Последняя надежда

— Ты чего?! — Кэйа наконец подал голос, оказавшись затащенным за угол. — А ты чего?! — на него смотрели огромные прожорливые красные глаза полные жгучего интереса. — Зачем подслушивал? — Дилюк, ты всё совсем не так… — И почему ты сразу не сказал, что ты пират? — Дилюк крепко сжимал его запястье. Руки у него были приятно теплыми. — …Чего? — не своим голосом прохрипел Кэйа. — Я много читал про такое. Ты несомненно пират. Я понял, ты скрываешься, потому что это преступно, да? — Я не понимаю, почему ты сделал такой вывод. Дилюк нахмурился и лишь на секунду, его взгляд выразил мысль: «Вот же тугодум!» — У тебя повязка на глазу, ты одет в очень… — Дилюк закусил губу, оглянулся, и сошел на шепот. — В очень старое тряпьё, прости! И кожа у тебя загорелая, а я точно знаю, что на кораблях под палящим солнцем очень жарко. А ещё ты сам сказал, что много времени провел в море. Кэйа минуту помолчал, от Дилюка рябило в глазах. — Вообще-то я тогда сказал, что и на суше был очень долго, ты чем слу… Одну минуту! — Кэйа вырвал руку из хватки Дилюка и упер кулаки в бока. — Это кто ещё подслушивал! Кэйа расправил плечи: несмотря на то, что физически они с Дилюком были одного возраста, Кэйа уже был длиннее, и запросто мог нависнуть тучей над ним, хоть и очень мелкой такой, субтильной тучей. Дилюк посмотрел в лицо Кэйе и вздохнул. — Я попался. Отцу только не говори, что я подслушивал. — Не буду, — Кэйа пожал плечами. Они помолчали минуту, Дилюк разглядывал свои туфли, а потом медленно поднял глаза к лицу Кэйи. Он прищурился, отвел глаза, а потом как сорвавшийся с цепи протараторил: — Так всё-таки, скажи по секрету, ты пират? Я обещаю, ни папе, ни Варке — никому не скажу! — Ты умеешь договариваться, — по лицу Кэйи скользнула чуть самодовольная улыбка, Дилюк вызывал доверие, возможно, потому, что не мог смотреть на Кэйю свысока, с заранее готовой укоризной. — В общем, ты меня раскусил. Я действительно пират, и отец мой был пиратом, и даже дед мой был пиратом! У нас эта…как её… — Династия? — практически одними губами проговорил Дилюк, а глаза его, и без того большие, стали еще больше и круглее. — Она самая! А как ты думаешь, откуда у меня это? — он ткнул в повязку. — Это от деда мне и перешло. Дилюк открыл рот, ловя им воздух, не решаясь что-либо сказать. — Точно никому не скажешь? — Как будущий рыцарь может не сдержать обещание? Конечно, я — могила, и твою тайну никто не узнает! Что-то сжалось в животе у Кэйи, и он не сдержал смеха. Говоря о своей рыцарской чести Дилюк казался таким забавным: его румяные щеки раздувались, и при этом он весь краснел и поджимал губы, стремясь драматично отвести голову в сторону, скрывая лицо густой копной непослушных волос, порывавшихся выскочить из упорно затягиваемого по утрам Аделиндой тугого хвоста. Но, кончив хихикать, Кэйа попытался как-то из-за угла вылезти, чтоб снова подобраться к двери. — Я думаю, не стоит, — Дилюк его удержал. — Они могут выйти в любой момент. — Я должен послушать. — Зачем тебе? — Надо. Дилюк опустил брови и скривил губы — ответ не принят. — Ну… — Кэйа нервозно стал чесать запястье. — Ты же сам, наверное, понимаешь… Мой отец… Вдруг они что-то про него скажут. Даже не так! Они точно что-то скажут! Вдруг они уже знают, где он, возможно, он уже даже пойман, но мне этого не хотят говорить! — Ты прав, — Дилюк положил пальцы на подбородок в задумчивости. — Но подслушивать всё же нехорошо. — Но ты сам же… — Я подслушивал только твои слова, а не слова взрослых. Взрослых подслушивать неприлично. Кэйа почувствовал, что у него сжалась челюсть. Вот же дотошный. И упрямый ещё, как осёл. — А прилично будет, если мой отец в заточении за свои преступления, а я этого и не знаю? Дилюк не нашёлся, что и ответить, и молча уступил дорогу. Кэйа подлетел к двери, уже был готов прижаться к ней ухом, улавливая хоть какую-то полезную информацию. Дверь открылась у Кэйи перед носом. Последнее, что он услышал до того, как чуть не влетел в человека за ней, вздох