Луна сегодня красивая

«Луна сегодня красивая.» «Хей, Сяо~, луна сегодня красивая.» «О архонты, луна сегодня такая красивая.» «Ты не представляешь, какая сегодня красивая луна.» Сяо уже сбился со счёту, сколько раз Венти сделал комплимент этой самой луне. Серьёзно, так со стороны посмотришь, и подумаешь: «Ну не влюбился ли он?». Но якша со стороны не смотрел, ни о чём не думал, только лишь плечами пожимал да бормотал в ответ что-то вроде: «Обычная, такая же как и всегда, ничего в ней особенного, луна как луна», — и так далее. Почему лицо Барбатоса при этом всегда немного грустнело, адепт не знал. А когда пытался думать, то приходил к выводу, что бард просто расстраивался из-за того, что Сяо не понимал всей красоты той невероятной луны на небосводе. Ну, а мы прекрасно знаем, что на самом деле Барбатос просто нашёл весёлый (и немного болезненный) способ признания в любви. И теперь признавался в любой ситуации. Сяо уснул у него на плече? Луна сегодня красивая! Сяо понёс его на спине, потому что Венти устал? Луна вдвойне красивее! Сяо невольно признал, что с бардом ему не скучно («Без тебя было бы тихо»)? О архонты, какая же прекрасная луна! Конечно же, было грустно, что якша ничего не понимал и просто молча моргал, глядя на небо, но это ничего. Барбатос готов прождать ещё хоть целую вечность, если в конце-концов Сяо всё же ответит на его чувства взаимностью. Почему Барбатос не рассматривал вариант просто сказать ему: «Я тебя люблю» — не понятно, надо бы спросить у самого барда. Но, я предполагаю, что всё крылось в самом обычном страхе, что его не поймут. Венти прям видел, как Сяо непонимающе моргает и тыкает себе в грудь пальцем: «Ты меня… что?». Да, поэтому луна красивая. Очень красивая, Барбатос понуро вышагивает вслед за безмолвным якшей и тихо напевает под нос песню о трагичной любви божества и адепта — сам написал, но Сяо всё равно ничего не понял. Моракс ржал до коликов в животе, когда услышал, но Венти не обиделся, нет. Потому что засунутый в бутылку от вина осьминог скорее считается местью, а не обидой. Луна красивая настолько, что глаза слепит — бард тоскливо смотрит, как Сяо безразлично протыкает слайма и представляет вместо него своё сердце. Красивая настолько, что пора бы уже перестать валять дурака и пытаться донести правду до якши метафорами. Потому что метафоры — это кирпичная стена между Венти и Сяо. И если Венти попытается эту стену перелезть (или, в крайнем случае, просто сломать), то Сяо просто безразлично посмотрит на неё, развернётся и уйдёт. Метафоры — это слаймы и хиличурлы, которых архонт жалеет, а якша безжалостно убивает. Метафоры — это вино, которое так сильно любит Барбатос и никогда не пробовал адепт. — Мда-а, — бард устало трясёт полупустой бутылкой с каким-то лиюэйским вином и очень скучает по саке — оно было покрепче. А одуванчиковое вино Дилюк снова не продал, какая досада. Однажды он точно украдёт вазу из его коридора и подарит её… не знаю, Кэйе, потому что Рагнвиндр очень ею дорожит, а рыцарю будет приятно посмотреть на то, чем так дорожит его любимый братец. Ну, а Венти будет приятно напакостить в отместку за непроданное вино. И вообще, перед глазами что-то мутно и непонятно. Неприятное опьянение, когда мыслями вроде ещё трезвый, но уже не совсем, и от этого голова тяжелеет да веки слипаются, тело не слушается, заплетык языкается. Надо бы пойти… куда-нибудь (желательно, где есть один хмурый адепт), потому что бард точно не планирует спать на постоялом дворе Ван Шу. Ещё создаст проблем и без того загруженному Сяо… — Сяо-Сяо, — упирается лбом в прохладную поверхность стола, остужая голову, — ну и почему ты такой…? — Какой? — аж подскакивает на месте, откидываясь на спинку стула — тот опасно покачивается и норовит опрокинуть барда на землю, чтобы он протрезвел окончательно, но якша вовремя придерживает и стул, и Венти на нём, и вообще спасает затылок Барбатоса от неприятно-болезненного приключения. — Сяо? — поворачивается, удивлённо вскинув брови. — Ты… что тут делаешь? — Живу, — только щурит глаза, осматривая полупустую бутылку на столе, — обычно живу, сейчас ты меня позвал. — Но я не