Оризон

«Человек предполагает, а Бог решает, Когда убить Принца Приливов.» ​Пэт Конрой Глава 1 Есть что-то трагическое в покинутых песочных замках. Они лежат на берегу - тихо и безжизненно – и ждут свою судьбу, которая приходит в образе прилива. Ни сопротивления, ни возмущения. Ничего, только спокойное смирение перед лицом неминуемой смерти. И хотя нет никакой возможности остановить это нашествие океана на башни из песка, остается чувство печали и сострадание к этим прекрасным сооружениям. Мы стремимся защитить их, мы хотим спасти руины, но не делаем ровным счетом ничего. Мы просто позволяем им раствориться в волнах и исчезнуть с поверхности земли без следа. Покинутые песочные замки. Одна из самых трагических вещей, которые я когда-либо видела. Но не самая трагическая. Не знаю, почему я сейчас думаю об этих эфемерных постройках. Последнее время меня не покидает ощущение, что мой ум устремляется к точке, откуда возвращение невозможно, а может быть, и нежеланно. Потому что пока мой мозг бездействует, я вынуждена смотреть в лицо фактам. Море смыло мой песочный замок. И я это допустила. Мы допустили. Небольшие волны пенятся у моих ног, но я едва их замечаю. Меня тянули и толкали всю жизнь. Было время, когда я позволила себе склонить голову перед ветром. Это нанесло непоправимый ущерб моей жизни. И моему сердцу. Я поворачиваюсь к океану и в который раз удивляюсь необъятности Атлантики, ее видимой бесконечности. Как будто я могу влиться в ее тьму, уменьшиться и растаять, как те песочные замки. В конце концов, если время проглотит то, что осталось от моей жизни, почему бы ни смести с лица земли и меня? Я не пытаюсь придумать оправдание попытки самоубийства и не мечтаю о смерти. Мной владеет та же покорность, что и этими обреченными песочными замками. Я знаю, что никого не заботит, жива я или мертва, и просто жду, когда волны, наконец, заявят и на меня свои права. А до тех пор я буду жить и действовать. Но теперь моя жизнь почти бесцельна. Мне больше незачем стремиться вперед. Нет больше поисков, в которых я участвую. Нет плана, которому я следую. Я двигаюсь наугад, потому что моя истина была украдена у меня, а путешествие было прервано. А без этих жизненно важных вещей я растеряна и опустошена. Они были моей сущностью, а теперь эту сущность у меня отняли. И если моя жизнь была песочным замком, значит, я - единственная оставшаяся башенка, которая ждет, чтобы море смыло ее. Время всегда будет играть мною и никогда не перестанет надо мной насмехаться. Все остальные постройки разрушены, стены уничтожены океаном. А я… я жду прилива, который заберет и меня. Терпеливо, неутомимо – жду. И пока жду – вспоминаю. Вспоминаю жизнь, которая теперь ни что иное, как часть бесконечного прилива. Как все судьбоносные ночи, эта ночь была спокойной. Стояла абсолютная тишина, которую не нарушало даже приглушенное бормотание телевизора или радио. Неяркое освещение погружало квартиру в тени и придавало предметам оттенок темной меди. Освещенная этим призрачным светом, на диване сидела женщина, сложив на коленях руки. Она была абсолютно спокойна, а ее поза безупречна: прямые плечи, неподвижные руки. Сидя лицом к камину, она, казалось, созерцала остатки пепла и тлеющие угли, которые были рассыпаны вокруг сгоревших поленьев. На самом деле Дана Скалли думала о том, что ее жизнь кончена. Раздался стук в дверь, и она прикрыла глаза. Она знала, кто это был, но не двинулась с места, чтобы открыть дверь. Ее руки сжались, суставы побелели от напряжения. <Господи, дай мне еще минуту. Всего лишь одну минуту.> Еще одну минуту перед тем, как ее жизнь улетит от нее на крыльях тысяч черных голубей, уносящих ее во все мыслимые и немыслимые стороны. Всего лишь одну минуточку, а потом к ней вернутся силы. Посетитель постучал еще раз, и она открыла глаза. Ничего не изменилось. Все осталось прежним. Та же тлеющая зола в камине, та же пыль на полке, та же надоевшая паутина в углу. У нее не хватало роста, чтобы смести ее самостоятельно. <Надо было попросить Малдера.