...он бог. Люди, смотревшие до этого на клубень дыма и огня в небе, медленно опускают головы на неё.

***

– Кварц, этого не может быть, – категорически замечает женщина с зелёными глазами и таким же зелёным бантом – теперь уже на шее. – Он бог! Я чувствую… я вижу его магию. Я слышу её. Это больно. Мне больно, когда он рядом. – Кварц опускает глаза в землю и смущённо водит ногой по траве. – Я понимаю, что этого мало, хорошо? Но убивать его правда опасно. Вы же видели, как ихор взорвался. Он сделает так снова, если мы насадим его голову на пики. Лололошка моргает. Он не уверен, хочет ли знать, что они собирались сделать с ним. Собирались ли. (Наверняка собирались.) Он просто… слушает. Да, это действительно лучшее, что он собирался сделать в данный момент и даже Люциус не пытается им командовать. Чудесно, не так ли? – Мы не можем оставить его умирать от голода или на животных, – женщина задумчиво хмурит брови, будто она действительно серьёзно отнеслась к словам маленького пиглина. – Но и глушилки рядом с ним тоже не оставим. – мужчина с рыжими волосами и зелёными глазами, выстреливший Лололошке в лицо, ровняется с ней и Лололошка видит странное мгновение искры, промелькнувшее между ними, когда они столкнулись взглядами. – Я эти чёртовы камни искал несколько месяцев в пещерах возле бедрока. – Мы знаем, Аргус, ты имеешь полное право не повторять такие вещи каждый раз, когда разговор заходит о твоих магических глушилках, – с лёгким раздражением парирует другой человек. Аргус (наверное, это его имя) хмурится, но молчит, с неопределенным, но проницательным выражением лица переключаясь на осмотр Лололошки. И Лололошка не отводит глаз. – Боги в нашем мире не редкость, – пожимает Аргус плечами. – По крайне мере, он не перворожденный. Иначе бы, – мужчина ухмыляется слишком остро, – Это закончилось бы куда трагичнее, чем тот фейерверк в небе. Женщина делает несколько шагов к Люциусу и садится перед ним. – Какая вообще нам разница? Он – чёртов источник магии. Прямая проблема для нас. Кварц, скажи мне, при каких условиях его кровь детонирует? – Я не знаю! Может быть, он сам это решает? – Пиглин приглаживает шерсть на своей шее, нервно хрюкая, вероятнее всего, смеясь с пиглинским акцентом. Лололошка видит, как ремень с алмазным топором опоясывает её бедра. – Значит, пока что придётся повременить с показательным расчленением. – Она расправляет ноги и оборачивается, не двигаясь. – И мы до сих пор не знаем, волшебный ли второй. – Трудно сказать, – наклоняет голову Аргус. – Этот парень выглядит как обычный человек – обычным человеком он и является – но каждый раз, когда я смотрю ему в глаза, меня настигает чувство, будто я что-то упускаю. – Тебя это чувство настигнет каждый вторник, Аргус. Обычно ты упускаешь по утрам котелок с похлебкой, потому что уходишь отлить и не возвращаешься. Но мы даже не понимаем, зачем тебе так нужно искать все эти волшебные алтари. – Кто-то в толпе дерзит ему, будто Аргус имеет очень негативную привилегию. – К сожалению, любовь не предусматривает моей прошлой жизни и я не могу от неё отречься. Заткнись и сними с этого парня повязки. – Почему я? – возмущается человек. – Тебя не жалко, – откровенно отвечает Аргус, пожимая плечами в равнодушном жесте. И, как бы этому парню не хотелось, он снимает с Лололошки повязки. И, когда он вздыхает, Лололошка не понимает что происходит. Он узнает собственное лицо в отражении глаз этого парня. И видит на своих щеках чёрные звёзды, блестящие, как космос.