зва… — осекается, удивлённо вытаращив глаза на якшу. Т-то есть… он пришёл просто услышав… то невнятное бормотание? «О архонты», — Барбатос удручённо стонет, стукаясь лбом о стол и почти стекает со стула на пол — нельзя быть таким… милым. Это противозаконно, он точно позовёт эту… как её.. Янь Фэй, чтобы она осудила Сяо. — Ты в порядке? — равнодушно интересуется якша. Бард даже пьяно хихикает под нос, потому что равнодушно интересоваться может только он, его неповторимый и самый любимый адепт. — Да-да, — мямлит в стол, — в полном, Сяо. Лучше не бывает, — поворачивает голову вбок, рассматривая якшу сквозь упавшую на глаза чёлку — тот меланхолично глядит вдаль и сжимает руками копьё — единственное, что выдаёт его напряжение. — Тогда почему звал? — янтарный взгляд, придирчивый и слегка взволнованный, проходится по всему Венти от головы до пят, сканируя на наличие телесных повреждений. Только вот… проблема в том, что повреждений этих нет. Они только внутренние, но вряд ли адепт разглядит израненное сердце и разорванную в клочья душу. — Ммм, — бард пьяно улыбается, отрывая свою голову от стола, — забыл. Сяо хочется его стукнуть. А потом отвести куда-нибудь, чтобы это чудо в шортах отоспалось. Но сначала, конечно же, стукнуть, да. И вообще, зачем адепт мог ему понадобиться, если он тут пьёт? Просто пьёт, на минуточку. Вряд ли Сяо можно назвать хорошим собутыльником. Да из него собутыльник, как из Ху Тао врач. Оба скорее убьют. — Ты куда? — вскидывает бровь, глядя, как Барбатос, слегка шатаясь, поднимается со стула и куда-то плывёт. — Скоро вернусь, — заверяет успокаивающей улыбкой и радостным блеском аквамариновых глаз — Сяо тяжело вздыхает и садится за столик. Ну и зачем он вообще тут сидит? Может… уйти? Нет, а вдруг Венти вспомнит, зачем ему понадобился Сяо. И вообще, его в таком состоянии лучше одного не оставлять — адепт смотрит, как бард ловит плечом косяк двери и болезненно морщится, хватаясь за ушибленное место — точно нельзя, а то убьётся. С каких пор его начала волновать жизнь Барбатоса, непонятно. Но волнует же, а раз волнует, то Сяо сделает всё, чтобы этот бард-бродяжка не пострадал. А причины… не важно какие причины… — Сяо? — знакомый голос, неприятным звоном отзывается в ушах — адепт слегка поворачивает голову, обречённо рассматривая Паймон, мельтешащую перед глазами. — Почему ты тут один… пьёшь? Люмин стоит чуть позади и непонимающе хмурится. А ещё чуть позади стоит самый отвратительный в Тейвате человек. «Вообще», — Сяо думает — «всё мерзкое, неприятное, мозолящее глаза можно называть один словом «Чайльд». Незачем придумывать название каждому отвратительному явлению в мире, пока есть «Чайльд»». А всё прекрасное можно называть «Венти»…» Так вот, Тарталья стоит за Люмин и улыбается. Почти смеётся, и уже за это адепт готов вспороть ему живот, потому что смеяться над Сяо без риска лишиться конечностей можно разве что Венти. Точно не Чайльду. — Сяо, — путешественница делает пару шагов ближе, и чудовище за её спиной тоже двигается, почти как страшное и неотвратимое цунами. Адепт хочет исчезнуть тут же, но мысль о том, что потом с этим чудовищем может столкнуться Венти, его немного отрезвляет и останавливает, — ты в порядке? — Да. — Многословно, — моментально реагирует лохматая рыжая шевелюра за спиной Люмин. — Хорошее вино, — стреляет своими глазами цвета маленького крио слайма — так и хочется копьём тыкнуть — в бутылку на столе и улыбается уголком губ, — не знал, что ты, — строгий взгляд путешественницы вынуждает его закашляться от страха, — вы пьёте такое. — Я не пью. — Что-то Паймон не поняла, — фея покачивается из стороны в сторону, озадаченно почёсывая голову, — а чьё это тогда? — Не моё, — голосом Сяо можно проложить ледяную дорожку по морю от Ли Юэ до Инадзумы (и никакой Кэйа не нужен!!!), — друга, — упирается взглядом в стол, почему-то чувствуя нарастающее смущение. Друга?! Какого к чёрту друга?! Как он вообще посмел назвать архонта другом?! Люмин радостно улыбается — видимо, ей как раз пришлась по душе новость о том, что у якши есть друзья. Ах, слышал бы его Венти… — Ты тоже попробуй, — советует, — туда добавляют