autumn, home

С момента, как волчица допустила ладони к своим ушкам у Боры входит в привычку постоянно играться с её шерстью, пропуская крупные волчьи ушки через пальцы, сжимая, поглаживая, вместе с тем занимаясь отвлеченными делами и даже не осознавая, что делают её руки. В очередной раз – это случается поздно вечером, ещё не ночью, но когда уже не слышно разбушевавшихся к закату птиц, и когда луна не полностью выглянула на небосводе, но в доме уже полутьма, а весь свет от тусклой керосиновой лампы, которой достаточно, чтобы осветить небольшое пространство у кровати. И книгу. И тот самый вручную сшитый альбом. Бора лежит в спальне, поставив на живот книжку, к ней изрисованный в угле альбом, в котором слабо что-то чиркает, себе под нос шепча то ли шутки, то ли теории. Эту книгу она купила недавно в деревне у странствующего торговца, и теперь изучает, срисовывает некоторые изображения странных, диковинных вещиц, неосознанно, но отчаянно стараясь углядеть между строк что-то полезное про свою волчицу. Волчицу, что – не сразу, как Бора ушла в спальню – приходит следом, бесшумными шажками подбираясь к кровати и точно так же тихонько, ловко, укладывается рядом, положив голову на живот. Её взъерошенные тёмные волосы рассыпаются по кровати, одежде, и носом она тычется где-то книзу рёбер, довольно ухмыляясь. Бора тотчас находит путь к её мягкой макушке. Ладонь на ушках. Меж пальцев щекочет пушистый мех. Горячий выдох в солнечное сплетение. – Почитаешь мне вслух? – робко выпрашивает смущённая волчица. Бора опускает взгляд на неё, и сердце сжимается; болезненно натягивается в груди кислое, неизлечимое чувство. Шиён свернулась в комочек подле неё, одной головой лежа почти-почти на груди, всем телом, подобравшись в несуразный круг, на кровати, и её хвост медленно, очень медленно елозит по постели. – Тебе не будет интересно, – говорит Бора и проводит ладонью по всей макушке – от лба до затылка. Шиён тихонечко вбирает ртом воздух. – Тут одни картинки, всякие обозначения и анатомические подробности. – Фе, и тебе такое нравится? – Ты о чём там вообще подумала? – А?.. Ну. Я недавно отыскала у тебя в шкафу странные книги… Там было… Много… Голых тел. – Ч-чего? Э-это! Ну… – Не твоё? – Моё… – Бора от стыда прикрывает глаза. Хорошо. Волчица отыскала несколько непотребных книжек купленных в давней юности. Бора не должна из-за этого смущаться до красных ушей. Но она смущается. – Довольно познавательно, – шепчет Шиён, и Бора паникует сильнее. – Не говори мне, что ты тренировалась на себе по ним… – Там было такое, что я бы в одиночку не сделала. Волчица не чувствует ни тени смущения, пока Бора нервно гладит её ушки, не заботясь о том, чтобы сжимать не так сильно. – Не лазь больше, пожалуйста, по моим шкафам. – Но мне было скучно и не хватало тебя… Шиён смотрит на неё снизу вверх жалобно и виновато. – Ты можешь нечаянно наткнуться на старые зелья, которые трогать нельзя, – Бора ласково проводит большим пальцем по её скуле, показывая, что не злится, и Шиён, всхлипнув, тем самым до одури очаровательным жестом приподнимается, чтобы ткнуться лицом в ладонь. Наступает тишина. Бора продолжает читать книгу, наспех рисуя похожие с картинок контуры, и волчица шумно дышит, прожигая жгучим дыханием кожу. Перебирая мех её ушек, Бора понимает, что окончательно стала зависима от этого чувства. Когда мягкое и пушистое полностью под её ладонями, изредка дрожит, само просится в руку, и когда на особо приятное движение волчица судорожно вздыхает, покусывая губы. Боре нравится её касаться и нравится понимать, что Шиён ей разрешает, и что ей тоже – нравится. – М, Бора?.. – Что? – Эм… А. А когда ты возьмёшь меня с собой в деревню? – Шиён… Я же уже говорила. Слишком рано. – Но я устала сидеть в доме без тебя. И вообще сидеть в доме. Я… – её голос становится глухим и влажным. Она прячет лицо, уткнувшись в