autumn, home

– Мне обязательно это делать? – Да. Обязательно. – А ты не боишься, что я нас отравлю? – Шиён, Бога ради, это не так сложно. – Это сложно! Если перегрею – испортится, недогрею – тоже испортится. – Я буду рядом. И покажу, как. Не переживай. Шиён топчется у печи, опасливо засматривается, принюхивается да дёргает ушками, решаясь, думая. Вздыхает. Говорит: – Ладно… И Бора необдуманно приподнимается и оставляет на её щеке сухой поцелуй, тут же услышав от волчицы удивлённый ох, испуганный, по-детски очаровательный. Она прижимает к щеке ладонь, и на Бору смотрит сверху вниз, забавно раскрыв глаза. Они пару дней назад переспали, – пусть назвать это подобно никак не получается, но и назвать иначе нельзя тоже – а волчица всё равно смущается, когда Бора просто оказывается рядом да берёт за руку, да ласково целует лицо. И, наверное, это противовес тому, как ведёт себя Шиён в других ситуациях. Как не смущается, когда Бора перед ней полуголая и хочет касаний. – Бора, если ты будешь делать так – то я точно не смогу ничего приготовить. Бора смеётся. – Ты слишком милая. Не могу удержаться. – Т-так… С чего начнём? – С того, что нужно сварить мясо. – Я же обожгу свой хвост! – Я могу подержать его для тебя. Смех вновь наполняет гостиную, когда Шиён, напугавшись, хватается за свой пушистый хвост, якобы защищаясь, и прижимает к животу. – Мне его совсем нельзя трогать? – с толикой шутки спрашивает Бора, тая в вопросе правдивый интерес. – Ну… Можно. Но не сейчас. Сейчас же мы готовим. А когда… Твои руки… Я просто… Перестаю думать. – Потом тогда дашь себя потрогать. И когда волчица не жмётся в смущении, а с готовностью кивает, Бора нехотя, не вовремя начинает возбуждаться, потому спешит поскорее занять мысли чем-то кроме сладких стонов и кусачих клыками поцелуев. Шиён очень неуклюжа на кухне: норовит опрокинуть кастрюлю, порезаться об нож, обжечься об огонь и кипящую воду, и Боре приходится постоянно за ней следить, углядывать, убирать её руки подальше от огня и накалённой посуды. И приходится постоянно прижиматься вплотную, задыхаясь от её запаха и теряя хладнокровие от ощущения её тела рядом. Бора отправляет Шиён чистить овощи, каждую секунду кидая через плечо на неё взгляды, пока сама разрезает сваренное мясо. Уютно. Иногда, в такие моменты, когда между ними виснет тишина, не неловкая, не напряжённая, а простая, обычная, в которой волчица приглушённо рычит, потому что у неё не получается аккуратно и тонко почистить картошку, Бору прорезает мысль, что вообще происходит. Точнее. Насколько. Насколько важна стала Шиён в её жизни, что является не то, чтобы чем-то незаменимым, она является всем – становится центром её, Боры, жизни. И эта мысль колет в сердце. Тем чувством, когда любви слишком много и недостаточно, когда нет понимания куда эту всю любовь деть и как выразить. Бору пугает осознание, что без Шиён она вовсе не видит жизни. – Эй! Ты чего? – волчица подпрыгивает, когда Бора внезапно подходит и прижимается лицом в спину. – Ничего. Продолжай делать, что делала. – Не могу?.. – Тогда просто помолчи и дай мне… Дай мне тебя пообнимать. Бора глубоко вздыхает, собирая в себя густой, щекочущий, осенний запах – немножко горький, немножко сладкий, такой насыщенный, от него почему-то выступают слёзы. Она сильнее жмётся лицом между лопаток, так, что начинает задыхаться, и обвивает руки вокруг талии Шиён, крепко, очень крепко сжимая. Чувствует, как её пушистый хвост задевает ноги. Секундой позже она чувствует, как мягкие ладони накрывают собственные. Не царапают. Нежно сжимают. – А мне можно молчать и обнимать тебя повернувшись