***

– Это действительно было неожиданно, – признается Катрина. (она назвала свое имя совершенно случайно, но Лололошка не может вспомнить, где и когда именно его услышал.) Она смеётся. Лололошка снова находится в сидячем положении. Привязанный к стулу, он пытается осмотреть новые узоры на своих щеках в отражении щита, висящего на стене. Это место выглядит… странным. Он снова слишком удачно отключился сразу после того, как его накормили похлёбкой с очень странным привкусом корицы. Вероятнее всего, они подмешали ему сильно действующий наркотик. Люциуса здесь нет. (Они не могли убить его они не могли убить его ОНИ НЕ…) Катрина наклоняется, чтобы их глаза были на одном уровне. Она не особо высокая – вероятнее всего, они почти одного роста, но сидячее положение Лололошки только ухудшает его гордость. (Впрочем, он не особо гордый.) Практически хищный взгляд откусывает от его уверенности по маленькому, гурманскому кусочку, прежде чем она разнимает губы, чтобы начать говорить: – Как ты сюда попал, приятель? – Через портал? – Лололошка дёргается на стуле. Его щеки блестят насыщенным ночным небом. Он не совсем понимает, что это значит, но Катрина щурит глаза и беззастенчиво сжимает его подбородок между пальцев. – Не может быть, – парирует она, грубыми и мозолистыми пальцами проводя по блестящей коже. – Тут нет порталов в Нижний Мир. Вы не могли просто его… создать. – Со мной бог, – Лололошка пожимает плечами. – Может и могли. – Не в этом месте, – неопределённо отвечает Катрина. Она тянется рукой себе за спину и достаёт… нож. Лололошка заторможено моргает, слишком поздно понимая, что она хочет сделать. – Будет немного больно, если ты мне ничего не скажешь. – Оу, ахаха, – Он поджимает губы, нервная улыбка натягивается на лицо тонкой струной и вытягивает шею, пытаясь уклониться от лезвия. – Поверишь ли ты, если я скажу, что мы выбрались не из ада и без портала? – Может быть, – почти шепчет Катрина, царапая его кожу лезвием ножа. Она проходит прямо по звёздам и Лололошка втягивает воздух сквозь зубы, тихо шипя. – Он ведь бог, правильно? – Он милый, – пожимает плечами Лололошка, когда девушка останавливается. – Я был бы вам очень признателен, если он до сих пор жив. – Сейчас его жизнь в твоих руках, – её насмешка звучит болезненно по-издевательски. – С этим я могу работать… наверное. – Хорошо. Кто ты? – её зелёные глаза блестят осенней грязью в отражении его блестящих щёк и света факелов. – Предполагаю, что я мироходец, – Лололошка замечает, как медленно меняется выражение лица Катрины. Её редкие брови опускаются на мягкое лицо. – Знаешь… я потерял память… пару месяцев назад. Ужасное чувство, не думаешь? – Ты - мироходец? – Наверное. Не смотри на меня таким диким взглядом! – Нервный смех кажется ему предупреждением. – Я знаю не больше этого. – Ты не уверен, мироходец ли ты? – светлые ресницы Катрины трепещут. – Ты не выглядишь как кто-то, у кого проблемы со слухом. – О, ты многого обо мне не знаешь. – В любом случае… – Он ведёт плечом, но старая верёвка слишком грубо царапает его кожу даже под одеждой. Катрина проводит ножом по щеке и режет глубже. Он испускает сдавленный вскрик. – Мы не собирались тут задерживаться! Люциус… Люциусу нужно в другой мир. – Что за мир? – Она опускает руку. Кровь блестит на ноже цветом глаз забытого миром полубога. – Я не знаю, – выдыхает мироходец. – Но Люциус говорил про… запад. – Запад и… ветер? – Может быть? Спроси об этом у Люциуса! – Да, я обязательно спрошу у него об этом. – Она убирает ножик обратно на пояс и Лололошка позволяет себе расслабить плечи и выдохнуть. – Знаешь, если я правильно думаю… Она отходит от Лололошки и поднимается на носочки, тянет руки вглубь квадратной деревянной полочки, заколоченной скрипящими гвоздями в… он не совсем понимает, где они. Вероятнее всего, это какой-то подвал. Возможно Катрина достаёт… рамку с очень странной картинкой. – Ты милый парень, знаешь. Как тебя зовут? – Лололошка. Только не говори о том, что моё имя звучит странно. Я слышу это дерьмо от каждого первого. – А я уже собиралась, – признается Катрина с улыбкой на лице. Она снова поворачивается к Лололошке. – Знаешь, Лололошка. Мой отец тоже был мироходцем. Присоединяйся к нам! А я расскажу тебе всё о мироходцах. – Но за что вы сражаетесь? – За будущее. За