Луна сегодня красивая

Первое, что думает Венти, подпирая подбородок ладонью и устраиваясь поудобнее на траве, застеленной его плащом: «Сегодня наступит конец света». Второе, что думает Венти, смирившись с тем, что сегодня наступит конец света: «Сяо очень милый». Но милым Сяо Барбатос считает всегда, что бы якша ни делал, поэтому это даже не особо считается, упоминаю, так, для кучи. — А потом нужно поставить в центр курильницу, — адепт сидит рядом с Венти, расслабленно облокотившись спиной о дерево и, внимание, болтает. Он болтает! Бард либо сходит с ума, либо спит, иначе никак это явление не объяснишь, — вокруг курильницы — лампы семизвездия, всё это можно достать в храме Бронзового воробья, — при упоминании бывшего товарища голос адепта заметно тускнеет, отчего Барбатос расстроено поджимает губы и ёжится, — потом всё это нужно украсить холодными цветами. Например, туманными, — кивает в сторону качающихся вдалеке парочки туманных цветков, мерцающих под сиянием луны, — следующий шаг — подношение благовоний. Для этого достаточно их просто воскурить, мысленно преклоняясь перед Властелином Камня. — А если я буду преклоняться тебе? — Венти кидает озорной взгляд в сторону нахмурившегося адепта — он складывает руки на груди, явно недовольный тем, что его перебили. Поэтому бард тут же поднимает руки в примиряющем жесте, — молчу-молчу, продолжай. — Дальше идёт медитация, — Сяо устало вздыхает, прежде чем продолжить, — она поможет избавиться от мыслей. — Разве это возможно? — смеётся Барбатос. — Вообще не думать. Я вот… — поворачивается корпусом к якше, нежно улыбаясь, — всегда о тебе думаю. Не верю, что медитация тут поможет. Венти, я думаю, тут вообще ничего не поможет. Сяо окидывает его задумчивым взглядом и качает головой: — Если выполнять упражнения правильно, то медитация помогает избавиться от мыслей. Тебе точно стоит попробовать, — недовольно фыркает под нос. — Не нравится, что я думаю о тебе? — хихикает бард, пихая Сяо локтем в бок, — а я вот, — угрюмо вздыхает, — был бы счастлив, если бы ты думал обо мне хоть иногда. — Зачем? — недоумевает. — Ну, это значило бы, что ты тоже по мне скучаешь, — грустно пожимает плечами Венти, наматывая на палец травинку. Смотреть на безразличное лицо якши не хватает духу. — Зачем мне думать о тебе, если ты и так всегда со мной? Барбатос удивлённо вскидывает голову, рассматривая напряжённое лицо Сяо — тот чувствует, что бард из-за чего-то печалится, но не понимает (как обычно) из-за чего. — То есть, если меня не будет с тобой, — начинает так осторожно, будто идёт по болоту, где каждый шаг пахнет смертью и трясиной и оступаться категорически запрещено, — то ты будешь думать обо мне? Адепт пожимает плечами: — Не знаю, — Барбатоса затягивает в трясину. Сделал неверный ход и снова получил в ответ насмешливое: «Мимо». С такими темпами все его корабли потонут. — Значит, проверим, — хмыкает, — ты обязательно должен думать обо мне, — заверяет, — это как медитация, поможет избавиться от негативных мыслей, потому что мой светлый образ обязательно их разгонит, — посылает нежно-озорную улыбку, которая разбивается о непробиваемую стену равнодушия. — У меня скорее голова начнёт болеть… — ворчит под нос Сяо, и бард звонко смеётся. Когда якша ему язвит… становится легче, потому что Барбатос понимает: адепт уже не относится к нему с ужасом вперемешку с уважением. Степень близости измеряется в количестве сарказма, который источает Сяо, и это звучит грустно, но хотя бы что-то. — Ну так, что дальше, — кажется, они отвлеклись… А Венти всё ещё не до конца насладился размеренным голосом Сяо. Им бы да песни петь, а не молчать в тряпочку (в случае якши скорее в масочку) — медитируем и…? Адепт хмурится, возвращаясь мыслями к их недавнему разговору: — Потом нужно громко и отчётливо распевать заклинание: «Деваякса, принеси трёх демонов». На этом