лицом? – Можно, конечно можно, – в голосе читается улыбка. Медленно, будто боясь потревожить, Шиён оборачивается, по-прежнему держа ладони Боры в своих, и появляется перед взором со своей неловкой кривоватой улыбкой и румяными щеками, золотой кожей, растрёпанной чёлкой взъерошенных волос и с таким блеском любви и обожания в глазах, что Бора не может вовсе поверить, что происходящее с ней – по-настоящему. Шиён держит её руки в своих, сжимает, мягко, трепетно, сдержанно, словно не отвыкла до сих пор, что длинных острых когтей более нет, и что от неосторожного движения она может ненароком зацепить чужую кожу и до крови поранить. Шиён держит руки в своих, Шиён вовсе – держит Бору. И Бора поднимает их скрепленные ладони, привычным жестом касаясь губами её костяшек, встречаясь в поцелуе с прохладной, пропахшей листвой рукой. У Шиён вырывается обескураженный, звериный, сдавленный полустон. Она наблюдает, как Бора прикладывает её ладонь к своей щеке, как прикрывает глаза, улыбаясь с дрожью во всём теле. – Так твои руки намного приятнее, – шёпотом делится Бора. – Мгм. Свободной ладонью Шиён находит талию и укладывает ладонь туда, приобнимая. – И… Кажутся теперь намного меньше. – Но не меньше твоих. – Да, – хихикнув, Бора падает лбом волчице на грудь. Её сердце в тесной клетке рёбер мечется запуганным зверем. И так они стоят под светом дневного солнца, пробирающегося через неплотные занавески, через два хлипеньких окошка в совсем ненадёжном деревянном доме, укутанные в едва тёплые лучи осени, укутанные в кошмарно горячие объятия друг друга, где руки на талии, руки переплетены вместе, и дыхание, спокойное, глубокое, прожигает на макушке, другое – через ткань хлопковой футболки. Бора безбоязно опирается на Шиён, и Шиён взамен доверяет, насовсем привязавшись к взрослой-взрослой ведьме, которая не только привела в дом, которая – показала дом и в него превратилась. В ставшей сонливой обстановке Бора ненароком начинает засыпать – потому что последние ночи ей спалось очень плохо, потому что руки Шиён были повсюду и не давали погрузиться в сон, без преследующего возбуждения. Но сверху раздаётся: – Бора?.. Не хочу тебя отвлекать, но… Там что-то дымится. В итоге: грибной пирог, грибы на который они с волчицей долго и муторно собирали по влажному лесу до заката, обгорел настолько, что запах гари пришлось до ночи выветривать из дома.        \        – Мы ведь не поместимся вдвоём… Робкий голос волчицы тонет в булькающих звуках. – Поместимся, – заявляет Бора и продолжает стаскивать с себя одежду. – Я тут одна еле-еле сижу… – Потерпишь немного. Это твоя вина, что я вся испачкалась. Пофырчав, Шиён глубже погружается в воду, и жгучим, цепким взглядом ощутимо исследует оголённое тело перед глазами, того не стесняясь. В лесу, когда они пошли гулять, волчица намеренно повалила её на влажную почву, игриво смеялась, улыбалась, много целовала грязными губами, и теперь – они обе оказались облепленные листьями и в пожухлой траве, и в той самой после дождя влажной почве, что забилась везде. Бора скидывает штаны. Остаётся в одном белом топике и белье. Шиён очень громко вздыхает. – У тебя так много ран… – дрожа, шепчет волчица. – М? – Бора опускает взгляд на свои ноги, углядывая множество красных полос по бёдрам, по талии, и наверняка множество на спине. – А. Да. – Это я сделала? – Ты же не нарочно. – Выглядит больно. – Только выглядит. На самом деле раны саднили несколько дней. Но Бора терпела, ничего не говорила, чтобы чувствительная волчица не утопила себя в вине. Теперь полосы вовсе почти затянулись, но несколько особенно глубоких до