живот, и Бору вмиг начинает драть гадкое беспокойство, которое появляется, когда волчица ненароком вспоминает своё прошлое – и каждый раз Бора это понимает по её чересчур ранимой реакции. Бора откладывает книгу и берёт покрасневшее лицо волчицы в обе ладони, пачкая её щёку углём, вынудив посмотреть на себя прямым взглядом. – Я тебя не оставлю, хорошо? И всегда буду возвращаться. У Шиён дрожат губы, в повлажневших глазах – смятение и робкое доверие, которое Бора добивалась месяцами, и не может себе позволить неосторожным словом разрушить. Она медленно оглаживает её медовое лицо ладонями, стирая не выступившие слёзы. Шиён жмурит один глаз, рваная чёлка спадает на брови, и она очень крошечно кивает, льнёт выше, ближе, теснее, укладываясь щекой на грудь и очень тяжело вздыхая. Бора целует её в макушку. В нос ударяет запах осеннего леса и дома. Обняв волчицу, Бора, нехотя понизив голос до шёпота, обещает: – Ещё немного времени, чтобы деревенские про тебя позабыли. Не слишком часто случаются подобные события, потому они без умолку про тебя болтают. И я не хочу, чтобы они причинили тебе вред. – Угу. Её тело горячим одеялом укрывает Бору. – Хочешь, к лету мы уедем куда-нибудь? – Уедем? Пушистый хвост неуверенно забился по постели, заодно и по ногам в радостном вихре. – М, да. В нескольких днях от нас есть прибрежный городишко. Ты никогда не видела моря? – Не видела. – А хочешь? – Очень! – Тогда обязательно его покажу. Бора чувствует, как Шиён поцеловала в ключицы. На губах выступает улыбка. – Спасибо, Бора, – надрывно, тихо, хрипло протягивает Шиён, вновь целует, сухо и мимолётно, а её чёрный хвост всё радостнее мелькает перед взором, небольно ударяя по коленке.        \        – Мне вот интересно. Бора появляется в дверном проёме, вытирая влажные после мытья посуды руки полотенцем. Шиён, сидящая на кровати и усиленно что-то читающая, вскидывает голову и в вопросе изгибает бровь. Бора подходит ближе, присаживаясь на уголок кровати, и когда тянет ладонь к Шиён – волчица, не вздрогнув, поддаётся на касание, толкнувшись в руку. Мягкие волосы и пушистое волчье ухо. Ощутимое давление. Бора криво улыбается, наблюдает, как прикрылись янтарно-болотные глаза, как волчица щурится в совсем ребяческом восторге, позабыв про свою книгу. Бора спускает ладонь по щеке, к шее, заправляет на одно плечо её спутанные чёрные волосы, любуется её такой чуждой и удивительной осенне-звериной красотой. После чего кроткими поцелуями жмётся в румянец на медовых щеках, целуя, целуя да улыбаясь влюблённой и широкой улыбкой. Шиён кладёт свою ладонь поверх ладони Боры, лежащей на постели. И спрашивает: – Так что тебе интересно? Её голос глубокий и отстранённый, немножко хриплый, от звучания его Бору всегда бросает в мурашки. – М, ну, – Бора водит пальцами по чужому лицу, указательным касаясь брови, большим – припухлую от частых поцелуев нижнюю губу. – Можно ли считать твои уши эрогенной зоной? Шиён в непонимании склоняет вбок голову. Вставшие ушки забавно торчат. – Это как? – выпрашивает она. Бора подавляет смех и переплетает их пальцы. – Это… Это место на твоём теле, которое особенно чувствительно. От касания к которому, – глубоко вздохнув, Бора приподнимается, и Шиён под ней опасливо замирает, ждёт, выжидает. Бора пользуется её замешательством, чтобы ртом вжаться в мягкую шерсть на пушистом ушке и горячо прошептать: – Ты возбуждаешься. Шиён глухо, негромко стонет. – …Не уши. Бора отстраняется и глядит, как начинают полутьмой блестеть её глаза, и как острый розовый язык проходит между губ. – Нет? Почему? – Ну… Эм… Ты просто… Когда меня везде касаешься… Я… Но уши… Мне приятно. Просто… Приятно. А вот когда ты трогаешь хвост, я… Бора вспоминает как стонала и задыхалась волчица тогда, в ванной, когда она трогала мокрый чёрный хвост, нещадно наматывая, крутя, облюбовывая ладонью. Когда же Бора