из-за угла — Дилюка. — Кэйа? — он медленно поднял голову, перед ним стоял Крепус, измотанный, будто постаревший за несколько минут, но улыбающийся так же спокойно и ясно, как и до этого. — Ты почему здесь носишься? За спиной Крепуса возник Варка, Кэйе хотелось спрятаться за Крепусом, но это, верно, не помогло бы — острый взор магистра прожег бы дыру внутри Крепуса, но от Кэйи бы он взгляда не оторвал. — Я? — Кэйа отпрыгнул на два шага назад по лакированному полу с характерным стуком подошвы о него, напоминающим стук копыт. — А ты видишь здесь ещё кого-то? Конечно ты. Тут послышался голос Дилюка: — Отец, мы с Кэйей играли, он просто не вписался в поворот немного. И он не знал, что нельзя играть внутри дома. Теперь и сам он показался из-за угла. — В какой строгости ты держишь его, — Варка вышел на середину комнаты и снова рассмеялся, ещё более зловещим чем ранее это показалось для Кэйи, но и все остальные в комнате и даже крысы в глубине винного погреба, почувствовали холодок, пробежавший по телу. — Ладно… Спасибо, что пригласил и угостил, Крепус. Провожать не надо, моя лошадь сама меня довезет до города. — А ты не слишком пьян, чтобы ехать обратно верхом? — Крепус изогнул густую бровь и сам ухмыльнулся. — Не сомневайся во мне. Такие объёмы для меня — та-ак, ерунда. Доеду. Завтра к вам нагрянет кто-то из рыцарей, попытаемся составить объявления о пропаже человека. Если найдем, то сделаем, как обговорили. Если не найдем — тоже. — Конечно, — Крепус покивал. — Ну, всё… — Варка не успел закончить. — Стой-стой, — Крепус едва не споткнулся о Кэйю и, обойдя его, встал к Варке вплотную. — Пойдем на улицу, до города, ладно, не проведу, но прощаться так — просто невежливо. Варка снова бормотнул что-то про формальности, и они в тишине удалились. Кэйа и Дилюк смотрели друг на друга с широко открытыми глазами, не решаясь хоть что-то сказать. — И почему ты не сдал меня? — спросил Кэйа вполголоса, подходя ближе. — Или просто не промолчал? Ты, кажется, боялся, что тебя заметят за подслушиванием. — Чтобы ругали тебя одного, хотя ты не из плохих помыслов хотел подслушать? Разве это было бы честно? Кэйа помолчал, смотря на Дилюка выискивающе. Тот поджал губы, напрягся весь. — Ну, кажется, нас не заподозрили, — они синхронно сглотнули после этих кэйиных слов. А на улице, тем временем, уже приближалась новая ночь. Гораздо светлее предыдущей, гораздо спокойнее. Последние отголоски февраля, всегда имевшие место внезапно возникнуть, хоть календарь упорно гласил — месяц март, уже даже конец его, в виде жуткого ветра, заморозков по утру, неприветливых вечерних осадков — то ли снег, то ли дождь какой, то ли вообще подтаявший град, наконец покидали земли Мондштадта. Вчерашняя буря, видимо, была последним испытанием для наступления полноценной весны. — Кто-то пострадал из-за бури? — начал Крепус, всматриваясь в тяжелую тень Вольфендома вдали. — Рыцари прочесали окрестности, но никого не нашли. Но всегда есть риск, что недоглядели, — Варка посмотрел туда же, куда и Крепус, а потом оглянулся на свою лошадь, которую оставил неподалеку, но так, чтобы она не попортила виноградники. Она фыркала, выискивала траву себе по вкусу, иногда даже чихала, как чихает пожилая женщина, от того, что какая-нибудь травинка начинала её в нос щекотать. — Значит, поиски не окончены? — Да. А ещё этот загадочный господин, которого нам теперь нужно разыскать. Может, он вообще в Ли Юэ сбежал и поминай как звали. — Всё может быть, — пожал плечами Крепус. — А ты явно ищешь себе приключений, если решил приютить у себя сына, вполне возможно, что похитителя сокровищ или иного рода разбойника. — Я не вижу в Кэйе преступности. Дикость и необразованность от силы, но и это решаемо. В его движениях чувствуется какой-то особый баланс, который достоин либо танцора, либо умелого воина. Это огромный потенциал. — В толк не возьму, так ты пожалел его или оцениваешь только некоторые призрачные задатки, которые проявляются у многих мальчиков его лет? — И то, и