сих пор изредка кровоточат, если корочка нечаянно сдерётся. – Бора… – жалостливо протягивает Шиён и приподнимается в ванне, вода колышется, плескается за пределы чугунных краёв. Шиён двигается к тому самому краю, упирается, наклоняется, тянется вперёд, ладонями приманивая к себе. Бора на просьбу отзывается. – Прости, – в уже, наверное, тысячный раз говорит волчица, и касается губами царапин. Сначала на животе, после на бёдрах, чтобы начать зализывать. Бора терпит желание схватиться за её ушки. – Всё хорошо. Ты… Ты позволишь мне залезть в ванную? Шиён, когда поднимает золотое лицо, выглядит очень красной и взволнованной, и её суетливый взгляд очень понятно бегает по всему телу Боры, несколько застенчиво, неуверенно, будто она пытается отговорить себя от рассматривания, но удержаться не может. Отодвигаясь, падая обратно в горячую воду, Шиён позволяет Боре и самой залезть. Но прежде Бора сбрасывает себя последнюю одежду – слыша, как задушено проскулила волчица, – и выливает на голову таз с водой, чтобы смыть самые сильные слои грязи; то же самое Бора сделала с Шиён, прежде чем запустить её в воду. Бора впервые оказывается полностью обнажённой перед Шиён и это почему-то совершенно не пугает. Боре нравится ощущать её восхищённый взгляд. Шиён теснится назад, кусает губы, крепко держится за края ванной, поднимая на Бору предвкушающий взгляд. Шиён, погружённая в кипятком жгучую воду, выглядит очень трепетной и робкой, но её голое, покрасневшее тело, оставляет сухость в горле. Бора осторожно забирается в ванную, ощущая на себе наблюдение тех самых янтарно-болотных горящий глаз, и когда тело касается воды, заполненной пахучими маслами, она обжигает живот, но не так сильно, как взгляд робкой, но готовой для всего волчицы, что смотрит, точно так, будто собирается голодно напасть и искусать, исцеловать, зализать гладким языком внутреннюю сторону бедра, проходя по кровоточащим ссадинам. Боре кружит голову пар, ощутимое желание Шиён, и она усаживается в ванную, тут же прижавшись спиной к её груди. Тело простреливает дрожь. Бора силится расслабиться, чтобы впервые за многие месяцы принять ванную, но Шиён позади, Шиён громко дышит, подозрительно не двигается, не говорит, и её медовая кожа ощущается кошмарным огнём и бархатным одеялом, к которой хочется бездумно прильнуть, прижаться, слиться, и навсегда остаться рядом. Бора запрокидывает голову и пялится куда-то в точку на стене. Сердце шумно тарабанит в ушах. По рукам выступают мурашки. Бёдра сводит сладкой дрожью. Шиён дёргается. Следом – опускает острый подбородок на плечо, и Бора чувствует её судорожное дыхание шеей. – У тебя красивое тело, – тихонько, почти стоном шепчет волчица. Бора подавляет в себе ох, глубоко вздыхает, прежде чем выдохнуть: – Я знаю. – Мне можно тебя коснуться? Её вечно желание спрашивать разрешения чересчур тревожит влюблённое сердце. – Ну, ты же теперь не сможешь меня поцарапать. Шиён обижено фырчит. – Я не знала, что царапаю. И не думала, что можно иначе. Теперь… – Бора видит, как от движения её ладоней вода идёт рябью, – тебя касаться намного приятнее. Я будто… Будто каждой частью себя прикасаюсь к тебе и это меня…. Очень… – Возбуждает? Шиён мокро целует шею, одновременно с тем укладывая широкие ладони на бёдра. – Внизу живота начинает гореть. Это… Возбуждение? Да. Да. Да. Это самое – Бора чувствует слишком хорошо, и горит не только внизу, горит везде, безумно, нещадно, и руки Шиён безбожно мягкие, от воды кошмарно горячие, горячее самого слова горячее, и они её трогают, боязливо, но парадоксально уверенно, распаляя, убивая, выбивая на постыдные