развитие. Лололошка, неужели ты не знаешь о том, какие ужасы творят волшебники Даливарики? – Её пальцы сжали деревянную рамку фотографии. – Инженеров преследовали на законном уровне за революционные идеи, за будущее и технологии, но теперь такие как я дают отпор. Она посмотрела на Лололошку. – Ты не думаешь, что это прелестно, Лололошка? – на фотографии мужчина и ребёнок. – Давать сопротивление тем, кто тебя так ненавидит. – Разве А…рр…ргус, – имя звучало неприятно на языке, – не волшебник? – Всему нужно давать исключение один раз в жизни. Свое исключение я уже сделала. – Она пожала плечами. – Мы женаты. – Староват он, – неловко хихикнул мироходец. – А твой бог похож на подростка. Что это о тебе говорит, мироходец? – Не мой. Но он действительно как подросток. – Тогда что вас объединяет? – Катрина сощурила глаза. – У нас что-то вроде договора. Хотя я не то, чтобы участвовал в процессе его подписания… – Значит, он тебя обманул? – Я бы не сказал, что обманул. – Лололошка повёл плечом и поджал губы. – Не защищай его слишком сильно, Лололошка. – Я не… – Просто, пожалуйста, подумай об этом. Мой отец был мироходцем. О мироходцах нет совершенно никакой информации, кроме той, что есть в их головах. Я знаю о тебе больше, чем ты о себе. Посмотри мне в глаза. Мы же так похожи. И он посмотрел в её зелёные глаза, как в первый раз. (Фантомная боль стрел отозвалась зудом на щеках.) Он видел ту наивную глупость, и они оба понимали, что ее личная война приведёт её только в могилу. Она будет сражаться до тех пор, пока не умрёт. Но никогда не способна будет победить. (Именно в этом они так похожи.) – Ты будешь давать отпор, но ты не сможешь никогда никого победить. – Он пожимает плечами. – Это действительно похоже на меня. Вернее, на то, что я мог бы делать, сопротивляясь. Как драться с тенью, понимаешь? – Понимаю, – она снова улыбается. Немного грустно, – но пока у меня есть силы и возможность – я постараюсь давать этим людям всё, чтобы они могли жить… более полноценно, понимаешь? Даливарика слаба для прогресса. Но Скайзерн… – Скайзерн? – Лололошка медленно моргает. – Слеза Неба, дарованная Аэро для простых смертных. – Катрина ведёт рукой и показывает Лололошке на фотографию мужчины. – Это мой отец. Он был мироходцем и жил в Скайзерне. Он никогда не показывал мне Скайзерн, но так любил о нем рассказывать… – Улыбка с её лица исчезла. – Я не отпущу тебя, раз ты не согласен отречься от этой злой насмешки над наукой, но я могла бы… Лололошка смотрит на неё с тяжёлым ожиданием. Кровь на его щеках медленно ползёт по шее к ключицам. Он смотрит ей в глаза, а потом его глаза медленно проводят по рамке картинки, и он щурится, вглядываясь в фон изображения. Огромное здание, возделанное латным золотом, возвышается монолитным сооружением позади головы человека с картинки. У ребёнка рядом с ним чёрные волосы и удивительные, зелёные глаза. Рисунок поверх сооружения – флаг или какой-то замысловатый механизм будущего, он не пытается об этом сейчас думать – выглядит как медный компас, указывающий на запад. Запад. Скайзерн, точно. Прежде чем он успевает рассмотреть остальные постройки, Катрина убирает фотографию. – Ох, Лололошка, поверь, для этого бога ты совершенно ничего не стоишь, – её лицо выражает практически искреннее сочувствие. – Мне не нужна эмоциональная привязанность, чтобы работать на него. – Его тёмные густые брови налегают на глаза в хмуром выражении лица. – Как знаешь. – Она разворачивается к нему спиной. – Я не буду цепляться за тебя, как ты сейчас, наверное, решил. Спокойной ночи. Ты умрёшь от голода в течение следующей недели. Удивительно, что эта мысль так сильно напрягает Лололошку. Он не понимает, почему, но его сердце удивительно быстро меняет приоритеты, поэтому начинает биться с неестественной скоростью. – Но… вы же… – Мы в подвале. Сейчас мои ребята зароют вход сюда и ты будешь погребён заживо. И никто никогда о тебе не узнает. Ещё не передумал? – Она мягко оборачивается через плечо, её зелёные глаза сверкают чем-то недостижимым для Лололошки. – Нет, – чеканно отрезает мироходец, разрывая между ними зрительный контакт. – Тогда прощай. Ты действительно милый мальчик. Он остаётся в темноте. В подвале. Совершенно один. … Он закрывает глаза и медленно погружается в тревожный, бесконечный сон.