касается ушей – волчица постоянно подставляется и просится, и стонет лишь в моменты, когда стонет сама Бора. Либо тогда, как сейчас, когда горячее дыхание достаёт до лица, когда руки переплетены, когда горят на коже недостаточно влажные поцелуи. – Твоя физиология поражает, – говорит Бора и без спросу выгибается вперёд, вслепую находя приоткрытые алые губы. Шиён несдержанно выдыхает ей в рот, громко заскулив, и хватка её пальцев между своих – крепчает, дрожит, судорожно и нервно. Она каждый раз слишком влекуще реагирует на поцелуй. Послушная, податливая, кошмарно горячая, открывает рот, позволяет коснуться языком везде, позволяет прикусить губу, потянуть на себя, не против даже тогда – когда Бора кончиком языка лезет глубже, намеренно касаясь острого клыка и царапаясь. Их поцелуй с привкусом крови. Отросшие когти Шиён вдавливаются в талию. Она прижимает Бору одной рукой, шумно, протяжно полустонет, и слизывает с её языка кровь, по-волчьи, присуще ей неряшливо и беззастенчиво. Бора силится отыскать дрожащей ладонью её хвост. Шиён замечает это сразу: – П-подожди. Просит она, запыхавшись. – Я же не сделаю больно, – заверяюще шепчет Бора, но хвост из-под ладони выскальзывает, метнувшись в другую сторону. – Шиён-а. Пожалуйста? – Н-не нужно. Мне… Бора не слушает, у неё грохочет сердце в ушах, возбуждение сушит глотку и желание этой несносной волчицы – такое яркое, стремительное, не позволяющее остановиться, прекратить, и Бора её глубоко, яростно целует, продолжая пытаться нащупать мягкую шерсть пушистого хвоста. Но Шиён противится. Не отталкивает, но мычит в поцелуе, вцепляется в плечи, кое-как пытается избежать чужих пальцев, и ёрзает так сильно, так много, что в какой-то момент. В какой-то момент Бора заваливает её на кровать и забирается сверху. Прижимает её руки к кровати, сжав запястья. Нехотя. Неосознанно. Бора просто хватается и тяжело дышит, сверху вниз наблюдая, как растёт испуг и краска на медовом лице. Шиён снизу, Шиён под ней – до внеземного безбожно красивая и чарующая. И Боре требуется целая вечность, чтобы вернуться в сознание и понять, что произошло. – Такое мы ещё не проходили… – ломко хрипит Бора. Сердце замирает, дыхание прерывается. Шиён молчит, глядит затравлено, по-детски непонимающе, и её пушистые ушки сильно-сильно прижимаются к голове. – Ты сейчас заплачешь, если я тебя поцелую? – сглотнув, спрашивает Бора, всё так же бездейственно пялясь на волчицу под собой и мысленно ругаясь на себя: нетерпеливость потихоньку съедает изнутри. Шиён кивает. И, шмыгнув носом, влажно протягивает это очевидное: – Бора… – Извини. Бора отпускает её запястья из захвата и падает на бок, рядом, очень близко, но не касается, даже не пытается, глядит на зашуганный профиль и щурится от наступающей внутри боли. Что было такого в прошлом у Шиён, что она до сих пор не может вытерпеть чужих частых касаний и когда её лишают свободы в движениях? Боре достаточно видеть множество шрамов на её теле и знать, насколько она боится одиночества – чтобы кое-что понять. Легче от понимания не становится. – Иди ко мне, – Бора приподнимает одну руку, приглашая в объятия. Шиён нерасторопно поворачивается, неуверенно заглядывает из-под влажных ресниц и, помедлив, подумав, осторожно, тихонечко, боязливо подбирается ближе, прижимается лбом к груди, громко, оглушительно выдыхает, и резко – очень резко, до сорвавшего стона с губ – сжимает свои ладони на спине, впиваясь в кожу отросшими когтями. И прижимается всей собой так вплотную, так удушливо близко, что у Боры по венам стремительно проходит будто кипяченая дрожь. Всё вокруг – точнее всё, что прямо сейчас в безопасности её рук – хрупкое и обиженное прошлым, из-за чего свалившаяся ответственность горазда придавить к земле. Шиён слышимо поскуливает, хныкает, как если бы плакала, но старалась звуки заглушить. Бора гладит её по спине, лопаткам, шее, затылку, макушке, успокаивая трогая ушки: ласково и нежно. Шиён дрожит в её объятиях. И Бора, стараясь не заплакать следом, может только думать о том, какие усилия волчица приложила, чтобы начать наслаждаться от её, Боры, касаний, не боясь, что за этим последует сплошная пронзительная боль.        \        Вполне правильное решение никогда не вызывать у волчицы воспоминания, ожидаемо всегда что превращаются в муки прошлого. Бора поняла: она не хочет об этом говорить, не хочет напоминать себе, не хочет посвящать в то никого другого. С этим было смириться просто, неожиданно просто. Потому что, какой бы скрытной в некоторых вещах не была волчица, она – открытая на чувства и позволяет себе помочь. И поэтому Бора никогда не лезет, никогда не спрашивает, не напрашивается на сложный разговор. Если Шиён захочет – она придёт сама, заговорит сама, обо всём поведает. Её не нужно подталкивать. Не нужно напоминать. Шиён без того знает, что Бора поможет всегда, выслушает тоже всегда, и – Бора отчаянно хочет в это верить – знает, что она не покинет и никогда не предаст. Но противное, гадкое беспокойство грызёт внутри жёлтыми зубами, нашёптывает нервные мысли, с которыми проводить часы вне их с волчицей дома – тяжело и невыносимо. Бора уходит в деревню, пробирается сквозь лес, сквозь заваленную опавшими листьями дорожку, вдыхая колкий и свежий от подступающей зимы воздух, суетливо и скоро заканчивает все дела, и её не хватает даже на злость, когда заслушивает сплетни деревенских про свою нежную волчицу. Бора спешит домой, почти отбивая ступни об твёрдую, замёрзшую землю, и наслаивается в мыслях одно за одним, каково сейчас, там, одной, солнечному вихрю тёмных волос и тонкого, медового тела, как она там, скуля и во сне мелко плачась, ждёт Бору, и безотчётно боится, что Бора никогда не вернётся. Но. Скоро придёт зима – и из дома ни шаг. Скоро придёт зима – и они проведут долгие месяцы рядом, греясь в объятиях, греясь об огонь старенького, ненадежного камина. Придёт зима, в которую Бора, впервые за десятки лет, будет не одна.        \        – Чт… Что здесь произошло?! Бора стоит вокруг кромешного хаоса и неприятного кружащего по дому запаха. Столы – завалены ошмётками чего-то зелёного да красного, по полу валяются скорлупы, плёнки, непонятные прозрачные липкие остатки неясно чего, и посреди всей грязи и разрухи, как будто под светом дневного солнца, заходящего из окна, стоит донельзя довольная волчица и вовсю улыбается. У Боры от шока почти начинает дёргаться глаз. – Я приготовила еды, – гордо заявляет Шиён и обводит пространство вокруг себя. Указывая на заляпанную печку, на разворошённые угли и дрова, выпавшие на пол, на подозрительно стоящую неподалёку кастрюлю, от которой, Бора уверена, и исходит неприятный, слишком горький и насыщенный запах. Бора прикрывает глаза и делает глубокий вздох. Выдыхает. Открывает глаза. Кладёт сумку на пол. – Шиён. – Это было сложно! Но я справилась. – Шиён, моя хорошая… – Я отыскала твою книгу рецептов… И почитала… А потом, оказалось, у нас всё в доме есть, поэтому решила сделать тебе подарок. И вот теперь Бора замечает на столе, вокруг сваленных в кучу очисток от картошки, лука, моркови – свои баночки с никак не пригодными для еды травами, свои зелья, засушенные лапки летучих мышей, несколько даже волос для приворота. Новый вздох – более глубокий и долгий. – Шиён. – Не уверена, правда, запах всегда должен быть таким?.. В рецепте написано, что со временем он станет приятнее. Вся одежда волчицы измазана во всём что только можно: и в зелёном, коричневом, жёлтом, в мокрых маслянистых пятнах. И её лицо грязное тоже. Бора устало трёт глаза пальцами. – Эм?.. Я сделала что-то не то? – Убирать всё будешь сама, – вся стойкость уходит на то, чтобы сдержаться и не отчитать гневно и громко волчицу за её кошмарную неуклюжесть и привычку творить