Будь моим спасением

Говори не о любви, а о чем угодно

Говори о том, что пробки и за окном вода

Говори, что подпускать к себе близко уже не модно

Да и нам слишком сложно

Раз и навсегда

Арсений вернулся домой под утро, с тяжелой головой, пересохшим горлом и каким-то липким, неприятным чувством в груди. Он старался открывать дверь как можно тише, будто это могло сгладить сам факт его исчезновения на сутки. Скинул куртку, едва не потеряв равновесие, и босиком прошел вглубь квартиры, надеясь незаметно добраться до душа, а потом — до кровати. Но Илья уже не спал. Он стоял в дверях прихожей в темной футболке и с взъерошенными волосами, будто и не ложился вовсе. Ни упрека, ни злости в его лице — только усталость. Та, что копится медленно, день за днем, пока не превращается в беззвучный крик. — Арс, я устал жить в какой-то недосказанности, — утро началось не с кофе, а с того, что Илья хочет ответов. И он действительно имеет на это право. — Сначала ты неделю ходишь сам не свой, потом уезжаешь к Матвиенко, набухиваешься и возвращаешься через день с дичайшим похмельем. Я не понимаю, Арс... — Илья устало потирает переносицу и берет Арсения за руку и смотрит в родные голубые глаза, — Это ведь вряд ли из-за твоего предстоящего дня рождения? Между нами что-то происходит? Про день рождения, который уже через четыре дня, Арсений и вовсе забыл, но наверное, это тот самый момент, когда стоит все рассказать Илье. — Нам нужно поговорить. — Серьезно? Ты сам это понял? — уже не скрывая своего раздражения бросает Соболев. Но в голосе дрожит что-то большее, чем гнев: усталость, обида, страх. — Я виделся с Антоном.

Говори не о любви, а о том, что жарко

Между этими столами где ходят люди

А мы сидим

Говори о том, что мы так светили ярко

А теперь молчим

И мир для Ильи замирает. Он не двигается. Даже не моргает. На пару секунд его просто нет — тело будто остается здесь, в комнате, а сознание падает в черную бездну. Что-то внутри хрупко, но громко ломается, как натянутый трос, оборвавшийся под тяжестью надежд. Будто кто-то с силой вырвал опору, и теперь он стоит в пустоте. Тепло от рук уходит, к горлу подступает что-то острое, почти металлическое. Он столько времени терпел — не задавал лишних вопросов, не копался в прошлом, уважал молчание, даже когда оно рвало изнутри. Он не просто любил, он вкладывал в Арсения свое «все». Словно лечил рану, которую не он оставил. И теперь — одно имя. Один человек из того прошлого. И все, что он строил, начинает трещать по швам. Илья ничего не говорит, лишь отпускает руку Попова и горько усмехается. — Он совладелец салона, где я покупал машину. Илья, я не знал, что он там окажется. — Скажи честно, Арс, все, что было между нами — мне все это просто казалось? — говорит тихо, но каждое слово звучит, как удар. — Нет, — голос Арсения глухой, почти извиняющийся. Он смотрит не на Илью, а куда-то в сторону, будто пытается избежать прямого взгляда, — Ничего не казалось. Все было. Я не ожидал его встретить, не думал, что эта встреча может так сильно подорвать прошлое. — Ты любишь его? — все задают этот проклятый вопрос, на который Арсений не может дать ответ. Илья долго молча смотрит на Арсения. В глазах — смесь всего: разочарование, усталость, любовь, отчаяние. — Я устал все тащить на себе, Арс. Устал угадывать, когда можно обнять, а когда лучше отойти. Я давно понял, что в твоей жизни я — не выбор, а удобная замена. Тот, кого можно использовать, когда нужно сбросить напряжение, жестко трахнуться, заставив мысли в голове заткнуться. И знаешь, я даже был не против такого. Но ты ведь даже не посчитал нужным сказать, что виделся с ним… в тот день, — голос предательски срывается. — Илья... Ты не запасной вариант и никогда им не был, — Арсений наконец поднимает на него глаза. Ему больно, потому что в каком-то смысле Соболев действительно был для него просто спасательным кругом, с которым, как сказал Матвиенко, было удобно. — Тогда скажи, что любишь меня, — Илья смотрит прямо, глаза полны вызова. Он даже улыбается, криво, с горечью, точно предвкушая тишину в ответ, — Ну? Скажи. Я знаю, что ты не скажешь. Не нужно врать самому себе, Арс. За шесть лет ты не произнес ни одного теплого слова в мой адрес. Я для тебя всегда был просто Ильей, спасибо хоть не Соболь. И я никогда не просил большего. Всегда подставлял плечо, тело, душу, задницу — все, что у меня было. Когда тебе это было нужно. — Это не правда, — срывается с уст Попова, который сам не до конца верит в свои слова. — Я хотел только одного, — продолжает Илья, — Честности. Чтобы ты просто однажды сказал все, как есть. Так вот, правда в том, что ты никогда не любил меня. Ты был со мной, когда хотел. Целовал, когда хотел. Обнимал, когда хотел. Жил — на своих условиях. Я подстраивался, потому что иначе ты бы просто ушел. А я... я не мог этого допустить. Арсений стиснул зубы, в груди все пульсировало от гнева, стыда, непонимания. Больнее всего осознавать, что все это было той самой правдой. — Если все было так плохо, если я такой хуевый, как ты говоришь, — выдыхает мужчина, — Зачем ты все это терпел? Илья поднимает на него взгляд полный отчаяния — глаза на мокром месте.