всё, — замолкает, ожидая реакции Венти — точно знает, что она будет. И не ошибается: — Сяо, и ты действительно распевал? — смеётся. — Я хочу послушать! — наваливается на якшу, почти что с ногами на него залезает, с надеждой заглядывая в его равнодушное лицо. — Давай! Пропой! Сяо вымученно отклоняется в сторону, пытаясь отстраниться от напирающего архонта и старательно избегает его уговаривающе-аквамариновый взгляд. Только руки как-то непроизвольно ложатся на талию барда, поддерживая его, чтобы не упал. А стоило бы дать ему грохнуться. Может, от удара затылком об землю и разум бы прояснился. — Искусство адепта, — качает головой, прикрывая глаза, — результат тысячи трудов и исследований, — хмурится. — К их таинству нужно отнестись со всей серьёзностью, — осуждающе глядит на расслабленного барда — разомлел в почти что объятиях Сяо. — Ну так, — Барбатос недовольно закатывает глаза, — я и отношусь серьёзно, — смеётся, когда адепт смеряет его недоверчивым взглядом, — надо же прорепетировать перед началом ритуала. А то вдруг ошибёшься? — Если ошибиться, душа того, кто проводит ритуал, покинет его тело навеки, — якша пожимает плечами, — ты умрёшь, — щурит глаза, разглядывая загоревшегося энтузиазмом Венти, — даже не пытайся. — А я думал ты скажешь: «Тебе это не грозит, ты элементаль, у тебя нет души», — корчится, пародируя манеру речи Сяо. — Душа у тебя есть, — якша отворачивается от Венти, — если проведёшь этот ритуал, то лишишься её. — А ты будешь грустить, если я лишусь души? — Барбатос подбирается ближе, кладёт подбородок на плечо, хитро улыбаясь. Знает, что Сяо не будет. Но отказать себе в маленьком подразнивании не может. — Не понимаю, — вздыхает якша, — зачем тебе его проводить? — Как это зачем? — бард хмурится, осторожно обнимая Сяо со спины — тот не дёргается, не вырывается. И не наслаждается — тот простое и абсолютное, смиренное и пустое «ничего». — Тогда я буду приходить к тебе даже во сне. — Зачем тебе приходить ко мне во сне? — адепт внимательно рассматривает сцепленные в замок ладони барда на его груди и качает головой. Какой же он… непонятный. — Как это зачем? Чтобы тебе не снились кошмары. И чтобы одиноко не было, — ворчит на ухо Барбатос, и Сяо непроизвольно покрывается мурашками. Такое… странное ощущение. Приятное? Неприятное? Сяо пытается понять, но мысль почему-то всегда ускользает из пальцев, стоит только слегка коснуться её. Всему виной шумное дыхание барда прямо над ухом, это точно. — Мне не одиноко. — Конечно, не одиноко, — Венти даже не спорит. Безропотно соглашается. — Как тебе может быть одиноко, если я всегда с тобой? — Ты ходишь со мной, чтобы мне было не одиноко? — Сяо оборачивается, удивлённо вскидывая бровь, Венти захлёбывается воздухом, потому что… слишком близко. Очень близко. Их лица настолько рядом, что можно почувствовать дыхание якши. Только вот… последнего это совсем не смущает. Лишь Барбатос тут сходит с ума. — Нет, я хожу с тобой, потому что хочу быть с тобой, — медленно качает головой, — и мне будет грустно, если ты почувствуешь себя одиноким. Сяо молча всматривается в нежную улыбку барда, в стекающие по ключицам лазурные косички, в россыпь бледных-бледных веснушек на молочной коже — их почти не видно в темноте, но якша настолько запомнил всего Венти, что даже с закрытыми глазами может найти каждый поцелуй солнца, проследить кончиками пальцев линию изгиба губ, запутаться ими в растрёпанной чёлке. Сяо может только по одному переливу его волшебного голоса понять, какой искрой сейчас вспыхнули его глаза. Яркой изумрудной звездой над морской гладью в моменты радости, и голос колокольчиком разливается по ветру. Или мерно горящей, ни пылающей и не потухающей, и спокойствие морскими волнами набегает на песочный берег. Той тёмной, бездонной, совсем не искрой даже, взвесью, что расплывается по радужке — так он смотрит, например, сейчас, и голос