> Малдер… Ее глаза почти закрылись снова, кинжал боли снова пронзил ее сердце при мысли о нем. Разорвать ее жизнь на части – вполне выполнимая задача. И она с этим справлялась – до тех пор, пока могла с его помощью вновь собрать воедино осколки. Но на этот раз снова собрать ее жизнь не удастся. Еще один стук, перешедший в осторожное царапанье по двери. Странно, почему он до сих пор не начал волноваться и звать ее по имени. Вздохнув, она подумала – сколько раз ей еще представится возможность услышать, как он произносит «Скалли» своим великолепным сильным голосом, наполненным такими глубинами и оттенками смысла, что это просто невозможно описать. Голосу Малдера, неуловимо соблазняющему, шепчущему около самого ее уха, проникающему ей под кожу с быстротой любовного эликсира, было немыслимо противостоять. Когда он произносил ее имя этим интимным шепотом, она воспринимала его голос всеми органами чувств, впитывая каждую его грань. Потерев пальцем тонкую переносицу, Скалли снова подумала – как ей удастся выжить без бархатного голоса Фокса Малдера. Снова раздался стук, тихий, тоскливый, замерший на последнем ударе. Скалли знала, что он молча ждет за дверью. Ждет со страхом. Она поднялась с места, бессильно опустив руки вдоль тела, и покачнулась. Совсем как маятник, который раскачивается из стороны в сторону без цели и веса. Чувствуя, что двигается словно на автопилоте, она приблизилась и оцепенело взялась за дверную ручку. Потом наполовину повернула ее – и остановилась. Осознание происходящего камнем легло ей на грудь. <В последний раз твой напарник наносит тебе визит в три часа утра.> Кто-то другой, может быть, и рассмеялся бы. Но Дана Скалли просто приняла это, и ее лицо застыло. Словно судорога боли, сжавшая сердце, исказила ее черты. В отчаянии она сделала попытку – запомнить этот момент, удержать, сохранить в воспоминаниях, пока он еще длится. И осознала, что уже слишком поздно. Приговор вынесен. Но даже и без него, безапелляционно подтвердившего слова Малдера, то чувство ежедневного хаоса, который был ее жизнью, пропало. И она пропустила этот момент. Прислонившись к дверному косяку, она медленно повернула ручку. Она знала, что это будет он. И вот он стоит в коридоре – высокий, худой, растерянный. <Не смотри на него. Все погибло, если ты посмотришь ему в лицо.> Скалли рассматривала его – всё, кроме лица, - тщательно запоминая каждую деталь. Белый манжет, выглядывающий из-под темной высококачественной ткани его пиджака. Красивые, тонкие кисти рук. Неровные ногти, обкусанные от волнения или во время размышлений. Складка на брюках, окружающих его стройные ноги и дающих много свободного пространства, особенно в области его несколько узловатых коленей. Узкие элегантные ступни, не казавшиеся большими в сочетании с его длинными ногами. Разноцветный галстук, на этот раз оказавшийся не настолько диким, как прежние варианты, но по-прежнему способный несколько смутить неподготовленного человека… О, ей будет не хватать этой потрясающей смеси формы и цвета. Ее жадным глазам стало нечего поглощать. Ей некуда было больше смотреть. Тогда она подняла взгляд к его лицу. Она знала. О, Господи, она знала. И он знал, что она знала, потому что увидел, как медленно и тяжело опустились ресницы на ее щеки. Глаза Скалли снова открылись. Потемневшие и печальные, они смотрели ему в лицо. И в глубине золотого, янтарного и зеленого она прочитала ответ. И свое проклятие. Никогда раньше она не видела Фокса Малдера таким опустошенным. Опустошенный. Вот единственное определение, которое она могла сейчас подобрать для своего напарника. Отчаяние, опустошение, полное и окончательное разрушение – все это поселилось в его сердце, и он был отмечен всеми этими знаками. Он смотрел на нее огромными от отчаянья и горя глазами. И она уже знала, что их жизни разбиты вдребезги. И что этого нельзя исправить. Печаль, которая, казалось, впиталась даже в поры его кожи, втянула ее, и она заставила себя задержаться в этом мгновении, остановив время, теряя чувство реальности или последствий… Но он нарушил это ощущение. - Скалли… - прохрипел он. И странно - она снова подумала о звуке его голоса. То, что она когда-то сравнила