желания, которые туманят разум. Бора откидывает голову на чужое плечо, нехотя прикрыв глаза. Шиён трогает – трогает пальцами, самыми кончиками, играясь с новыми ощущениями и испытывая коротко постриженные когти – сбоку на бёдрах, поднимается к животу, к мягкой коже, и от каждого касания Бора мелко вздрагивает, душа в себе стоны, только выдыхая в комнату душную от пара короткие вздохи. Губы Шиён оставляют влажные и долгие поцелуи на лице. На плечах, на спине, и она совсем не зацепляет кожу клыками, словно старается быть самой осторожной, чтобы не оставить ненужных царапин. – Бора? – Ч-что? – Я… Можно я… Волчица громко сглатывает прямо у уха, и судорога внизу становится едва терпимой. Боре так недостаточно и так дурно, что она начинает ёрзать, тревожа воду. Готовая насадиться, поддаться к длинным пальцам, выпрашивая касаний внутри. – Можно что?.. – едва выговаривает Бора, и трётся носом об её скулу, там же цепляя верхней губой смазанный поцелуй. Пальцы волчицы танцуют по ногам, не смея опуститься ниже, подняться выше. – Я… Можно мне второй шанс? – выдавливает из себя Шиён. – В-вто-орой шанс? – М. Угу. Второй шанс, чтобы сделать тебе хорошо, – её длинные пальцы скользят по бедру между ног, останавливаясь там, где останавливаться просто не должны. – Я практиковалась. Думаю… Думаю, теперь я справлюсь. Бора задушено ловит ртом воздух. – Ты – что? – Практиковалась… – Н-на себе?.. Шиён смущённо: – Ну… Да. Ты… Ты ведь мне показала, как. И я… Бора сорвано чертыхается. Хватает Шиён за затылок, чтобы, повернув резко голову, до боли в шее, отыскать вслепую её влажные, алые губы, и смазано, яростно поцеловать, неуклюже, мокро, вызвав от волчицы удивлённый вздох. Шиён что-то мямлит, скулит, Бора кусает её губы, пытается нормально поцеловать, но никак не может достаточно повернуться, потому больно тянет нижнюю губу, ёрзая под её мягкими ладонями. Бора отчаянно старается вытворить из головы образы. Это получается ужасающе плохо. Неумелая волчица втайне тренировалась пользоваться своими безумно красивыми и длинными пальцами на себе, только бы однажды достаточно удовлетворить её, Бору. – Я уже правда сошла с ума из-за тебя, – бормочет она в уголок шиёнова рта. – Прости. – Было приятно? – с каждым слогом Бора ниже соскальзывает вниз, и утыкается носом в медовую, влажную шею, томительно прикрыв глаза. Её рука – безотчётно поднимается до макушки волчицы, почти-почти касаясь вставших пушистых ушек. Шиён сдавленно кряхтит, и ответ её сипло выдавленный, хриплый: – Очень приятно. Бора горячо выдыхает через рот на кожу Шиён. – Б-Бора… – Второй шанс. Хорошо. Сделай это. Душно и безбожно мокро повсюду. Бора вжимается в Шиён, задерживает дыхание, ждёт её осторожных и присущих робких касаний, и ожидание длится целую бесконечную вечность, прежде чем мягкие ладони щекотно, невесомо с бёдер уложатся на талию, несильно сжав. Бора чувствует, как Шиён упёрлась лбом ей в плечо, там, где косточка ключиц, из-за чего спешное и парное дыхание той задевает лопатки и кошмарные мурашки выступают по линии позвоночника. Она, своими медленными, боязливыми прикосновениями будто проверяет, с тем изучает, чтобы ненароком не причинить вреда. И Бора, когда пальцы проходят по выступающий рёбрам, вздрагивает, и где-то между груди – тоже щекочущее чувство, и оно такое невыносимое и пылкое, что усидеть на месте невозможно. Потому Бора вновь ёрзает, хочет подставиться под чужие ладони, и Шиён никак, ничего не говорит, лишь глубоко дышит на лопатки, выводящими касаниями наощупь исследуя её тело. Скованная ногами Шиён, между которых она сидит, скованная кипятком