А именно что привело нас в это мгновение?

В котором мы догораем с тобою в свободном падении

Мы не ждём извинений, слёз и прочей такой ерунды

Прошу говори, о чём тебе будет угодно, но не говори о любви

— Хочешь знать, почему? — он больше не злится, голос дрожит, но звучит мягко, — По той же самой причине, по которой ты, не задумываясь, рвешься к нему, спустя семь ебаных лет, Арс. После депрессии, запоя, клинической смерти! Блять, ты ведь сам не знаешь, ждет ли он тебя… кто он теперь вообще. Но все равно идешь. Потому что любишь! А я… — он замолкает, сжимая губы, но слезы уже текут по щекам, — А я люблю тебя. Черт, так глупо... И так больно, до безумия. Но я не могу ничего с этим поделать... Арсений подходит и молча притягивает потерянного Илью к себе. Без рывка, без страсти — аккуратно, почти бережно. Это была не попытка удержать. Это было прощание. Невысказанное, но слишком отчетливое, чтобы его не почувствовать. Илья замирает. Несколько долгих секунд он будто борется с собой, а потом вжимается в Арсения, утыкаясь носом в его ключицу, туда, где сердце. И когда оно гулко бьется, Илья срывается в беззвучный плач. Он плачет не потому, что его не любят. А потому что любит сам. Так сильно, что уже нет сил держать это в себе. — Ты даже сейчас… — Илья говорит в его рубашку, — Даже сейчас ничего не сказал. Ни слова. — Потому что все, что я скажу, будет неправильно, — выдыхает Арсений, мягко очерчивая поясницу кончиками пальцев, — Потому что я не могу быть с тобой таким, как ты этого заслуживаешь. Я пытался, правда пытался полюбить тебя… Но ты во всем прав. И я ненавижу себя за это, Илья, я осознанно делал тебе больно на протяжении шести лет. Он отстраняется чуть-чуть, чтобы посмотреть в глаза. Взгляд его тяжелый, будто извиняющийся за все — за то, что был рядом, и за то, что не смог быть по-настоящему. — Я ведь знал. С самого начала знал, что ты не мой, — слезы продолжают предательски стекать по щекам, — Просто очень хотелось поверить, что если я буду рядом… если буду поддерживать, ничего не просить взамен… ты, может быть, однажды полюбишь меня. — Мне так жаль, — прошептал Арсений. Но Илья не ушел. Не бросил ключи на стол, не хлопнул дверью, не растворился в ночи, как в дешевой драме. Он просто прошел мимо него Арсения и скрылся в спальне. А через пару минут вернулся, держа в руках небольшую коробочку, перевязанную тонкой синей лентой. Он протянул ее Арсению, почти не касаясь пальцами. — У тебя день рождения через четыре дня. Я… думал, что буду рядом. Но, наверное, это конец, да? — голос снова дрогнул в риторическом вопросе, — Так что… вот. Все равно я хотел бы отдать тебе это. Он не стал ждать реакции, не стал просить, чтобы Попов открыл подарок. Просто развернулся, забрался с ногами в кресло у окна и притих. Словно выдохся. Или берег себя, чтобы не разбиться окончательно. — Я соберу вещи завтра, — сказал он в пространство, глядя в ночной город за стеклом. Арсений стоял посреди комнаты, с коробочкой в руках. Так ничего не ответив. Да и сказать было уже нечего.

Я без тебя завтра встречу рассвет

Что будет дальше, я знать не желаю

Ответь. За причиненное счастье нужно прощать или нет?

Прощай

Я тебя прощаю

***

Илья действительно уехал на следующий день. Без громких слов, без финальных сцен. Просто молча собрал вещи и все. Оставил ключи на полке в прихожей и вышел за дверь. Тихо, будто не жил здесь шесть лет.  Арсений слышал, как закрылась дверь, но даже не вышел из кухни. Не было смысла. Ни звать, ни останавливать, ни прощаться. Все уже было сказано. В квартире сразу стало непривычно тихо. Не гнетуще — просто по-другому. Несмотря на обстоятельства, без Ильи это место все равно стало каким-то чужим: будто кто-то выключил фоновый шум, к которому Арсений так привык. Он долго сидел в этой тишине, не двигаясь, глядя в одну точку. Внутри будто открылось пространство, в которое хлынуло все сразу: усталость, вина, боль, странное облегчение. И в этом оглушающем покое осталась одна мысль, с которой теперь уже нельзя было не столкнуться: Антон. Он знал, что это следующий шаг. Единственный возможный. Но чем яснее становилась эта мысль, тем сильнее поднималась тревога. Просто поехать в салон? Зайти, как будто ничего не случилось, и сказать: «Привет»? Или написать? Позвонить? Подкараулить у выхода? «Тебе что пятнадцать?» — тихо пронеслось в голове. Арсений знал: можно придумать тысячу способов не делать этого. И главная причина — страх. Страх, что ничего не изменилось. Страх, что он придет, а Антон посмотрит на него так, будто эти семь лет не стоили ни одного воспоминания. Страх, что он уже опоздал. Страх, что он не нужен. Но, несмотря на это, он знал — остаться в этой тишине еще страшнее.