миндаль, вдруг тебе понравится? Сяо недоверчиво косится на бутылку, на путешественницу. Потом качает головой и складывает руки на груди: — Нельзя. — Но почему?! — если бы у Паймон была бы кнопка выключения звука, якша давно бы её вырубил. Помнится, когда-то давно он мечтал о такой же для Барбатоса. А сейчас… без его болтовни даже как-то непривычно. — Потому что… я слишком ма- Нет, такое он Люмин точно не скажет. Хиличурл бы побрал этого барда, из-за него чуть не ляпнул такую глупость. А что сказать: «Венти не хочет, чтобы я пробовал алкоголь?» Тоже странно, они вообще с ума сойдут от шока. — Не хочу, — фыркает под нос. И вообще, куда запропастился Венти? Якша поднимает голову, растерянно озираясь по сторонам — нет никого, чью макушку бы прикрывал очаровательный зелёный берет. Потому что очаровательный зелёный берет притаился у входа, за стенкой, и остервенело кусал губы, подгоняя обрывки слов с помощью ветра. А сердце грохотало в груди — такого даже на рок концертах Син Янь не было. Казалось, оно может даже перестучать крики Аждахи. «Друг», — перед глазами всё кружится и вертится: «Он назвал меня другом?!?». Даже непонятно, радоваться ему или плакать. С одной стороны, ну… раньше он вообще его никак не называл. А с другой… Какой к хиличурлу друг? «И вообще», — Венти тихо хихикает под нос, — «он только что чуть не сказал вслух, что слишком маленький, чтобы пить вино?» Да только за эту фразу Барбатос готов прямо сейчас его поцеловать. Прямо при всех. И тут же умереть, потому что вряд ли Сяо позволит ему жить после такой пакости. Маленький, о архонты, этот якша запомнил, так ещё и чуть не выдал эту шутливую фразу Люмин! У Венти перед глазами мушки и сердечки, а в животе бабочки устроили вечеринку. — Ты чего тут сидишь? — поднимает голову, пьяно рассматривая… Сяо? Сяо, который выглядит устало, злобно и настороженно. — Тебе плохо? — Барбатос глупо моргает, думая, что ему либо мерещится, либо он уже умер, иначе никак не объяснишь, что адепт присаживается на колени и упорно тянет архонта, пьяного, на минуточку, архонта на себя. — Тебя долго не было, так что я пошёл тебя искать, — Сяо совсем чуть-чуть нервничает из-за многозначительно-восхищённого молчания барда и пытается оправдаться. Его оправдания делают только хуже, потому Венти готов заплакать от счастья. Вместо этого он позволяет поднять себя на руки, как прекрасную принцессу (Фишль обзавидовалась бы), хотя, в его случае, скорее пьяную, но всё же… — Просто признай, — ладонью по щеке, ласково и нежно-нежно, — что тебе очень захотелось потаскать меня на руках, да? — Мечтал об этом всю жизнь, — равнодушно бормочет под нос Сяо, стойко игнорируя такие плохо скрываемые поползновения Венти в сторону его сердца. — Тц, не дёргайся, — сжимает крепче, потому что архонт, да-да, это архонт, хиличурл его побери, не пятилетний ребёнок с заоблачным перчиком в жопе, представляете? Хотя, с такими темпами, у Венти в жопе не то что заоблачный перчик, у него копьё будет. Нефритовое такое, коршуновское. Так вот, архонт хихикает на ухо сдерживающему неистовый гнев якше и пытается лишить его остатков самообладания путём растягивания щёк Сяо в разные стороны. — А то что? — склоняет голову к плечу и улыбается как Чеширский кот, радостно мерцая глазами. Там, на самом дне, изумрудными искрами вспыхивает озорство, перемешиваясь с лазуритовой нежностью, лаской — это немного смущает и вгоняет в ступор. — Неужели бросишь меня, Сяо? Вот так поёшь ему песни, следишь, чтобы он спал, ел, отдыхал, а потом получаешь в ответ равнодушие и презрение… О горе мне, горе, я самый несчастный бард на свете! — театрально закатывает глаза, свешивая руку вниз, и весь обмякает, стараясь не хихикать, когда адепт возмущённо кряхтит, пытаясь удержать Венти и не потерять равновесие. — Я даже ничего не успел ответить, — негодованию Сяо нет предела. — А тебе и не нужно, — смеётся Барбатос, хватаясь рукой за шею якши, чтобы обоим было удобнее, — мне твои глаза всё сказали. — Не знал, что они умеют разговаривать, — фыркает, возмущённо отворачивая голову вбок — мутный, но всё такой же хитрый взгляд Барбатоса отвлекает и вообще