Будь моим спасением

All I want is nothing more To hear you knocking at my door 'Cause if I could see your face once more I could die as a happy man I'm sure

Арсений приехал чуть раньше назначенного времени, привычка приходить заранее никуда не делась. Он сразу увидел Антона, который уже шел ему на встречу и слегка удивился. — Я предполагал, что ты... — вырвалось неожиданно для самого Антона, — Прошу прощения, вы, приедете раньше. Арсений сначала хотел сказать, что все в порядке, что можно на «ты», губы почти уже сложились в ответную полуулыбку. Это было бы так просто. Почти привычно. Почти по-домашнему. Но он вовремя остановился. Потому что понял: стоит только разрешить эту вольность, и тонкая перегородка, отделяющая их прошлое от настоящего, рассыплется. А он пока не был к этому готов. Это «вы» — как дистанция безопасности, как тонкий лед, по которому можно идти, только не глядя вниз. И, может, именно оно сейчас удерживает от того, чтобы сорваться в ту самую пустоту, из которой он когда-то еле выбрался. — Если машина еще не готова, я подожду, — мужчина решил сделать вид, что ничего не было. — Автомобиль уже ждет вас на парковке салона. Вот ключи, — Антон протянул брелок, и пальцы его чуть дрогнули, совсем незаметно. Он держался по-прежнему уверенно, но в глазах, особенно в уголках, где скрывалась усталость, читалась едва заметная грусть. Этого бы не заметил посторонний, но Арсений знал, когда Антон «держит лицо», и знал, когда он врёт даже себе. Неожиданно для самого себя Арсений поддался минутной ностальгии, она накрыла его, как теплая волна, до дрожи знакомая и все еще болезненная. Воспоминания всплыли неярко, но с такой отчетливостью, будто кто-то развернул внутри него старую кинопленку: мелькнул утренний свет в квартире, где пахло кофе и вишневым чапманом Антона. Их споры, их тишина, их нежность. Сердце будто на миг дрогнуло. Все это — было. Когда-то. И все это ушло. Осталась только легкая горечь — за непонятое, недолюбленное, за то, что не удержали. Он моргнул, разрывая тонкую нить памяти, и уже другим голосом, чуть хриплым, но ровным, сказал: — Тебе идет руководящая должность, — уголки его губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке, и он аккуратно забрал ключи, — Спасибо, куда можно перевести остаток суммы? Антон смотрел на него чуть дольше, чем нужно, и вдруг едва слышно выдохнул: — Арс... Зачем ты так? Арсений молчал. Он почувствовал, как воздух между ними снова натянулся, как струна. Так много несказанного и так много смысла в этом «зачем». — Ты просто исчез на какое-то время, — сказал Антон тише, будто боялся спугнуть момент, а Арсений задавал немой вопрос «Это я исчез?», — А теперь, спустя семь лет появляешься, говоришь со мной... будто всё в порядке. Но ведь мы оба знаем, что это не так. — Что не так? Что я научился жить дальше? — Арсений чуть прищурился. Говорил резче, чем хотел, чем чувствовал, но сдерживать голос уже не получалось, — Я напомню тебе, Антон, что это ты бросил меня семь лет назад, ты выбрал уйти, а сейчас еще что-то мне предъявляешь? — Я не..., — Антон качнул головой. — Не бросал? — Арсений усмехнулся, — Ну да, ты просто... собрал вещи и ушел. И теперь делаешь вид, что я должен что-то понимать или помнить иначе. Я приехал просто купить машину. Я не знал, что встречу здесь тебя. Так что не строй себе воздушных замков, Антон. Очень грубо. Очень неожиданно. И все же Арсений не извинился. Не смягчился. — Блять, — Антон шлет к черту всю официальность встречи, — Я о том, что мы оба притворяемся, как будто то, что было... ничего не значило. Как будто мы не знаем друг друга, — мужчина и здесь его обрывает. — Мы и не знаем. Спустя семь лет, мы не знаем друг друга, Шаст. Повисла долгая тишина. «Шаст», как много воспоминаний в этом слове, как давно Арсений не произносил это, как давно Антон не слышал эту интонацию. В этом слове было все: и обида, и нежность, и то прошлое, к которому Арсений отчаянно не хотел возвращаться. Где-то вдалеке тронулся с места автомобиль. Арсений перевел взгляд на салон, потом снова на Антона. — То что было... очень многое для меня значило, — тихо произнёс мужчина, — Но теперь — это просто часть прошлого. Рана, которая вроде бы больше не болит. Но если я позволю до нее дотронуться — она начнет. Антон кивнул, будто услышал больше, чем было сказано. — Тогда... я желаю тебе, чтобы ничего не болело, — в его голосе сквозила тихая боль прощания, — Удачи, Арс. — И тебе.