с настоящей радугой журчания и грохота, было теперь клочком разорванного атласа, хриплым от душевной боли, переполненным страданием. Она с тоской направилась к дивану, словно сквозь туман узнавая окружающее и даже не чувствуя, что ноги несут ее туда. Она села на диван в том же состоянии отстраненного оцепенения, и ее глаза закрылись сами собой. - Именно этого мы и ожидали, не так ли, - произнесла она тихо. Ее спокойствие не было вымученным. На мгновение Малдеру показалось, что он никогда не видел ее такой спокойной, такой отрешенной. Но потом он увидел, что она далека от спокойствия. Только ее внешняя оболочка оставалась целой, потому что он расслышал в ее голосе глубоко затаенную разгадку души Скалли. - Скалли, не надо… - прошептал Малдер. Она зажмурилась, ощущая жгучую боль от подавленных слез. В его голос не прозвучало никакой ласки, напротив – только опустошенность и смирение. Он умолял ее не заставлять его произносить слова, и это тронуло ее. - Мы можем никогда больше не увидеться. В этом вся суть, не так ли? – Она не почувствовала, не расслышала, как сломался ее голос на последнем слове. Но Малдер расслышал. Малдер расслышал дрожь в ее негромких словах и почти согнулся пополам от скручивающей боли, охватившей всю его душу. Он уперся лбом в дверной косяк, и слезы повисли у него на ресницах, несмотря на попытки сдержать их. - Да, - прошептал он и услышал ее длинный, дрожащий вдох, который осторожно двигался по узкой грани между вздохом и всхлипом. Уронив руки вдоль тела, Малдер, казалось, раскачивался на пороге, как в безвоздушном пространстве. Скалли смотрела на него. Он выглядел, как потрепанная марионетка. Скорее всего, это описание идеально подходит им обоим. Две куклы, которых дергали за ниточки их общей правды и поиска, а когда эти ниточки оборвались, и не стало кукловода, они нерешительно и беспомощно закачались на ветру без всякой цели. Словно на виселице, поначалу глухие и слепые, а потом все более ясно осознающие свою судьбу. Малдер начал соскальзывать вниз, а потом скорчился на полу, закрыв лицо ладонями, словно опустив занавеску из плоти. Больше никогда. Он больше никогда ее не увидит. Всё было разрушено, всё исчезло в мгновение ока. Как дети, ничего не видя, они брели к факелу истины, терзаемые его усиливающейся раздвоенностью, а когда попробовали до него дотронуться - были обожжены и обуглены его грубой и уродливой подлинной сущностью. Они были наивны в своем желании потрогать его, подержать, поверить, что он был прекрасен и не таил опасности. Теперь их поступки повлекли за собой последствия, и им придется отказаться от всего. Малдер поднял голову и снова прислонился к дверному косяку. Он взглянул на потолок, заметил паутину в углу. В ней паук собирался съесть только что пойманную муху, и Малдер отвернулся. - Всё кончено, не так ли? – прошептал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Ни к Скалли, ни к себе, ни к мухе, которую пожирал паук. Если бы Малдер все еще верил в Бога, может быть, он говорил бы с Ним. Хотя у Малдера было чувство, что если бы Бог существовал, он мало что смог бы ему сказать. Скалли посмотрела на человека, безвольной куклой сидевшего на полу ее квартиры. - Что мы будем делать? Он чувствовал, что она смотрит на него, но не мог заставить себя поднять голову, чтобы встретить ее взгляд. Нет, не сейчас, когда он собирается сказать то, что вынужден сказать. - Завтра я подам Скиннеру прошение об отставке, – произнес он медленно, - и письмо с согласием на закрытие The X-Files. Я бы мог просто попросить о переводе, но так будет безопасней. Так что в этом смысле Они не смогут меня ни в чем заподозрить. А после этого я на некоторое время уеду куда-нибудь, чтобы обдумать следующий шаг. Ну, ты понимаешь… Сообразить, что делать дальше. - Куда? – спросила она, и он покачал головой. - Пока не знаю, - ответил он. – Но… я буду знать. – Он сглотнул. – Это не самое трудное. - Нет, это не было самой трудной частью. По сравнению с тем, что он собирался сказать дальше, это было самой легкой вещью в мире. – Скалли, они знают нас. Они знают, что если мы