глупости. Вид волчицы мрачнеет, ушки опускаются вниз, пушистый хвост более не виляет из стороны в сторону. Боре становится почти стыдно, но когда она вновь осматривает гостиную и кухню, что непростительно грязная, когда только недавно делали уборку (делала Бора одна, пока Шиён мешалась, игралась и ненароком проливала вёдра с водой), её захватывает искреннее недовольство, раздражение, и вся усталость сегодняшнего дня сваливается на плечи. – Я же просила тебя не лазить по моим вещам. – Но… Я хотела встретить тебя вкусной едой… И… Прости. Шиён опускает взгляд в пол, сцепляет руки на животе, сжимается, сожалеет, и вся безбожно невинная и искренняя. На неё не получается долго злиться. Бора подходит к ней, осторожно обходя каждое грязное на полу пятно и представляя, как она заставит волчицу оттирать тут всё, и, взяв дрожащие длинные ладони в свои, прижимает к губам, завидев по пальцам свежие порезы. – Ты перепутала записные книжки, – мягко говорит Бора, примирительно целуя её костяшки. – Если накормишь меня своим варевом – я, вероятно, умру. Шиён громко охает. Её лицо становится до одурения милым и встревоженным, глаза округляются, рот приоткрывается, и Бора не может сдержать тихого смеха. – Прости! Прости меня, Бора. Я… Я такая невнимательная. Я ещё начала переживать, когда в рецепте было написано про несколько капель крови, но… Готовка – это сложно, вот я и подумала, что… Ничего необычного. – Как ты умудрилась развести настолько много грязи? – Прости… – Меня не было три часа. – Прости, – хныкает волчица, – я всё уберу, правда-правда. А ты иди отдыхай, ладно? Хорошо? – А ты точно не сломаешь дом, пока я буду отдыхать? – Ну… Я постараюсь… – Дурная. Бора вновь целует её руку и утыкается щекой в ладонь. Неприятный запах кружит вокруг, но запах рук Шиён – намного сильнее, и забивает внутри всё, дозволяя дышать только этим. Волчица над ней задушено фырчит и пылко смотрит, около виновато, около облегчённо, и вся – трепетная, чуть зашуганная, вместе с тем до одурения своя и домашняя в огромной белой помятой футболке, измазанной непонятно чем. На ней даже нет штанов. Потому чёрный хвост маняще торчит из-под края длинной футболки, приподнимая, давая доступ к бёдрам и тому, что выше. – Ты злишься?.. – шёпотом спрашивает волчица. Она не пытается отобрать рук. В одном этом – всё доверие. – Злюсь. – Ты не выглядишь злой. – Я слишком устала, чтобы как-то это показывать. – М… А… Бора засматривается на её губы и когда Шиён в очередной раз облизывается, нервно, взволнованно, её зубы почему-то отдают синеватым оттенком. – Это что? – свободной рукой Бора тянется к губам волчицы, совершенно беззастенчиво забираясь пальцами в её рот. И Шиён – по новой привычке быть покорной ко всему, что от неё требуют – открывает рот, показывая Боре свои выпачканные в чём-то синем клыки. Большим пальцем Бора давит на верхний клык, и только спустя секунду к ней приходит осознание происходящего, из-за чего она тут же возбуждается. Её пальцы обжигает парное, жгучее дыхание. Бора полезла в рот опасной хищнице – и хищница, на самом деле ласковая волчица, послушно открыла рот, дозволив коснуться клыков, задевая ненароком пухлые губы. – Почему у тебя клыки все синие? – спрашивает она, едва сдержав дрожь в голосе. – Я ела голубику… – её речь смазанная и от каждого слова нижний клык глухо стукается об ноготь. – Где ты её вообще нашла? – За домом… – Ты опять выходила одна из дома? – Я искала мяту… – И нашла голубику? – Ну да… – Поздней осенью? – Да… – Сколько мне просить – чтобы ты не тащила всё подряд в рот? Прозвучало это совсем не так, как нужно было. Нечаянно – наверняка нечаянно, от непривычки, от волнения – горячий и бархатный язык волчицы влажно лизнул подушечку пальца. У Боры горят уши. Она суетливо отдёргивает ладонь, наблюдая, как следом смущается волчица, повторно лизнув, но уже свои губы. Между