другое, и ничто из этого одновременно. Скажу так: мне любопытен этот мальчик. И я чувствую, интуиция твердит мне, что Кэйа составит очень полезную компанию Дилюку. Да и Дилюк Кэйе. — Твоё любопытство к силе похвально, Крепус. Но всему есть предел. Жизнь с каждым годом всё короче, Глаза Бога у тебя нет. Я бы порекомендовал тебе заниматься тем, что ты умеешь лучше всего — производить и продавать лучшее вино, — Варка натянул улыбку. Едва натянул, да чуть не треснул. Крепус улыбнулся одними глазами в ответ. Эти слова были у них вместо прощания. Варка оседлал лошадь и тот же час отправился в город, его лошадь с неохотой перешла на трусцу — чувствовала, что наездник навеселе, хоть и выглядел так же угрюмо. Крепус постоял немного, глядя ему вслед. Луна полной не была, а волки Вольфендома завыли, был ещё какой-то звук, но его Крепус уже не разбирал. С неохотой он развернулся на каблуке и зашагал к двери в дом. Кэйа и Дилюк в это время стояли, о чем-то перешептываясь. Крепус вошел — оба подравнялись, рассматривая его в три округленных заинтересованных глаза. — Подслушивали? — сходу спросил Крепус. — Нет, — сказал Кэйа. — Только немного, — сказал Дилюк. — Значит — что получается? — Дилюк у нас сплетни собирает, а Кэйа — лгун? Дилюк и Кэйа переглянулись, посмотрели на Крепуса с досадой, и даже не в глаза — куда-то в район живота. — В следующий раз договаривайтесь, прежде чем врать. Но лучше, конечно, вообще не врите. Дилюк кивнул, Кэйа понял, что так надо делать в разговорах с Крепусом, и повторил. Крепус попросил слугу сделать им чаю, они устроились не в столовой, а на креслах (их было всего два, поэтому Кэйю посадили на диван). Кэйа пока не знал, что такое чай. Первый вывод, который он сделал — он горячий, и он прозрачно-коричневый. Он чувствовал аромат, но пока не понимал, нравится ли ему или хочется поскорее выдохнуть его из ноздрей. Он внимательно следил, что делают Крепус и Дилюк. Пальцы крепко взяли блюдце и подняли его. Рука сразу заходила ходуном вместе с чашкой, мелко задрожавшей от своего неустойчивого положения в блюдце. Ушко чашки было маленьким — пальцы не пролезали, Кэйа кое-как сообразил взять будто в щипотку ушко и попытался чашку поднять, та сразу накренилась, чай дрогнул, готовясь вылиться. Он не отступал, держался крепко, постарался выровнять чашку в воздухе, и у него получилось. Поднеся чашку к губам он вдохнул поглубже горячий запах и поспешил сделать глоток. Глотнул он знатно, даже очень. Только вкуса не почувствовал совсем — только обжег рот и горло. Он со звоном поставил чашку на блюдце, а блюдце на столик. — Он же горячий ещё, — Дилюк покачал головой. — Кэйа, в следующий раз будь аккуратнее. «А раньше сказать язык бы отсох, » — подумал Кэйа, но в ответ только покивал, и неясно: от того, что рот был обожжен или от неконфликтности. — Мальчики, — Крепус отставил чашку на блюдце, она звякнула из-за дрожи в руках, в целом Крепус сейчас подергивался весь: у него дрожал голос, руки, иногда он резко вскидывал голову и мотал ею из стороны в сторону. — Мальчики, у меня новости для вас. Новости, думаю, приятные. Кэйа и Дилюк снова переглянулись. Эти переглядки будут сопутствовать им всю жизнь, но о том позже. — Я добился своего, — Крепус вытащил из внутреннего кармана свернутую бумажку и протянул её Дилюку. Тот аккуратно развернул её и стал читать. Кэйа по очереди посмотрел сначала на него, а потом на Крепуса, внимательно разглядывавшего Кэйю. — Ты тоже можешь прочитать. — А можно. Дилюк прочитает вслух? Дилюк оторвался от документа: — Ты что, даже читать не умеешь? — Дилюк, — Крепус качнул головой. — Извини… — Дилюк снова пробежал глазами по тексту. — Если опустить все сложные слова, то тут сказано о том, что Ордо Фавониус официально, с подписью магистра, передают опеку над тобой отцу. — Не совсем передают, — сказал Крепус. — Там написано, что Кэйа должен сам дать согласие на то, чтобы остаться у нас. Если, — он перевёл взгляд на Кэйю, — ты хочешь остаться, то тебе тоже нужно подписаться