вместе… - Мы можем никогда больше не увидеться. Никогда. – Закончила она. Никогда. В этом слове была такая безысходность и запрет – запрет на столь многое. Звук ее имени на его губах или прикосновение ткани его пиджака к ее щеке. Простые, обыденные вещи, которых слово «никогда» лишало их. Их права, их взаимосвязь были уничтожены этим словом. Скалли с горечью отвернулась. - Отказаться от The X-Files, от нашей работы, а теперь и друг от друга, - сказала она резко, и Малдер посмотрел на нее, заметив, как на ее лице проступает гнев. – Полная покорность, да, Малдер? Принять свою судьбу и отказаться от всего? На ее щеках виднелись дорожки от слез, и Малдер проследил за ними глазами, зная, что она плачет бессознательно. - Ты знаешь, что они сделают, Скалли, - пробормотал он тихо. Это было больше для нее, чем для него. Если бы он не был настолько поглощен тем, чтобы контролировать себя, он бы взорвался каскадом неистовых, судорожных рыданий. – Они начнут с наших семей, с наших друзей и разорвут наш мир на части перед тем, как в результате убить нас. - И что, предполагается, что мы просто вручим им наши жизни на блюдечке с голубой каемочкой? – Скалли почти выплюнула в него эти слова. – На этот раз мы подошли так близко! Если бы мы просто продолжали идти… - Скалли, мы были не просто близко. Мы достигли цели. И мы были сожжены за это. – Снова повернувшись к пауку и его наполовину съеденной мухе, Малдер продолжил. - Нас загнали в ловушку, а теперь потихоньку истребляют. Что более достойно: бороться до самого конца - или уступить с самого начала? Что лучше? Что хуже? В такой ситуации не может быть правильного и неправильного ответа. Изящного способа проиграть для них сейчас не существует. Стиснув руки, Скалли прижала кулак к губам, пытаясь хоть как-то контролировать свое падение и держать себя в узде. Она не должна направлять обуревавший ее гнев на Малдера. Дело не в нем. У нее были собственные стандарты жизни, которых она хотела придерживаться, собственное мнение о себе. И вот теперь, сдавшись своим врагам, молчаливо вывесив белый флаг, она чувствовала, что предает себя. - Значит, мы проиграли, - пробормотала она. – Отреклись от наших жизней, отказались от нашей работы и нашего времени. Просто растворились в пустоте. Мы согласились на все их требования без всяких условий. И вот теперь, когда мы отдали всё, что у нас было, может быть, всего лишь может быть, нам будет позволено жить. – Покачав головой, она почти улыбнулась, но болезненное воспоминание о том, что произошло, все еще терзало ей сердце. – Мы проиграли. Малдер медленно поднял голову и посмотрел на нее. В течение последних пяти лет он видел, как она борется. Дана Скалли – не тот человек, который так просто сдается. Он никогда не видел, чтобы она отказалась от чего-то, во что верила. А теперь он говорит ей, что отказ - это ее единственная возможность. Новый приступ боли почти заставил Малдера снова отвести взгляд, но его остановило зрелище, которое собой представляла Скалли. Голова склонена под тяжестью поражения, глаза прикрыты от усталости и горечи, Если он и хотел кому-то причинить боль - Скалли была последним человеком в этом списке. И она также была последним человеком, которого он когда-либо хотел покинуть. Уже тысячу раз до этого он готовился жить без нее. Когда The X-Files были в первый раз закрыты. Когда она была похищена. Когда они были так безжалостны друг к другу. Когда она умирала от рака. Когда она была готова бросить всё… Но на этот раз все было по-другому. На этот раз именно он давал им неопровержимые факты, и только себя он мог винить. Если бы он хотел отомстить, он мог бы направить свою ненависть на себя. На этот раз именно он должен был отпустить ее. И он не мог этого сделать. Черты ее лица, контуры ее тела начали расплываться и переплетаться, закручиваясь в безумном калейдоскопе цветов и линий. Приглушенный кармин ее волос, впитавший невероятное количество оттенков, начал перемешиваться с арками ее тонких темных бровей, Совершенная белизна ее кожи начала тускнеть от неяркого персикового цвета ее блузки. И как только она превратилась