ними вновь безбожно горячее напряжение. – Я пойду посплю. А ты… Начни убирать, хорошо? Шиён не спешит кивать, не спешит отвечать, глядит тёмным взглядом на Бору, спускаясь на губы, смотрит красноречиво, очень понятно, и её этот самый взгляд – такой звериный, такой волчий, такой нетерпеливый и желающий – Бора выучила, видела достаточно, чтобы понимать, чего хочется волчице. Шиён хрипло, низко говорит: – Бора… Мурашки ползут вниз по позвоночнику. – Ты можешь меня поцеловать? – выпрашивает волчица. Могу. Хочу. Очень. – Сначала уберись. Нельзя оставлять это всё надолго. Потому что Бора знает – если сейчас, в таком настроении, Шиён позволить поцеловать, она не отпрянет, она прильнёт близко, начнёт выцеловывать до боли губы, показывая, насколько пристрастилась, после чего они непременно окажутся в спальне. – Ну, Бора, – жалобно хныкает она, надувшись. – Я жду тебя. Голос срывается на хрип. Возбуждённый, нетерпеливый. Бора сухо чмокает Шиён в скулу, пачкая губы в чём-то липком и сладком, и уверенно уходит в спальню, оставляя волчицу разбираться со всем хаосом, что она натворила.        \        Вымыв лицо в холодной воде, Бора, сжалившись, возвращается. Будто она способна оставить Шиён наедине с ужасающими последствиями, будто способна оставить без внимания её исполосованные царапинами пальцы, способна – позволить Шиён ощутить панику от непонимания, с чего начать эту злосчастную уборку. На кухне волчица встречает её неподдельным восторгом, и глаза её – блестят никак не влагой желания, а детским, наивным счастьем, таким пёстрым и ране-осеннем, и весь вихрь её спутанных чёрных волос кажется кошмарно близким и родным, такими правильным да нужным, словно Боре всегда нужно видеть её где-то посреди дома – который всего каких-то полгода назад был холоден и безлюден, не был домом вовсе. До заката они отмывают липкие кляксы с дощатого пола да со стола, да с печки, и Бора выносит то варево вместе с кастрюлей, выливая в выгребную яму, и оставляя кастрюлю там же. Шиён глядит с порога дома виноватым взглядом – и подходя, Бора мягко целует её в губы. Волчицу отмывать пришлось тоже долго: начисто густые волосы, от грязи медовую кожу, после заклеить пластырями пальцы. Она сидит в ванне уставшей, вымотанной, откидываясь на бортики и глядя на Бору снизу вверх до щемящего ощущения у сердца преданным, чем-то собачьим, чуть волчьим взглядом. После ванной Шиён красиво-влажная и кожа её – очень тёплая. Её губы на вкус немножко горькие от попавшей в поцелуй пены. И хватка её на ладони Боры очень крепкая и цепкая, такая боязливая, благодарная, что хвост не переставая мечется из стороны в сторону, задевая то дверной проём, то керосиновую лампу по пути до спальни. Комната вязнет в полумраке, жёлтый тусклый свет, запах чистоты, листьев. От тела волчицы чувствуется пар. Она ложится рядом, трепетно тычется горячим носом в рёбра, туда же шепча: – Моё солнце. Бора смеётся. – Поднимись ко мне. Через секунду на лицо падают чёрные завитки распущенных волос. Шиён забирается сверху, её лицо после ванны опухшее, губы припухлые и влажные, а ожидающий взгляд настолько очевиден, что тугой узел закручивается внизу живота, поселяя вместе с тем тепло в груди. Боре кружит осознание, что Шиён рядом. Она рядом всегда – утром, днём, вечером, ночью. Утром мятно целует, лениво, небрежно, ночью – глядит красным в глазах, дрожит от возбуждения, ждёт разрешения, ждёт того, чтобы ей позволили трогать длинными ладонями тело. И Бора, спокойно лежа под волчицей, чувствуя безопасность, укрытая ворохом её волос, укрытая её тонким телом, никак не может свыкнуться с правдой, насколько она, из-за этой девушки-зверя, кошмарно счастлива. Улыбка выступает на губах. Глаза влажнят никак невовремя появившиеся слёзы. – Шиён-а, – очень тихо говорит Бора, закидывая на чужую шею руки, – можешь поцеловать меня так, чтобы я