в этом документе. А завтра я передам его рыцарям, которые к нам придут. И они либо заберут тебя в город, либо только документ. Кэйа смотрел внимательно на мастера Крепуса и его сына. Те смотрели на него в ответ. Глаза Дилюка томительно просили Кэйю: «Останься». Этот взгляд был до того длительным, что, казалось, если Кэйа откажется, эти глаза будут следовать за ним до конца жизни. Крепус же глядел спокойно, но тоже ожидающе и напряженно. Его белое лицо будто бы побелело ещё больше. Кэйа застыл в раздумиях. Где он был бы полезнее Каэнри’аху? В доме у мирного человека, занимающегося своим известным на весь остальной мир делом или там, в городе, в центре сосредоточения военной мощи и мирного населения? Логичнее, что ближе к Ордо Фавониус — если войне быть, то Кэйе необходимо знать их секреты, сильные и слабые стороны. Но Варка отнёсся к Кэйе с большим подозрением, хоть и отметил его силу, но куда деваться от его выискивающих правду глаз? Крепус и Дилюк уже точно верят ему, ни в чем не подозревают и дают приют. А там… Не хочет ли Варка забрать Кэйю в Мондштадт, чтобы пытать? Не посадят ли его в тюрьму за то, что его разыскиваемый отец — потенциально преступник? Но там больше шансов узнать что-то полезное. Есть ли шанс у Кэйи узнать больше об устройстве города, вооружении, народе, живущем здесь, если он останется здесь, где-то на отшибе, куда приезжают только торговцы? Кэйа был готов схватиться за голову — почему ему заранее не сказал никто, что делать, почему отец не сказал, что Кэйе дадут такой выбор, и что надо будет выбрать. — Я… — начал он, не фокусируя взгляд, посматривая сквозь Крепуса и Дилюка. — Я… Конечно же я останусь! — Отлично, — Крепус достал из кармана платок и отёр лоб от пота. — Дилюк, подай ему документ, а я принесу чернила. Перед Кэйей лежала бумага, на которой были грубо и наскоро начертаны крепкой, напряженной рукой символы, смысл которых был решительно неясен. Кэйе показалось, что даже если бы он умел читать, то ничего не разобрал бы, так как слова были очень плотно прижаты друг к другу и настроены, нагромождены, как стены крепости. — Писать ты тоже не умеешь? — Дилюк присел на диван к Кэйе. — Давай распишешься инициалами, я могу показать, как пишется. — Иници… Чем? — Кэйа посмотрел на него, склонив голову чуть набок. — Ну, первыми буквами имени и фамилии. У тебя это «К». — И «А». — Нет, почему же? «А» — это вторая буква в имени.* — Это не по имени, а по фамилии. — А у тебя и фамилия есть? «Ненастоящая, наверное, но мне её сказали, значит, есть, » — Кэйа покивал головой с этими мыслями. Крепус принес чернила с пером и дополнительные листы, попросил Дилюка потренировать Кэйю прежде чем они подпишуться в документе, а сам взял свой чай и вышел на улицу «проветриться». Проблемы начались на стадии держания пера: Кэйа брал его в кулак. — Ну нет, как же ты так будешь писать, смотри, — Дилюк выхватил у Кэйи перо и взял, каким-то абсолютно непонятным образом свернув пальцы. Попытавшись повторить, Кэйа понял только то, что перо в таком состоянии из руки вываливается. Некоторая борьба, кручение пера в руках привело к тому, что Кэйа взял его просто кончиками всех пальцев и вертикально. Через сорок минут черновик был исписан полностью. Для мальчиков время прошло незаметно, так как за одной испорченной буквой шли новые попытки, не унимался разговор о том, как лучше бы макать перо, чтобы затем оно не оставило кляксы. Дилюк пытался сначала научить Кэйю тому письму, которому учили его, то есть каллиграфическому, с соблюдением наклона, соединений и прочих тонкостей, но, увидев, что Кэйе едва дается держать перо, чтобы линия не дрожала, он быстро переменил тактику и упростил написание букв до простых палочек. По истечению сорок первой минуты на последнем оставшемся на листочке живом месте был выведен конечный вариант «КА». Всё ещё кривоватый, по меркам Дилюка, наверное, и вовсе ужасный, но Кэйю он похвалил и сказал, что для одного занятия для неумеющего читать это — огромный шаг. Тут