воды, узкими стенками чугунной ванны, Бора – может лишь терпеть и приглушённо вздыхать, на грани стона, услаждаясь всем, что делает волчица пальцами да руками, да горячими губами, целуя ненароком плечо. – Вау, – раздаётся жаркий шёпот. Бора поворачивается на бок в странных полуобъятиях, хватаясь одной рукой за Шиён. – Вау, Бора, – повторяет она, и пальцы – проводят черту под грудью, не смея подняться выше, – ты такая мягкая. Как ты можешь быть настолько прекрасной во всём?.. – Ты правда спрашиваешь? – задыхаясь, бормочет она, и рука – всё-таки находит краешек ушка. Бора сдавливает хрящ между двух пальцев. Шиён дёргается, вдавливая короткие когти в линию пресса. – П-правда. Я хочу знать. Как ты?.. Бора не хочет ей отвечать. Бора хочет её пальцев внутри, её губ – на своих. Она поддаётся вверх бёдрами, одновременно с тем сминая в одной ладони очень, очень пушистое, мягонькое, крупное ушко, и волчица безбожно громко и утробно выстанывает близко уже к уху Боры, вызывая в животе не просто ураган, смерч, что-то непереносимое. – Шиён, – её имя Бора выталкивает словно из глубины, – пожалуйста. Я хочу тебя. Ты… ты можешь… – Я могу. Да. Конечно. Я… Я сейчас… Бора тянет на себя её ушко, лицом тычется в шею, куда и целует-кусает, требуя двигаться побыстрее. Когда Шиён несмело всё-таки опускает ладони ниже, между ног, трогая где-то близко, но недостаточно, Бора вспоминает, что в близости к ней – намокший, точно так же пушистый чёрный хвост. И в этот момент Боре настолько в тумане, настолько непонятно и удушливо нечем дышать, она настолько мечется, полностью распластавшаяся на кошмарно мягко-бархатно-горячем медовом теле, что её вторая рука непроизвольно нашаривает путь к хвосту, чтобы за что-то схватиться, как-то ощутить связь с реальностью. И чтобы волчица громче и чаще давала послушать свои сладкие, невозможно красивые звуки. Шерсть на хвосте даже мягче, чем на ушках. Бора наматывает хвост на пальцы. И Шиён вздрагивает так сильно, что вода – шумно выплёскивается за пределы ванны, и её ладони вновь впиваются в кожу внутренней стороны бедра. На это Бора стонет шиёновым именем. – Т-ты зачем?.. – бормочет Шиён. – Нельзя? – Я про-осто… Не ожидала. – В следующий раз ожидай. Бора мнёт между пальцев шерсть, не стесняясь сжимать как можно сильнее. – Что приятнее – когда трогаю хвост или уши? Шиён так отчаянно, так гортанно завыла, царапнув клыками плечо, что Бора, пересиливая возбуждение, смогла улыбнуться. – …Хвост, – шёпотом выдыхает Шиён. Бора наматывает его на кулак и несильно дёргает вверх. Короткие когти до вмятин вжимаются ей в бедро – и клыки, острые, всегда острые, по ощущениям оставляют красные точечки. Волчица нехотя до крови кусает в шею. Бора, громко чертыхнувшись, растворяется в стоне, по-прежнему полулежа на обнажённом теле, утыкаясь лицом в чужую влажную, безбожно-приятно пахнущую шею. Поглаживая всей ладонью мокрый чёрный хвост, Бора, едва держа голос ровным, а не рябящим от возбуждения, напоминает: – Ты передумала сделать… Сделать мне хорошо? Шиён издаёт такой удивительный звук: стон, мольбу, скулёж, хрипло и на выдохе. Она подбирается, выпрямляется, вынудив заодно и Бору поддаться вперёд, немного нагнуться. От движения закружилась голова. И когда Бора слышит, как на ухо волчица шепчет что-то отчаянно недовольное да очаровательно неловкое «я хочу, я буду, сейчас, ты просто, пожалуйста, не трогай меня так много, Бора, я иначе заплачу», она закрывает дрожащие веки, провалившись в сладкую, душную дымку ощущений – доверяя всю себя длинным, робким и нещадно осторожным пальцам. Шиён касается её кончиками пальцев. Бора