Красная нить судьбы

Плотно зашторенные окна не пропускали света. Темная, неосвещенная комната с наглухо закрытыми дверьми, все равно казалась не до конца защищённой. Нужно было больше замков. Ведь ощущение, будто она не одна в помещении не отпускало, сковывая ноги в невидимые кандалы. Звуки в голове смешались в кашу, поэтому даже собственное дыхание такое громкое и прерывистое, словно за ней бежала стая собак. И чей-то липкий страх. Все было настолько реалистично, просто до дрожи в коленках. Он стоял напротив, опустив голову, как ожившая картинка из самого страшного ночного кошмара. Мерзкий, пугающий отброс, отнявший многое в не самой сладкой жизни. Так же как в прошлые разы, мучительная тошнота подступила к горлу, сделалось больно в груди и почему-то хотелось плакать. Захлебываться в слезах, а затем успокаивать себя, обняв руками ноги. Сидеть в подобной позе, подолгу вглядываясь в пустоту. Дверь затряслась от внезапного стука. Она зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от впервые нахлынувшего животного страха, и зажмурилась. Воспалённое сознание рисовало красочные картинки с воссоединением жертвы с насильником под звук ее нескончаемого рыдания. — Хикари…это Гу. Открой, прошу. Знакомый голос звучал необычайно осторожно. Со странным трепетом и мольбой. Может ли считать это первым признаком шизофрении? Желание увидеть его, прикоснуться, вдохнуть запах ментола. Безусловно. Узкая щелка пропустила полоску света. Парень стоял оперевшись рукой о стену в попытке удержаться на нетвердых ногах. Первое, что бросилось ей в этот момент в глаза: сбитые в кровь костяшки с засохшей порозовевшей корочкой. Он несколько секунд изучал кусочек видимой части лица, пока не заговорил. — Не против, если я войду? — Ты по делу? — Нет, я… — Против. — Чего? — Я против того, чтобы ты входил. Рот превратился в букву О. Воспользовавшись временным замешательством, Хикари поспешно потянула за ручку, но закрыться не позволила задорно торчащая в проходе обувь. — Всего на пару минут. Втиснувшись, конечно же без разрешения через еле приоткрытую дверь, Гу по всем правилам снял свои не дешевые ботинки, меняя их на тёплые тапки с дельфином. Затем поглазев на них, хмыкнул проходя вглубь. Ну не свинота ли, спрашивается? — Ты была в участке? — Не твоё собачье дело. В голосе не было ни капли злобы. Только вселенская усталость. Тягучая, как его пронзительный взгляд, от которого так и тянет спрятаться. Страх усилился отдавая болью в черепной коробке. Душа ещё пыталась биться, отстаивать себя, спасаться, искать выходы, но вот тело просто обмякло. Хикари не обращая внимание на «гостя», легла на кровать лицом к стене, мечтая лишь о том, чтобы закрыть глаза и отключится. Он молчал, видимо анализируя ситуацию. А затем неспешно лёг рядом. Волосы на загривке встали дыбом, от такого соседства. Позвоночник вытянулся струной. Она ждала какого-то подвоха, но его не последовало. Ни через две, ни через пять минут. Привыкнув к новым ощущениям, к ужасу для себя повернулась и чуть прильнула, желая чётче почувствовать исходящее от этого все ещё неопрятного типа, тепло. На телесный контакт не было и намека. Гу просто лежал напротив, всматриваясь в полуприкрытые веки. Когда рот наконец открылся, Хикари хотела молить о том, чтобы он замолчал. Не портил момента истинного умиротворения своим язвительным гонором. Но не смогла, поэтому использовав остатки актерского мастерства притворилась спящим человеком. — Я его избил. — Ноль реакции. — Затем заставил забрать заявление. Дыхание стало ближе. — Прости меня. Слова еле слышным шепотом слетали с губ, окончательно сбивая с толку количеством вины в них. Но ответа не последовало. Видимо, сочетание стресса и разбитого сердца все же вносит изменения в привычный уклад жизни и набор предсказуемых действий. Прежняя она простила бы. Не стала бы мучать без того закопанного по собственной воле парня. Но нынешняя, украдкой вслушивалась, пытаясь понять степень их искренности. — Я знаю что идиот. Полный придурок и шутник из меня так себе… Рыдания затихли. Страх отступил. — Но тебя стало слишком много в мыслях. Гу впервые признался в чувствах без доли насмешки. Конечно, ведь он скучал. Впервые скучал по кому-то, не считая бросившей его семьи. Как некстати вспомнилось. — И слишком часто в жизни. Помнишь, как я сказал в больнице, мол случившееся пустяк? Забудь. Никто не имеет право поступать так с тобой. Больше не посмеет. Вываленный поток несвязной между собой информации странным образом подействовал на мозг. Плач перестал терзать перепонки. — Ты мне нравишься…и это вовсе не шутка.