хриплый, сиплый, глубокий до опьянения. Хоть Сяо и не понимает причин такой перемены, но замечает всё до поразительных мелочей: видит, как дрожат ресницы, отбрасывая тень на бледную кожу, как поджимаются влажные губы и быстро вздымается грудь, как нервно дёргается кадык — Барбатос судорожно сглатывает ком в горле. Якша видит всё. Хотелось бы ему понимать, а не просто видеть. — Так что, Сяо? — Венти склоняет голову вбок, и адепт недоумённо моргает, будто избавляясь от странного наваждения. — Будешь ли ты грустить, если я лишусь души? Сяо молча отодвигает от себя барда, отстраняется — Венти еле слышно разочарованно вздыхает — и думает. Размышляет. Прикрывает глаза, утопая в молчании растёкшимся слаймовой слизью между ним и Барбатосом. Такое же липкое и противное — бард сгорает от нетерпения и желания услышать заветное: «Да» — Сяо молча пытается понять себя, что обычно вообще не получается. Венти… если он потеряет душу… то он больше не будет приходить? И, получается, мешать не будет? Совсем? Сяо косится на смирно сидящего рядом Барбатоса — тот грустно перебирает струны лиры пальцами и что-то тихо напевает под нос, терпеливо ждёт, когда якша подумает. Венти, который слово «молчать» забывает каждый раз, когда видит адепта, молчит. Это… удивляет. Хотя Барбатос всегда молчит, когда это действительно нужно. Не шутит, когда не до шуток. Не раздражает, когда нужно сосредоточиться. Он… понимающий? Сяо недоумённо хмурится, рассматривая умиротворённые черты лица Венти. Прислушивается к себе, к ровному стуку сердца, к мыслям, заглушаемым бесконечным шёпотом, умоляющем о помощи. Если Венти не будет… И в голову лезут яркие картинки: Сяо карабкается на гору, а за ним упорно ползёт бард и неизменно корчится, ноет, ворчит и фыркает о том, как же сильно он устал, как устал же он, как устал он же, или Сяо пытается проткнуть слайма, а Барбатос нагло виснет на его руке, умоляя его не совершать ошибку, не лишать жизни столь безобидное существо, или спокойные вечера под деревом где-нибудь в Заоблачном пределе, пока якша сонно моргает, вслушиваясь в ласковые переливы нот и тихое бренчание лиры, чарующий голос Венти и его бесконечно нежные колыбельные. Если его не будет… то… Сяо просто будет ходить один? Просто будет быстро забираться на скалу, не слушая ничьё нытье? Просто будет молча смотреть на звёзды в одиночестве? Просто будет убивать всех без разбору? Просто будет… выполнять свой долг, не отвлекаясь? Почему-то от этих мыслей становится страшно. Так страшно, что по рукам бегут мурашки и сердце сжимает чья-то когтистая лапа — становится больно и неприятно, липко и… одиноко? Сяо не знает, но ему совершенно точно, абсолютно не нравится это чувство. Оно больнее кармы. Поэтому Сяо резко, неожиданно даже для себя, хватает Барбатоса за запястье и притягивает к себе, лицом к лицу, близко. Лира выпадает из мгновенно расслабившихся рук и, грустно тренькнув, укатывается в траву, а Венти удивлённо таращит глаза, рассматривая нахмуренного, немного растерянного и такого же немного напуганного якшу: — Сяо? — кладёт ладонь на плечо, заглядывая в солнечные глаза напротив — там в расплавленном золоте купаются луна, звёзды и небо, иссиня-чёрными красками плавающее в янтарной радужке. — Что случилось? — Если, — якша хмурится, ещё сильнее стискивая запястье Венти — тот бы зашипел от боли, если бы его так сильно не волновал такой встревоженный адепт напротив, — если захочешь провести ритуал, — так строго глядит на барда, что на секунду кажется, будто перед ним вовсе не якша сидит, а Моракс, — то позови меня. Не надо один. И аквамариновые глаза широко распахиваются. Венти глупо хватает воздух ртом и не знает, что сказать. Он… он же… он только что имел в виду, что не хочет, чтобы Барбатос умирал? Да? Он же это имел в виду? Пожалуйста, хоть бы это. — Не проводи его один, — повторяет Сяо, всё ещё ожидая