вернулся Крепус и спросил, почему они всё ещё не в постелях, но к сложившейся ситуации отнёсся с пониманием. — Давай, Кэйа, осталось только оставить подпись тут, — он указал на документ. — И можно идти отдыхать. Кэйа зевнул, не прикрыв рта. Хоть он и встал позже всех, сонливость была с ним весь день, просто испуг от встречи с магистром её перебил. А после такого усердного труда, как обучение письму, пусть и всего двух букв, он чувствовал себя совершенно вымотанным. Он в очередной раз обмакнул перо в чернила и склонился над бумагой. Понятия не имея, где именно, должна стоять подпись, он думал, что она должна быть просто на весь лист или умощена где-нибудь в верхнем углу. Он уже готов был писать как, Дилюк схватил его за руку и подложил на документ исписанный лист, на который в ту же секунду шлепнулась синяя клякса. — Фуф, думал не успею… — Подпись надо ставить вот здесь, — Крепус ткнул на пустую линию внизу документа. — Над чертой или под чертой? Крепус посмеялся. Подпись наконец была выведена неумелой рукой. Кэйа отложил перо и вздохнул с облегчением. — Теперь официально, — Крепус положил руку Кэйе на плечо и заглянул мягкими глазами ему в лицо. — Добро пожаловать в новый дом! У Кэйи снова сжалось в груди. Он медленно перевёл взгляд на Дилюка. Тот смотрел на него с каким-то радостным умилением и восторгом, точно хотел что-то сказать, причем что-то недлинное, всего одно слово. Чернила от рук Кэйи не отмывались долго, поэтому в умывальне он задержался. Задержался ещё и потому, что что-то порывалось пронзить его насквозь изнутри, но он старался давить в себе это, давить до последнего. Только пожелав всем полушепотом «Спокойной ночи» и вернувшись наконец в комнату, он закрыл дверь, прижался к ней спиной и, зажав себе рот рукой, всхлипнул. Колени задрожали и постепенно согнулись, он осел на пол. Правильно поступил он или нет — он не знал. Но что он точно знал — в этом доме его никто ни в чем не подозревал. И от этого в груди начинало саднить и сжиматься, а горло сдавливало и сжимало. Нагло смотреть в лицо Варке, заявляя, что он ничего не знает — это одно, потому что Варка не верил и держал Кэйю на прицеле, там не до страха и сомнений. Совсем же другое врать в лицо человеку, который одним днём решил, что примет чужого ребёнка в семью. Кэйа чувствовал, как жгучие слёзы разъедают глаза и катятся по щекам. Он стянул с глаза повязку и пощупал глаз под ней, даже он лил слёзы, даже самая далёкая от «нормальной» для этого мира часть его тела, ощущала ту же боль, что и он. Слеза, снятая с правого глаза, на мгновение покрылась ледяной коркой, но тут же оттаяла и стекла, капнув на одежду. «Почему, мастер Крепус, вы доверились мне?» — Кэйа запустил пальцы в волосы и чуть натянул их, чтобы привести себя в чувство. Но его состояние не сходило долго. Горячие слезы оставались такими даже когда стекали по щекам и падали на ладони. Кэйе вспомнился взгляд Крепуса. Его глаза умудрялись быть честными, гордыми, но в то же время, когда он смотрел на Кэйю, казалось, что его гладят по лицу эти взглядом, как-то приятно ласкают, может, даже целуют. В общем, делают то, что было Кэйе чуждо — любят. Он, сглотнув боль, подавив остаток слёз, поднялся и подошёл к кровати. Только сейчас он заметил, что она была застелена, то есть, не выглядела так, какой её оставлял после подъёма Кэйа. А его ночная одежда была аккуратно сложена и лежала сверху на кровати. Весь «новый дом» принял его, как родного просто ни за что? Он переоделся в пижаму, долго боролся с пуговицами. Подошёл к зеркалу и кое-как всё-таки застегнул её, оставив верхние пуговицы расстегнутыми — его не покидало чувство удушья, хотелось почувствовать грудью свободу. Так же кто-то оставил в комнате горящую свечу на тумбочке, она истлела уже почти полностью, видно, оставлена была давно. Кэйа оставил повязку рядом с ней и нырнул под одеяло, было отчего-то очень холодно, до судорог в ногах, но тут же вынырнул и задул свечу. Он слепо глядел в темноту. Постепенно он начал