смутилась? Просьба, мольба, никак не приказ, слова влажные, развязные, впервые для Боры настолько отчаянные, что у волчицы на мгновение – Бора то видит – спирает дыхание, подгибаются руки, вжимаются что в подушку подле головы. И волчица, эта принимающая любые просьбы за непреклонную истину волчица, покорно, послушно, податливо, доверчиво, какая вся всегда для Боры, наклоняется вниз, очень неспешно, медленно, дышит жарким рваным дыханием, и наклоняется, замирая у самых-самых губ. Чтобы. Чтобы, судорожно втянув носом воздух, лизнуть бархатным, очень влажным языком губы Боры, оставив блестеть слюну. От внезапности, от той самой покорности, Бора надрывно полустонет, и кружащая вокруг полутьма обостряет чувства до того болезненно, до того ярко, что прижавшиеся к её губам другие мягкие губы из груди вырывают второй стон, от которого острые клыки сцепляются на нижней губы, принося совсем не неприятное, принося – пряное, сладкое удовольствие. Шиён кусает, прикусывает, лижет, лижет, по неглубоким от клыков ранкам, забирается дразнящим языком в рот, вся суетливая, неосторожная, хаотичная, до того желанная. Бора – впервые – отдаёт полностью инициативу ей, становится ведомой, подстраиваясь под её дикий ритм. И Бора вправду смущается, Бора горит, ей безбожно жарко, и губ волчицы так много, так всё равно недостаточно, и её язык кажется безумно умелым во рту, и Бора хочет, хочет, бесстыдно, но смущаясь, хочет, чтоб те самые влажные ощущения были ниже, были приятнее, были глубже. Целовать Шиён – блаженство; но когда Шиён – целует её, целуя не только губы. Это. Это совсем другое. – Шиён, ты можешь… – в её рот задыхаясь хрипит Бора, – ниже. Прошу. Ты можешь- – Ниже?.. – голос волчицы проходит вибрацией; такой глубокий и бархатный, что сводит – без прикрас – с ума. – Да… Шиён скользит ладонью вниз по телу, чтобы узнать, где. Боре до удушливого жарко и хочется поскорее раздеться, снять ненужные тряпки, и задыхаться, гореть, сгорать – от горячей медовой кожи сверху. Плотно. Голое к голому. Обнажиться перед ней вовсю. – Здесь?.. – неуверенно выпрашивает она, вся такая невинная, но губы блестят слюной, когда Бора смотрит на её лицо, приоткрыв глаза, пересилив дымку в разуме. Пальцы волчицы – у живота. Боре кажется, она издевается. – Ещё ниже. Кончики пальцев трогают резинку широких штанов. И. Ещё ниже. Бора безотчетно для её рук раздвигает ноги, позволяя коснуться поверх одежды там, где пылает сильнее всего. – Тут? – Да, – слово из глотки выходит гортанным стоном. – Х-хорошо. – Но только языком. – Б-Бора- – Пожалуйста. – Тебе ведь не понравилось в прошлый раз… Бора давит на её затылок, прижав голову ближе, чтобы суметь дотянуться губами до ушка, приподнимаясь на кровати, и чтобы прошептать повторное: – Пожалуйста, Шиён. Шиён выскальзывает из захвата рук и спускается по телу вниз. С громким, протяжным охом Бора откидывается шумно на подушки, и сердце грохочет в груди, отдаётся в ушах, отдаётся между ног, и в горле сухо, пустынно сухо, и хочется влаги волчицы на губах, но та отдаляется, всё оказывается ниже, целуя каждый сантиметр. Шиён задирает её рубаху, чтобы покрыть поцелуями живот. Бора почти кладёт поверх её макушки ладонь, но замирает, не позволяет себе же коснуться, чтобы той не причинить дискомфорт. Сейчас, когда она в тумане, когда связь с настоящим потихоньку утрачивается из-за влияния сладких алых губ – Бора теряется в понимании, можно ли ей касаться чувствительных ушек, не переживая потом, что Шиён насильно терпела, продолжая делать всё, чтобы было хорошо только ей, Боре. Потому приходится хвататься за постель, сжимать в ладони простыни, нещадно кусая внутреннюю сторону щеки. Губы волчицы ещё не трогали так много под одеждой. Это слишком приятно. Поцелуй выше пупка, на рёбрах, мягкий укус, острые клыки оставляют полосы на нежной коже, резко вниз, к резинке штанов. Отросшие когти