в сочетание светло-вишневого и кремового, сердце Малдера сжалось от невыносимой мысли: он никогда больше не увидит эту женщину. Нет, это невозможно. Должен быть выход, что-то, что позволит ему удержать ее при себе… И вдруг его осенило. Малдер медленно поднял голову. Одна идея робко сформировалась у него в голове, разрастаясь и обретая форму возможности и перспективы. - Скалли… - пробормотал он, и она взглянула на него похожими на сапфир, потемневшими от страдания глазами. – Я знаю, как победить в игре. - Что-что? – спросила она озадаченно. Он взволнованно поднялся на ноги, широко открыв глаза, захваченный появившейся мыслью. - Когда отец умер, он оставил матери дом на берегу в Южной Каролине, - заговорил Малдер дрожащим голосом. – Она сдала его одной семье, так что дом оформлен на них. Но у нашей семьи есть право – если хотим, мы можем один раз в год приезжать в этот дом и проводить там неделю. Мать этого не делает, потому что последнее время не слишком хорошо переносит поездки. Изогнув бровь, она повернулась и посмотрела ему в лицо. В его глазах горело прежнее пламя, искрясь и сверкая обычным жаром, который всегда охватывал страстью их обоих. Она была благодарна, что ей довелось увидеть это еще раз. Она не хотела забывать этот огонь, присущий человеку, которого она должна скоро покинуть. - Что ты имеешь в виду? – спросила она, все еще завороженная темным зелено-карим адом в его глазах. - Это частный берег, совершенно безопасный, и никому нет дела до того, что мы там были, - ответил Малдер. Он теперь ходил взад-вперед, как всегда делал, когда был сильно взволнован. – Ни у кого нет доступа на этот остров, охрана очень хорошая… Это может сработать, Скалли, это может сработать. Она не знала, о чем он думал, но его воодушевления было достаточно, чтобы заинтриговать ее. - Что может сработать? Широкими шагами он пересек комнату и, улыбаясь, сел рядом с ней на диван. Это не была одна из его ярких, блестящих улыбок, но и этого было достаточно, чтобы принести ей некоторое утешение. - А что, если бы мы попробовали переиграть игру? Что если на одну неделю в году мы могли бы встречаться в доме на пляже на острове Сиброк? Всего лишь на неделю, а потом мы бы возвращались по домам? Предложение было рискованным. Предложение было опасным. Если Они когда-нибудь узнают об этих тайных встречах, последствия будут губительными. Они начнут с их семей, потом доберутся до друзей, а потом разделаются с Малдером и Скалли. Одна украденная неделя может стать гибельным делом, о котором они будут сожалеть до конца дней своих. Но если не будет этой недели - она никогда его больше не увидит. Глядя в лицо Малдеру, она постаралась спокойно осмыслить факты. Если честно – сможет ли она выжить без него? Неужели никогда больше не увидит этот роскошный, приглашающий рот с восхитительной нижней губой? Никогда не увидит этот особенный непропорциональный нос? Никогда не увидит, как длинные ресницы касаются его щеки, когда он спит, или как прядь темных волос соблазнительно падает на его бровь? Сможет ли она жить без Фокса Малдера? Их встречи будут абсолютно эгоистичными. Никакой пользы от этой украденной недели не будет. Они не могут обсуждать работу, строить планы или вернуться к своим старым играм в полицейских и воров. Ничто и никогда уже не будет таким, как раньше. Ничто не поможет им снова начать хоть как-то сопротивляться. Но это по-прежнему будут «они». Малдер будет реален для нее. Он не превратится в туманную память о человеке, которого она когда-то любила, а потом по глупости потеряла. И возможно, в эту украденную неделю она сможет любить его так, как ей необходимо. Ей необходимо его время. Ей необходим «он». В результате к этому всё и пришло. Она могла умереть за него и умерла бы. Но вопрос в том – могла ли она заставить всю свою семью умереть за него? - А как же наши семьи, Малдер? – спросила она, встретив его взгляд и не отводя глаз. – Что с ними будет, если нас поймают? Он взял ее руки в свои, и она почти сломалась. Она не могла этого сделать. Не могла отказаться от его прикосновений. От тепла его красивых загорелых