злит. Какого хиличурла Сяо тут с ним возится? — Твои глаза всегда говорят за тебя, — пускается в долгие объяснения, упираясь виском в плечо адепта и тяжело вздыхая, — о том, как тебе всё равно. Что тебе безразлично. Как равнодушен, например, ко мне. А… ещё как сильно ты зол. Насколько ты в ярости или бешенстве, да, — пожимает плечами, — они у тебя, знаешь ли, более многословные. — Ну вот и разговаривай с ними, — ворчит, раскрывая дверь пинком ноги. Барбатос хихикает, качая головой, и болтает ногами в воздухе: — Да как я могу, Сяо? Тогда тебе придётся постоянно смотреть на меня. Как же ты своих любимых слаймов убивать будешь? Сяо бросает его на кровать. На мгновение в душе даже разливается тёплое и приятное злорадство, когда он видит зажмурившегося Венти и слышит его испуганный писк, а потом глухой удар тела об мягкую кровать и недовольное оханье. — Жестоко, — трёт ушибленный локоть, — как же жестоко, Сяо. И вот так ты относишься к своему другу? — выглядывает заинтересованно и подначивающе из-за вороха подушек и одеял. Выражение лица Сяо остаётся неизменным. Только руки в кулаки сжимаются, и сердце ухает куда-то к ногам. «Неужели», — адепт бросает нечитаемый взгляд на расслабленно растёкшегося по кровати барда, — «он слышал?» Да как? Нет, точно нет. Просто паранойя. — Ты пьян, — подходит к кровати, складывая руки на груди, и упрямо пытается просверлить в Венти дырку, — спи, — тот счастливо смеётся, ветром по комнате разливает свою радость. Такой… свободный, спокойный, Сяо не понимает, почему он вообще всё ещё тут, в Ли Юэ, а не в своём Мондштадте? Там ведь и вино гораздо вкуснее, и друзья его, собутыльники, не такие равнодушные и молчаливые… Там ведь… его дом, да? Почему тогда он валяется тут, разбрасывая косички по белоснежной простыни и отравляя ветер своим еле уловимым запахом сесилий? Почему он так на него смотрит? Почему иногда кажется, что Барбатос хочет затискать якшу, как мама своего маленького ребёнка? Почему он вообще себя так ведёт? Почему он архонт? Почему Сяо вообще это волнует, в конце концов? Нет, он просто сейчас развернётся — адепт медленно усаживается рядом, на край кровати — выйдет из комнаты — склоняется ниже, упираясь ладонью в матрас — и пойдёт выполнять свой долг — пилит Барбатоса устало-любопытным взглядом: — Не понимаю, — вздыхает, — почему? — Что почему? — Барбатос моментально садится прямо, складывая ноги по-турецки (ещё бы, тут Сяо вопросами сыплет, такое не каждый день случается). — Ты ведёшь себя так, — хмурится, стискивая пальцами простынь. — Как? — бард вопросительно вскидывает бровь. — Как человек. В груди сердце пропускает удар. Барбатос сглатывает ком в горле и не знает, что ответить. — Ты же архонт, — продолжает Сяо, — а ходишь со мной, помогаешь, хотя не обязан. Пьёшь и играешь на лире, притворяешься бардом. Это же… неправильно. Почему ты со мной? Не понимаю. Тебе что-то от меня нужно? — опускает глаза, устало поджимая губы. Венти сначала краснеет — в голове просто крутятся ответы на вопрос адепта. Действительно, что ему нужно от Сяо, а? Если он сейчас начнёт перечислять, то якша скорее всего либо убьёт барда, либо умрёт сам. От смущения. Поэтому Барбатос ничего не говорит — тянет руки, обхватывает ладонями лицо якши и наклоняет ближе к себе. Сяо удивлённо распахивает глаза, а потом жмурится — Венти трётся лбом об его макушку и довольно улыбается, будто ему только что вина налили, ластится как кошка к своему котёнку, и кончики пальцев сводит от нахлынувшей нежности. Хочется её выплеснуть, утопить в ней адепта, чтобы он раз и навсегда понял, осознал, почему же Барбатос всё ещё с ним спустя столько-то лет. — Когда-нибудь поймёшь, — отстраняется, и Сяо почти слепнет от сверкнувшей яркой улыбки на его губах, — а пока ты пытаешься понять, — лёгкий щелбан в ромбик на лбу, — я посплю, — адепт даже возмутиться не успевает — Венти мигом отворачивается, укутывается в одеяло и притворяется если не спящим, то точно мёртвым. Якша сверлит его уставшим взглядом и, правда, думает над тем, чтобы просто прибить его, пока он спит. Потому что так нельзя. Это нечестно. И почему сердце так странно дрогнуло?