согреваться. Но вместе с теплом чувство вины накатило снова, вдавило в кровать всей своей тяжеловесной, мерзкой тушей. Кэйа свернулся от её тяжести, прижал к себе колени, шепча одними губами себе: «Если за мной придут родные, я просто скажу, что хочу стать разбойником или просто отправиться в путешествие, и потому бросаю их и ухожу. Они расстроятся от этого, разочаруются, но гораздо меньше, чем если узнают, что я им врал, чем от того, что я…» В коридоре послышались торопливые семенящие шаги. Слеза из левого глаза скатилась в правый, а из него на подушку. Кэйа снова весь замер. Слышать его точно не могли… Не могли же? Шаги продолжались и подбирались всё ближе, остановились ровно у кэйиной комнаты. Кэйа зажмурился — он спит и ничего не знает. Звуки за дверью прекратились действительно надолго, будто кто-то просто превратился в камень и замер, или бесследно исчез, или же просто не решался войти и стоял за дверью, прислушиваясь, спит ли обитатель комнаты или нет. Ручка тихо-тихо, медленно-медленно опустилась, клацнул язычок на двери. Кэйа напряг слух. Дверь скрипнула, открываясь, два шага в комнату на цыпочках и снова тишина. Кэйа почувствовал, что ему необходимо сглотнуть, и что слёзы у него всё ещё на глазах, но если он поддастся зову тела, то либо глоток будет очень громким, либо он разрыдается от безысходности и стыда. Он замер и напрягся, сжал все мышцы, вжался в кровать уже не от чувства вины, а от попытки показаться спящим. Вошедший в комнату снова сдвинулся с места, послышалось копошение на прикроватной тумбочке, шелест бумаги, короткий немного чавкающий звук воска, будто огарок свечи достали из подсвечника. Кэйю резко приподняло на кровати — матрас выгнулся от того, что на кровать сел кто-то тяжелее. Он чувствовал чужое взволнованное дыхание, но старался не дергаться, даже не дышать лишний раз. Тёплая рука коснулась его волос, по ногам пробежали мурашки. Руки показались ему знакомыми. Это продлилось всего секунду, потом этот человек будто заторопился куда-то, постарался тихо подняться и на цыпочках вышмыгнул из комнаты, прикрыв за собой дверь. Кэйа сразу же подорвался. На тумбочке рядом с повязкой и пустым подсвечником лежал лист бумаги. Он взял его и медленно развернул. Даже в темноте он видел неплохо, тем более, что ночь была такая яркая и светлая. На листе было что-то написано какими-то вытянутыми состроенными будто в одно длинное слово письменами. И только внизу записки была понятная Кэйе буква — «А». А за ней ещё какие-то каракули. Он оставил лист там, где был. «Наверное, она не знает, что я не умею. Попрошу её прочитать мне завтра, » — подумал он, уставив глаза в потолок. Он вспомнил приятное щекочущее полаживание волос. Ему всё ещё было немного совестно перед тепло принявшим его домом, но мысль о том, что он сможет соврать всем так, что никто никогда и не подумает копаться в поисках правды его успокоило. Сонливость наконец накатила, вынудила закрыть воспалившиеся от слёз глаза, сковала тело. В ночи шуршали только ветряные астры на полях неподалеку от винокурни, колышимые весенним ветром. Завывания Вольфендома стихли. Луна и звёзды обдавали холодным светом всё вокруг. В такие ночи особенно ясно было видно небесные созвездия. Единственный шум яркой ночи — семенящие шаги внутри дома, скрип входной двери и шаг за порог. В сон уже клонило, но выпить чаю было перед сном и посмотреть на звёзды было необходимостью. Казалось, звёзды в определённой точке неба выглядели не так как вчера, сдвинулись, стали будто перестраиваться. Наблюдение за небесными телами в обязанности горничных не входило, это был просто способ отвлечься от работы, сменить фокус внимания. Пока перестраивающиеся звёзды напоминали змею — мелкую совсем, едва появившуюся на свет, ещё не обладающую смертельным ядом. Звёзды часто мешались на небе, исчезали, появлялись вновь, рождались и умирали. Каким же созвездием предстоит стать этому тасующемуся скоплению звёзд? Это было дело времени, внимательности и остроты знания.