рук… - Я могу отказаться от The X-Files, - прошептал он, и страдание в его перехваченном болью голосе передалось и ей. – Я могу отказаться от Саманты. Я могу отказаться от истины. – Его голос прервался, почти разбился вдребезги, но это была просто пауза. Кончиками пальцев правой руки Малдер провел по ее подбородку, по щеке, и она вздрогнула от задумчивой легкости его прикосновения. – Но я не могу отказаться от тебя. – Он хотел сказать что-то еще, но смог издать только сдавленный звук. Ее собственное страдание было таким же, как его, и она закинула голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Он сглотнул, прежде чем попытаться заговорить снова. – Я не… - И не смог продолжать. Ему и не надо было. Она и так знала. Знала очень хорошо. Он наклонился к ней и прижался гладкой щекой к ее щеке. Его темные волосы чуть касались ее переносицы, и она глубоко вдохнула его приятный, едва уловимый запах. Запах Малдера был невероятно знакомым – некая интригующая комбинация из шампуня, коричной жвачки и только что полученного из химчистки Армани, Все вместе создавало манящий, нерезкий запах, который принадлежал только ему. Возможно, это был даже не сам запах, а просто ее тяга к Малдеру, которая заставляла ее думать, что только она ощущает этот запах. Скалли почему-то знала, что только она способна уловить этот аромат. Она хотела бы законсервировать его в бутылки и хранить. Просто на память. Просто чтобы помнить его человеческую сущность. Он не должен молчать. Он должен договорить то, что ему необходимо сказать. Но слова застряли в плотном комке страдания, перехватившем его горло. Она медленно отодвинулась от него, а потом, сдерживая слезы, обняла его, сплетя пальцы у него за спиной, этими прикосновениями разговаривая с ним. Она прижалась щекой к его щеке с силой, которую он понял. Она хотела впечатать его в свою память, точно так, как хотел сделать и он. Запомнить всё, что было ею, познать ее сердцем. - Какая неделя? – прошептала она. И он снова почти сломался при мысли об этом. Благодарю тебя, Господи! Она соглашалась. Она согласилась. Одна неделя. Одна неделя, когда она будет с ним – в его объятиях, в его постели, в его глазах и в его душе. Одна неделя в году, которую он проведет с единственным человеком, без которого не может жить. Эта мысль казалась невозможной. Но разве возможно представить себе жизнь без этой недели? Какой крохотный кусочек времени - и какой тонкий ломтик рая… - Я свяжусь с тобой, - пробормотал он, обхватив руками ее тонкую талию и прижимая к себе. – Это опасно, ты ведь знаешь… Он давал ей еще один шанс – отказаться, с легкостью выбраться наружу, хотя на самом деле именно этому единственному решению у нее не хватало самообладания противостоять. Несмотря на весь ее самоконтроль, она ни за что не смогла бы отказаться от семи ужасно коротких дней. Она не могла сказать нет. Чему угодно, только не этому. - Гораздо опаснее этого не делать, - пробормотала она. Он еще крепче обнял ее, словно хотел растворить в себе и сделать их навеки неразделимыми. Словно мог соединить ее с собою так, что невероятная несправедливость никогда не оторвала бы их друг от друга. Малдер знал, что такое желание невыполнимо. Его единственное желание. Всё, чего он хотел. Пожертвовать истиной, пожертвовать своим поиском, пожертвовать собственным миром, но сохранить эту женщину. Но и в этом ему было отказано. - Скалли, - прошептал он, и она закрыла глаза. - Да? - Сделай мне одолжение. Она сглотнула. - Что угодно. Он облизнул сухие губы, чувствуя снова подступающие слезы, и уткнулся носом в ее мягкие волнистые волосы. - Я… не прогоняй меня домой сегодня. Не заставляй меня уходить. Едва удержав сдавленный всхлип, Скалли снова сглотнула. - Оставайся. Она помогла ему есть, а потом они легли рядом, сплетясь телами на узком диване. Он опустил голову ей на грудь, а она прижалась щекой к его темным волосам. Руки крепко сжаты, объятия неразрывны. Поэма золота и фарфора, сочетание медного и кипенно-белого. Никто из них не спал в эту ночь. Никто из них не плакал. И никто из них не пошевелился, боясь потерять время.