***

Венти не любит утро по одной простой причине — надо открывать глаза. Это ужасно! И вообще, те, кто придумали, что спать нужно ночью, а бодрствовать днём — настоящие изверги, потому что просыпаться утром и каждый раз сжигать свои глаза под палящим солнцем, будут любить только сумасшедшие. Барбатос сумасшедшим себя не считает, оттого продолжает безрезультатно пытаться нагнать на себя сон, чтобы понежиться в кровати ещё пару часиков. У Сяо, видимо, совсем другие планы: — Венти, — машет рукой перед лицом барда, проверяя, жив ли ли он вообще, — ты проснулся? Ну ладно, если его зовёт якша, то он готов потерпеть даже яркие лучи солнца. Нет, он, в принципе, на всё готов, но вряд ли сам Сяо будет в восторге, если узнает об этом (да как это возможно? Чем я, якша, заслужил такую любовь..? И драматично-непонимающее моргание в стену). Барбатос неохотно разлепляет глаза и тут же жмурится от яркого, режущего солнечного света — адепт послушно ждёт, когда Венти соберётся с мыслями, накряхтится, наворчится, протрёт лицо ладошками, повздыхает и наконец-то переведёт свой сонно-аквамариновый взгляд на Сяо: — Сколько я спал? — морщится, разминая плечи — отлежал себе всё, что только мог, казалось, перейди он сейчас в божественную форму, то и крылья будут неприятно ныть. — Всю ночь, — Сяо поднимается с кровати, — и пол дня, — и кидает на Барбатоса осуждающий взгляд. — А почему ты меня не разбудил? — также сонно — переспал так, что теперь хочется разве что вина и полежать ещё, только уже на травке с якшей в обнимку (но этого ему хочется всегда) — и невнятно бормочет Венти, с трудом соскребая себя с простыни. — Потому что ты спал, — бард мутно смотрит на невозмутимого якшу — в его янтарных глазах так и читается: «Ты глупый? Как я могу разбудить тебя, если ты спал?» — Ну да, логично, — закатывает глаза, — как же я не догадался, — складывает руки на груди, удручённо вздохнув. — А ты небось уже всех слаймов в округе разогнал, да? Адепт медленно моргает, глядя на Барбатоса, как на самое глупое создание в Тейвате. — Нет. Венти недоумённо хмурится: — Почему? — Ты спал, — обречённо поясняет Сяо. Хотя на пояснение это, если честно, мало похоже, но адепт искренне верит в то, что Барбатос его поймет. Барбатос его не понимает: — И что? — Ты всегда говорил не ходить без тебя, — вздыхает — ну вот, снова надо открывать рот, складывать слова в предложения… и почему Венти такой непонятливый? — Ты спал. Я не мог уйти и оставить тебя. Барбатос открывает рот от удивления, замирая на месте: — Что…? — вырывается такое, полное надежды и радости. — Но ты же мог спокойно уйти и без меня… Сяо смотрит на него с искренним желанием прикончить на месте. — Но ты спал. Хорошо — Венти счастливо смеётся — видимо, для якши это слишком весомый аргумент. Настолько весомый, что он даже готов отложить работу ненадолго. — Ладно-ладно, — примиряюще гладит ладонью плечо Сяо, — пошли, у тебя, наверное, уже руки чешутся от желания убить кого-то, судя по твоему взгляду, — а в груди аж щекотно от радости. Неужели Сяо… переживает? Пожалуйста, пусть будет так! Венти не станет спрашивать, чтобы не расстраиваться. Якша за ним не идёт — замирает, оставаясь позади и сверлит недоверчивым взглядом. — Чего? — Барбатос недоумённо оборачивается. — Тебе плохо после вина? — прямо в лоб, чтобы бард опешил от удивления. — Так… — осторожно шагает к якше — копьё в его руках опасно поблёскивает в лучах солнца, проникающих