When you said your last goodbye I died a little bit inside I lay in tears in bed all night Alone without you by my side

Прошло чуть меньше двух недель с покупки машины и последней встречи с Антоном. Все это время Арсений был будто не в себе: замкнутый, задумчивый, будто в голове, как на заевшей пластинке, постоянно крутилась какая-то тяжелая, одна и та же мысль. Он мог часами сидеть в кресле с книгой, не перевернув ни одной страницы, или стоять на балконе, вглядываясь в пустоту весеннего неба, где еще не исчез февральский холод, и он даже пару раз закурил. Илья конечно замечал это. Замечал молчание, задержки во взгляде, еле заметные паузы в разговоре, отказы в близости и банальных объятиях. Он хотел спросить, хотел понять, что происходит, но не лез. Не задавал лишних вопросов. Как всегда просто был рядом — готовый выслушать, если Арсений захочет говорить. Но тот молчал. Все изменилось сегодня. Попов быстро собрался, не сказав ни слова Илье, сел в новую машину, включил зажигание и направился туда, где его всегда ждали. Туда, где всегда могли вынести его молчание, истерику, запой или правду. К Матвиенко. С двумя бутылками виски и тяжестью на душе, которую давно пора было разделить с другом. — Привет, Серый... — Какие люди и без охраны! Проходи, старик, а я думал, что видеться только на работе уже вошло в привычку, — шутит Матвиенко, — Чем обязаны такой честью? Арсений достает из пакета две бутылки виски. — Понял, разговор серьезный, — Сережа видит лицо друга и больше не шутит, но и ничего не спрашивает, — Сейчас организуем закусончик! Спустя полбутылки Матвиенко шлет нахер всю свою вежливость и учтивость. — Теперь давай по-чесноку. Что случилось, Арс? — Может я просто решил выпить со своим другом, как в старые добрые? — увиливает мужчина, но Сережа знает его, как облупленного. — Рассказывай сейчас же или мое гостипреимство закончится, не успев начаться. — Я видел Антона... — Арсений говорит очень внезапно и быстро, Матвиенко не сразу понимает, о ком речь. — Да ну нахуй! Где? Эта скотина посмела приползти к тебе, спустя столько лет? А не охуел ли он? — старый добрый Сережа, без уточнения причин, не подбирая слова. — Серый, тормози, — осушает залпом стакан виски, — Я покупал у него машину. Он теперь совладелец в крутом салоне и по совместительству гендир, — алкоголь ударяет в голову, — Ему очень идет... Матвиенко помнит, какого труда стоило достать друга из этой ямы. Помнит, как Арсений чуть не потерял весь бизнес из-за своей затяжной депрессии, в которой он не признавался ни себе, ни кому-либо еще. Помнит, как тот пил не просыхая днями и ночами на пролет. И никогда не забудет тот день, когда приехал навестить Арсения и застал друга, лежащим на полу в ванной, без признаков жизни. Затем все, как в тумане: скорая, врачи, лошадиная доза алкоголя и наркотики в крови, страх. Долгая реабилитация и вот Арсений снова у руля их компании. Будто и не было клинической смерти. Будто расставание никак на нем не отразилось. Где-то там и появился Соболев, такой дотошный, настойчивый, но он так заботился об Арсении, что Сережа даже смог иногда выдыхать, зная, что тот не пьет, что он в надежных заботливых руках. Зная, что его любят, даже если не любит он... А когда они стали вместе жить, Матвиенко чуть ли не танцевал от радости, надеясь, что у друга все наконец-то наладилось, что имя Шастуна он больше никогда в своей жизни не услышит. Но вот опять... — Соболь в курсе? — Что? — смотрит в недоумении, — Конечно нет... — Почему не рассказал? Разве, он не заметил, что с тобой что-то не так?, — повисло долгое молчание, — Арс, блять... Ты все еще что-то к нему чувствуешь? — Я не знаю... — Попов берет себя за голову, оттягивая волосы до боли, — До встречи с ним, я был уверен, что нет, что все прошло, зажило, а сейчас... Серый, мне тридцать три, а я чувствую себя, как девчонка, которую трахнули и бросили. Я даже не могу мысли в кучу собрать. — Екнуло? — ловит вопросительный взгляд голубых глаз напротив, — Когда увидел его первый раз, екнуло? Когда он заговорил с тобой, посмотрел на