царапают низ живота. Шиён суетливо стаскивает одежду, тотчас прильнув к коленке, чтобы потереться щекой, носом, влажно поцеловать, лизнув прослеживающееся коленные чашечки. Бора часто и щедро громко стонет в полутьму спальни. И Шиён, точно так же часто, но уже тихо и скулежом, шепчет её, Боры, имя, пока преданно покрывает ноги касаниями своих жгучих огнём губ. Её спадающие вниз волосы щекочут бёдра. Её клыки – прикусывают внутреннюю сторону бедра, заставляя сильно вздрогнуть, почти подпрыгнув. Шиён будто знает, как – хочет Бора. Будто понимает, что все укусы, царапины когтей ей кошмарно нравятся, потому позволяет, потому даёт, безоговорочно подчиняясь. Понимает даже то, что Боре не за что хвататься. – Бора? – Шиён упирается подбородком в низ живота, запрокинув наверх голову. – М?.. – Т-ты ведь можешь… Можешь касаться моих ушей. – Точно? – Да. Я хочу этого. Дважды давать разрешение Боре не нужно. Она шустро находит непослушными ладонями путь к тёмной макушке, немедля зарываясь в волосы пальцами и задевая намеренно встревоженные дрожащие крупные волчьи уши, сминая, сжимая, держась за них, пока горячее дыхание влажнит бельё сильнее. Шиён сдавленно урчит, трётся щекой об внутреннюю сторону бедра, туда, куда только что кусала, и начинает осторожно стягивать с Боры бельё. И когда Бора чувствует, как мягкие губы целуют её там, она чересчур громко выстанывает шиёновым именем. Пальцы на ушках крепнут, пропускают меж себя пушистый мех. Влажный язык – скользит внутрь. Бора грязно ругается. Давит тёмную макушку к себе ближе. И в тот момент, когда под ладонями её волосы, когда меж пальцев ощущается мех, когда в руках она будто вся, когда по коже спешное, парное дыхание, когда губы целуют, мокро, медленно, правильно медленно, и когда язык трогает – не так, как раньше, неряшливо лижет, – а осторожно трогает внутри, Бора – от ощущений готова расплакаться, потому что их слишком много, они рвут, разрывают, вспыхивают пламенем, текут расплавленным золотом. То ощущение, когда волчица, когда Шиён, когда её Шиён, когда её волчица старательно делает восхитительные вещи между ног своим острым языком, никак не кусая и никак не царапая. Под веками вспыхивают ослепительно яркие звёзды. Бора выгибается едва не до хруста в спине, карябает ногтями кожу головы, что прямо сейчас зажата между её бёдер, и низко, надрывно, до стыдного пошло да громко стонет в задушенный воздух спальни, ощущая, как горят и болят лёгкие. Влажными губами волчица целует вновь ноги, поднимается выше, оставляя следы за собой по коже. Бора спешно и безуспешно пытается отдышаться. Грудь тяжело вздымается. Из рук – её ушек Бора не выпускает. Пушистый хвост, вместе с Шиён, подбирается всё выше, нечаянно скользнув по бедру, скользнув между бёдер, задевая. Бора вновь, но глуше и бессильные вздыхает полустоном. Волчица укладывается ей на плечо и смазано целует в подбородок, ластится, обнимается, трепетно цепляясь за остатки одежды на Боре, и щекочет своими волосами нос. – Тебе как? – робко выпрашивает она. – Ты… Очень… Быстро учишься. – Понравилось? Бора обнимает её, тычась сухими губами в макушку. – Понравилось. И я правда смутилась. Хорошая работа. На последнюю реплику Шиён обиженно фыркает, игриво кусая в шею. – А ты этому тоже практиковалась? – зачем-то спрашивает Бора, прекрасно понимая, что ответом будет нет. Волчица же никак не могла натренироваться делать это, верно. – Я… Много думала, как правильнее доставить тебе удовольствие. Ответ выбивает из лёгких воздух. Будто он там остался. – Боже… – сглотнув, Бора слабо улыбается, прикрывая глаза, чувствуя, как понемногу засыпает. – Я люблю тебя. – И-и я тебя. Эм, и, Бора. Ты правда… Очень вкусно пахнешь, так… Удивительно и непривычно. И ещё твой вк- – Тихо. Спи. Бора сильнее сжимает Шиён в объятиях, слыша, как она хрипло засмеялась, ещё раз поцеловав куда-то в шею.