в комнату сквозь полупрозрачные занавески, и Венти не особо хочет проверять, насколько оно острое, — скажи-ка, мой милый якша, как ты пришёл к такому грустному выводу? — Обычно ты сначала тащишь меня на террасу, — адепт щурит глаза, крепко стискивая рукоять Нефритового коршуна ладонью, — поесть. Венти недолго молчит, недоверчиво рассматривая Сяо. Если кто-то из них и заболел, то это точно якша. — Ты хочешь миндальный тофу? — ищет в его словах скрытый смысл, потому что сам адепт никогда напрямую не скажет о своих желаниях. — Нет, — и смотрит, главное, так честно, что даже ответить нечего. — Ты устал? — предполагает. — Нет. — Ты разорвал свой контракт с Мораксом? — с такой надеждой, что даже полузавядшие цветы в горшке на подоконнике встрепенулись и ожили. — Нет, — Сяо хмурится — Венти расстроенно вздыхает, — к чему эти вопросы? — Я пытаюсь понять, почему ты хочешь пойти на террасу, — пожимает плечами бард, — обычно тебя невозможно заставить пойти куда-то, где не будет слаймов и хиличурлов, — хихикает, когда адепт недовольно закатывает глаза. — Я не хочу, — качает головой. — Тогда в чём дело? — Ты хочешь, — Барбатос удивлённо вскидывает бровь — якша мнётся, — обычно. Венти смотрит мутно и непонимающе ровно десять секунд. Потом складывает слова в предложения заново (он просто сонный), анализирует совсем недолго, пару секунд, удивлённо моргает, удивлённо стукает сердцем и- — Ты… — забывает как дышать. Барбатос, наверное, даже имя своё забывает, настолько он ошеломлён, ошарашен, рад и вообще, Сяо, за что? Так и до инфаркта недалеко. И ничего, что сердца, как такового, у Венти нет, — из-за меня? — и даже пальцем себе в грудь тыкает, вопросительно поднимая брови. Адепт думает, что у Венти похмелье. Иначе никак нельзя объяснить то, что он так сильно тормозит. — Да, — и кивает для убедительности. Бард слегка отшатывается назад, запинается о кровать и почти падает назад — Сяо думает, что если оставить Венти одного больше, чем на сутки, то он точно расшибётся в лепешку, запнувшись о камешек и слетев со скалы, потому что забудет раскрыть планер (или свои крылья). Все эти мысли вихрем проносятся в его голове, пока он просто молча хватает Барбатоса за локоть и помогает восстановить равновесие. — Ну всё, — тот нервно смеётся, — смотри, у меня уже ноги при виде тебя подгибаются, — качает головой, судорожно цепляясь ладонью за плечо якши. Его глаза — жидкое солнце, горячее, сжигающее. Венти плавится и сгорает, не понимая, за что Селестия наградила его возможностью влюбляться. Нет, любить. Любить до головокружения и дурацкой сухости во рту. До кристальных бабочек в животе, которые больно царапают внутренности крыльями, потому что Сяо своими словами только так и делает. Изредка дарует лёгкое наслаждение или беспощадно ранит, уничтожая любую надежду. Разве вообще можно любить настолько сильно? Любой, кто не знает, что творится в душе Венти, сказал бы, что нет. Барбатос бы возразил и в качестве доказательства попросил бы Сяо показать всем протестующим своё сердце — потому что в груди давно пусто, бард отдал его уже так давно, что сам и не помнит, сколько точно. Как же… сильно — Венти грустно улыбается, Сяо непонимающе хмурится — он его любит. — Луна сегодня, — прикрывает глаза, устало выдыхая, — красивая. Адепт привычно оборачивается, бросая взгляд на небо. И замирает. А за окном его скромно обставленной комнаты сверкает на небосводе яркое-яркое солнце…