тебя? Екнуло? — Екнуло... — Арсений признается не Сереже, Арсений признается самому себе. — Тогда почему ты сейчас сидишь со мной, а не с ним? — Что? — Арсений вовсе перестал что-то понимать, он думал, что друг будет его отговаривать, говорить, что прошлое в прошлом, но Матвиенко, как будто и не планировал. — Арс... — армавировец делает глоток и вздыхает, — Если бы ты спросил меня, кого бы я выбрал для тебя, ответ был бы незамедлительный — Илья. Но если бы я спросил сам себя, с кем ты будешь счастлив, то здесь ответ уже другой. Ты за столько лет не смог полюбить Илью, и как мы поняли, не смог отпустить Антона. Тогда я не понимаю, зачем весь этот фарс? Кому ты что-то хочешь доказать? Тебе меньше чем через пять дней уже тридцать четыре, так почему ты мнешься, как школьница? — Я боюсь, Серый, — эту фразу Арсений не позволил бы сказать никому, кроме Сережи, потому что тот не осудит, ему можно показать свои слабости, он и так их все видел. Арсений поджимает губы. Сереже не нужно было объяснять чего именно боится Арсений. Арсений боится, что спустя столько лет он откроет свое сердце, а его растопчут. Арсений боится вновь быть брошенным. Боится, что его не ждут там, где, в глубине души, он хочет быть. Арсений боится сделать больно Илье, который столько лет был рядом, практически безвозмездно. Боится, что опять зайдет в квартиру, где никто не ждет. Боится услышать, что Антон его не любит. Боится, что этот раз станет летальным. — Арс, а ты думаешь, я не боюсь? — Попов не понимает, — Ты думаешь, я не боюсь, что если у вас не получится, я найду тебя опять в ванной под наркотой, и в этот раз врачи не успеют? Я пиздецки боюсь, Арс! Когда Сережа произнес вслух то, о чем они оба годами молчали — «...в ванной, под наркотой..» — Арсения будто ударило током. Его лицо невольно сморщилось: не от обиды, не от боли даже, а от резкой волны отвращения, направленной исключительно на самого себя. Он резко опустил взгляд, будто эти слова отбрасывали на него грязную тень, от которой невозможно отмыться. Он ненавидел вспоминать. Ненавидел тот день. Ненавидел леденящую тишину после — и себя в ней. В глубине души Арсений считал, что предал тогда все, во что когда-либо верил. Он всегда презирал зависимость, слабость, любые формы ухода от реальности через вещества — это было для него чертой, за которую нельзя переступать. Но он переступил, нарушая все свои принципы. Потому что было уже нечего терять. Потому что без Антона все потеряло вес. Пусть он был в глубокой депрессии, но он не позволял себе это использовать как оправдание. Он был взрослым мужчиной, с принципами и с выбором. И он выбрал трусость. Выбрал минутный уход от реальности, который чуть не стоил ему жизни. И за это он презирал себя так сильно, что не говорил об этом никому. Только Сережа знал. Только Сережа и его собственная совесть, с которой он до сих пор не смог договориться. Арсений медленно провел рукой по лицу, пытаясь стереть не воспоминание, а чувство вины, которое снова всплыло, будто все случилось вчера. Он не злился на Сережу — нет. Он знал: тот говорит это не ради упрека. А ради того, чтобы встряхнуть, напомнить — ты не имеешь права снова туда вернуться. Сережа продолжит, когда Арсений немного прийдет в себя. — Но я знаю тебя так дохуя лет, тебе комфортно с Ильей, но ты не счастлив, друг. И если ты не полюбил его за столько лет, то уже никогда не полюбишь. А любовь — самое важное, что должно быть у каждого в жизни. Поэтому подумай трижды, но если ты решишь, что хочешь хотя бы просто пообщаться с Антоном, то можешь быть уверен, я всегда за тебя, старик, — Сережа кладет свою руку на плечо друга и чуть сжимает его в жест поддержки. — Спасибо... Я знал, что ты всегда за меня, но здесь думал, что ты меня так далеко и надолго матом покроешь... — О, не сомневайся, внутри я тебя еще на пороге обматерил, — и они оба смеются. И сразу так тепло на душе. Именно за этим сюда и ехал Арсений. Не за ответом, нет, ответ уже давно был в его голове. За поддержкой. За признанием самому себе.

But if you loved me Why did you leave me...