ответа. — Венти? Ты меня слушаешь? — Да-да, — и бард отмирает, — слушаю, — в душе растекается какое-то глупое удовольствие. Такое удовольствие можно причислить к мазохистским удовольствиям, потому что то, что приходится переживать Барбатосу изо дня в день, не сравнится с теми короткими мгновениями радости, когда Сяо неосознанно показывает, как же он всё-таки дорожит этим глупым архонтом, — не буду, обещаю, — и от улыбки вот-вот треснет лицо, — только не переживай так. — Я не переживаю, — адепт успокаивается моментально, словно и не было этой секундной истерики, взрыва чувств и эмоций. Трещина на стене заросла и даже мхом успела покрыться. — Ага, — фыркает бард, — и запястье ты моё сломать вовсе не от нервов пытаешься? Сяо отдёргивает руку как будто обжёгся: — Прости, — выдыхает, — больно? — Не больнее, чем слышать от тебя, что у меня нет сердца, — бард отшучивается, и якша понимает — больно, но Венти об этом не скажет. Никогда не говорит. От этого вина душит и зудит глубоко в груди. — Прости, — повторяет, — я больше не буду, — как провинившийся ребёнок, только этому ребёнку будто и не стыдно вовсе, а он говорит это для отвода глаз, чтобы мама не ругалась. Только Венти не мама, и ещё он не ругается. А Сяо всё-таки стыдно, но для того, чтобы на его лице проявились какие-либо эмоции кроме злости и гнева, нужно, видимо, убить Моракса (или Венти, но это не точно). — Всё нормально, Сяо, — ласково треплет его по макушке, — я не хрустальный, — в последнем якша немного сомневается, потому что, если честно Барбатос выглядит как дорогая фарфоровая кукла, место которой только на витрине и с табличкой: «Руками не трогать. Очень хрупкое». Это вам не Сяо, которого даже метеоритом не расшибёшь — тут скорее метеорит об него расколется. У Венти вот уже всё сердце в сколах и пробоинах. Якша устало смотрит на довольно улыбающегося барда и думает, что когда-нибудь он сможет понять его. Прочитать, как строчки в книге, все его эмоции, каждую тень улыбки, каждую яркую искорку в его волшебных глазах. Когда-нибудь сможет. И тогда, возможно, отплатит ему за все старания барда сделать жизнь адепта чуточку краше. Барбатос ласково вглядывается в безжизненно-золотые глаза Сяо. В его устало поджатые губы и самый очаровательный на свете ромбик на лбу — в якше Венти восхищает абсолютно всё, начиная от всяких амулетов на его шее, которые звенят при каждом шаге адепта, будто он настоящая погремушка, продолжая таинственными узорами на его руках — их хотелось очертить по контуру пальцами, а лучше губами, но так Сяо вряд ли бы позволил, точнее он бы позволил, но вряд ли понял бы хоть что-то из этого жеста, поэтому Венти и сдерживался, заканчивая дурацкими шипами на его плече — о них можно спокойно убиться, и поэтому адепт каждый раз их снимает (Венти считает это своеобразной заботой, Сяо — мерой предосторожности), когда они садятся с бардом где-нибудь отдохнуть, после случая, когда Барбатос уснул и буквально свалился ему на плечо своей щекой, а потом ещё неделю ходил с пластырем. Вглядывается бард и в уставшие, посыпанные золотом глаза — они всегда сами по себе красивые, аж дух захватывает, но безжизненные, равнодушные настолько, что дышать трудно (хотя Венти рядом с Сяо всегда дышать трудно). И сейчас в них, в этих безразличных глазах так же безразлично плескается огромная луна, будто окаймлённая в золотую оправу. Барбатос думает, что ему всё равно. Неважно, что ответит Сяо. Неважно, когда ответит. Он дождётся. А пока ждёт… можно и: — Луна сегодня красивая, — слова слетают тихим шёпотом с губ, но Сяо их ловит, оттого и смотрит уже не на Венти — за него, туда, где на небосводе и правда высоко в небе висит луна, прокладывая по морю дорожку к горизонту. — Ты её даже не видишь, — вздыхает. — В твоих глаза она красивая, — пожимает плечами Барбатос, нежно улыбаясь. — Обычная, — безразлично фыркает в ответ Сяо.