несдержанно простанывает в шею, вцепившись ладонью в пушистое огромное волчье ушко. Кончики пальцев скользят глубже – не сильно, недостаточно, на поверхности, задевая там, из-за чего вспыхивают на периферии золотые звёзды, а дыхание само задыхается в колышущейся от безумного стука сердца груди. Боре хочется умолять – но она молчит, потому что говорить не может, и дышит – старается – глубоко и натужно, прикусывая ненароком зубами кожу нежной шеи, и хватаясь, хватаясь за ушко, хвост, за одну единственную мысль, что ещё секунда неторопливости со стороны волчицы – она вскачет, перевернет её на спину в ванной, и, и, возвышаясь, сядет, то ли на руки, то ли на красивое лицо, но точно, точно сделает. Но Шиён на пробу трогает лишь секунду. Скользя, будто играясь, одна рука – между ног, вторая – на бедре, оглаживая. Её губы на выступающих позвонках затылка. Туда она низко полурычит, нежно, зазывно, прежде чем. Протолкнуться пальцами внутрь, и за мгновение дать распробовать всё великолепие того, чего Бора жаждала неделями. Бора беспомощно в чужую кожу гортанно стонет. И рвано: – Двигайся. Просит она, на что волчица покорно отзывается, выполняя просьбу, будто от этого зависит жизнь. Толчки внутри совершенно правильные, до пробирающего под кожей, сухожилиями, под венами и в венах приятны, что от судороги сводит ступни. Не царапают, не делают больно. И те оставшиеся от прошлых касаний, царапин, нанесённых острыми когтями – никак не тревожат, от чего-то добавляя всему новую степень удовольствия. Волчица скулит: – Бора… И в затылок горячо шепчет что-то про мокро, что-то про влажно, что-то про узко и безумие, но Бора не слышит слов, только ощущает вибрацию. Ощущает мех в своих ладонях. И сладостную негу отовсюду. Волчица наловчилась в том, чтобы умело использовать руки. – Глубже… Следующим просит Бора, и когда – пальцы входят во всю длину, задевая внутри нужное место, Бора натягивает ушко Шиён чересчур больно книзу, отчего волчица сдавленно шипит, но никак не сбавляет темп движений. Трогает, трогает, касается, проникает, выходит, снова внутрь, большим пальцем оглаживая везде, где хочется, и всё это как изощрённая пытка-наслаждение. Боре кажется, она готова вечность лежать под пальцами волчицы, но на вечность её совершенно не хватает. Это уже как закономерность: выстанывать последним шиёново имя. Шиён хныкается ей в затылок: – Т-твои звуки… Бора… Я…. Я- Бора закидывает назад голову и продолжительно выдыхает, после чего приподнимается, чтобы отыскать вслепую губы. Шиён сама льнёт к ней с поцелуем, ударившись локтем об стенку ванны. – Это было очень хорошо, – бессильно хрипит ей Бора. – Ты очень… очень хорошо натренировалась. – Мгм. Шиён углубляет поцелуй, лезет языком в рот, отчаянно, неуклюже трогает губами её губы, и очень суетливая, какая-то уж слишком встревоженная. – С тобой по-другому, – говорит волчица и по голосу Бора понимает, насколько она смущена. – Когда я…. Себе… То… Не чувствовала так много, как чувствовала ты, когда я трогала… Там… Останься у Боры силы, она бы непременно рассмеялась. Но она лишь улыбается и улыбкой продолжает волчицу целовать, благодарно, нежно поглаживая её ушки. И не трогая хвост. Вода в ванной – тёплая, остывшая. Давно пора готовить ужин. Наверняка, как выйдут – закат уже давно догорит, и придётся под светом керосиновой лампы свыкаться с прохладными ладонями на животе и выискивать в корзинке нормальные ягоды, отделяя ядовитые (которые по ошибке могла собрать волчица) от съедобных. Несмотря на это, Боре не хочется выбираться из чужих объятий и разрывать ленивый, но всё равно мокрый поцелуй.