***

Ему снился сон, как он падал в не имеющем конца омуте, блестящие цвета космоса проносились рядом с ним. Он был вселенной, он был светом, несущимся сквозь реальность и прорезающим её, как мягкую бумагу режут новенькие ножницы. Он был бесконечностью, в которой плыл так неумолимо медленно. Он был падением галактик и взрывом сверхновых. Он был звездой. Он был звездой в компании тысяч таких же звёзд, как и он сам, и он мог поклясться, что знает их имена – правда не мог произнести их смертным звуком. Он подумал о том, был ли чем-нибудь кроме звезды всё это время. Он подумал о том, чем являлся тысячами жизней ранее. Совершенно изящно и поэтично, не так ли? Он подумал о золоте, рассекающем миры, он подумал о горячем ветре, когда солнце опускается на диком, далёком и пустынном западе. Он думал о зданиях, дарованных богами простым смертным и не понимал, чем же таким является этот «смертный». Он думал об улицах, заполненных мальчиками с чёрными, вселенски-черными волосами и яркими-яркими изумрудами, вшитыми вместо глаз. Они смеются так громко, гуляя по выложенным золотом дорогам с золотыми деревьями в золотых сапогах и их голос это стрекочущее золото золото золото золто пожалуйста спасите меня Я не ХОЧУ ЭТОГО ЛОЛОЛОШКА ПОЖАЛУЙСТА ПРОСНИСЬ… ПРОСНИСЬ.

ПРОСНИСЬ.

ПРОСНИСЬ.

ПРО….. Лололошка медленно открывает тяжёлые и обжигающе сухие глаза, уткнувшись во что-то мокрое, мерзкое и вонючее. Он отнимает голову вверх, понимая, что лежит прямо в мусорном контейнере и в следующие несколько секунд пытается подняться, не порвав под собой пакеты со старым мусором. Мухи, недовольные несанкционированным прикосновением к их частной собственности, агрессивно жужжа, разлетаются в разные стороны, а он наконец может опуститься на ватные ноги, ощущая под собой твёрдую поверхность земли. Лололошка шатается, выглядывая из угла грязного переулка и видит… Огромное, гигантское золотое здание, на куполе которого блестит медный механизм в виде компаса, направленного стрелкой на запад. Звёздный мальчик просыпается в Скайзерне.