***

Уже прошло полчаса, а он не двинулся с места на котором лежал. Отчасти потому что ковёр ещё сохранил остатки ее запаха. Мята и шоколад. Пару штук отвратительных на вкус конфет с мятой вечно покоились в заднем кармане. Тяжелая усмешка ударилась о стены, падая на пол. Видел бы его сейчас отец. Лежит на ковре, которого априори не должно быть в доме, прислушивается к неосязаемому запаху ушедшей женщины. «Жалкое зрелище». Внутри клокотало непонятное чувство от которого тянуло то ли сунуть два пальца в рот, то ли свернуть нахалке шею. Дже Ха обладала поистине длинным языком, и не умела держать его за зубами. Но по иронии именно она — единственная, кто говорила ему неприглядную правду в лицо. Одному Богу известно, каких усилий ему стоило не придушить ее после встречи в ресторане. Да, Шин довольно точно описала их отношения. Нескончаемые противоречия, которые заключались между ее «люблю» и его болезненной ригидностью сознания. Директор на подобное хмыкал, поучительно говоря о том, что девчонка делает молодого господина мягким, а будущему оябуну подобное не к лицу. Каким же образом юноше можно удержать власть в одних руках, и не дать ей расползтись по мелким недостойным кланам? Вот чем должны были быть заняты мысли. Примерно так старик выразился, когда завидел интерес к своей подопечной в том грязном подвале. С тех самых пор каждый день змеем нашептывая: «Перестаньте с ней возиться. Она мусор, расходный материал…» Добивая фирменным уколом ответственности. — А что бы сказал мастер Ямадзаки? Он поддался. Отдалился на целую страну. Только спустя бесконечное множество времени понимая почему. Шинджу — атрофированная душа, от которой организм бессознательно пытается избавиться. И правильно ведь такие подонки вроде него, не заслуживают любви столь прекрасных созданий. Трагедия хостела, не иначе. Карма собственной персоной привалила? Наконец поняв свои мотивы Ган смог отчасти определить, отчего появилось неприятное жжение в груди. Было ли то чувство раскаянием? Странно, оно перестало надоедать ещё миллион поступков назад. Тогда почему же именно сейчас продолжает упрямо проедать рёбра, впиваясь зубами в загрубевшую плоть? Кто такая эта девушка, раз осмелилась заставить испытать пытку равную физической боли одним вшивым обещанием исчезнуть с концами из его жизни? Пес единожды укусивший хозяина, больше не сможет вернуться.

***

На высоких стальных воротах образовалась ржавчина. За забором виднелся знакомый пейзаж приевшийся с годами. Местами оранжевые прутья обвивали стебли сорняков. Прекрасный некогда сад, ныне превратился в пустырь заросший высокой травой. Каменные изваяния обросли мхом, который торчал из огромной зубастой пасти дракона, потерявшего пёстрый окрас. Деревянная дверь со скрипом отворилась, впуская в обитель пыли и старины. Стены словно припорошены пылью забвения, тусклые окна слепы. Шаткие дощечки, обглоданные термитами, ныли от любого движения. Пол сохранил остатки засохшей крови, будто напоминание о трагической судьбе обитателей замка. Вокруг не было слышно ни звука, неестественная тишина давила грузом своего присутствия. В больничное крыло зайти не хватило духу. Кислорода и так катастрофически мало. Она как сейчас помнила дорогу до главного кабинета. Через зеркальную комнату, направо. Безвкусное во все времена помещение пахло нафталином. Помниться в первый день, в дверях ее встретил жуткий на вид старик, назвавшийся новым родителем. Страх от пронизывающего взгляда заставил прижиматься к локтю грубого мужчины в чёрном. Он заслонил трясущуюся девочку собой, крепче сжимая маленький пальчик. Стол захламлённый пожелтевшей бумагой с обратной стороны был покрыт почерневшей кровью. Проведя по ней Дже Ха ощутила натягивающийся узел в области живота. Его искренняя улыбка и взгляд из полуопущенных ресниц надолго гвоздями взбился в память. Наглухо застегнутое чёрное пальто, сомкнутые на переносице хмурые брови, все отложилось в голове. Ящик находившийся прямо над местом смерти оставался чуть приоткрытым. Потянувшись первым же словила орду пауков. Чертыхнувшись грязно ругаясь, рука нащупала шершавую поверхность пергамента. На нем мелким неразборчивым почерком с закорючками в конце слов, нетронутой стопкой лежал рядом с остальными своими собратьями. Те исписанные до краев, покоились в пыльном ящике директорского кабинета. Нераспечатанные конверты так и не дошли до адресата. Чернила потекли, стоило упасть капле. Затем следующей. Мезэко никогда не отправлял ее письма, предпочитая верно подносить их Директору. — Как ты мог? Она как-то исступленно повторяла, кричала это про себя, пока горечь прожигала горло, и даже когда боль ушла, глубоко поселившаяся внутренняя обида заставляла с силой выворачивать ящики, разбрасывая листы вокруг. Они сыпались поднимая вековую пыль, вытаскивая из углов всяких паразитов. Ган не ответил ни на одно, просто потому что не знал об их существовании. Нет, это не оправдывало предательства, но хоть проясняло мучительное молчание в ответ на огромный поток чувств, свалившихся на него в тех несчастных бумажках. Дже Ха все так же хотела убить его. Безжалостно. Так же как он безжалостно разбил ей сердце.