Луна сегодня красивая

Первое, что хочет сделать Сяо — спросить у Венти. Но спросить у Венти — значит стерпеть его восторги и восхищённые вздохи и выдохи наравне с хитрой улыбкой, потому что не каждый день сам Охотник на демонов приходит к нему с вопросами. Не то чтобы якше не хочется это слушать… просто… просто Сяо кажется, что об этом лучше спросить у кого-нибудь другого, но точно не у Барбатоса. Да хоть у говорящей мяты. Только не у Венти, потому что мало ли какой бред он начнёт нести (чтобы отмазаться, чует Сяо, чует, что что-то тут нечисто). Благо, на этот случай у якши есть великий и неповторимый (потому что мало кто сможет также долго и нудно болтать обо всякой ерунде или воздыхать по вину из османтуса) Моракс. «Моракс — только свистни, и он начнёт нудеть», — сказал однажды Венти, и Сяо его не убил только потому, что не расслышал эту фразу (или сделал вид, что не расслышал). И Моракс, к которому обречённо плетётся якша как только Барбатос отлучается по каким-то своим бардовским делам — пить вино или петь песни, не важно, главное, что Сяо наконец-то может утолить своё любопытство, встречает адепта с толикой удивления и вечно каменным спокойствием, безмятежно потягивая чай из фарфоровой чашки. — Что-то случилось? — удивительно, но даже Властелин камня не лишён любопытства. А то так со стороны посмотришь, и кажется, что Сяо своим лицом я-не-испытываю-эмоций пошёл как раз-таки в Моракса. И тяжёлое прошлое тут вовсе не при чём. Якша вытягивает руки по швам и думает, что ещё есть время соврать (какой кошмар!!) и уйти по-хорошему. Вдруг это всё ерунда, а Венти просто случайно солнце с луной перепутал (ну, с кем не бывает, правда же?). — Что значит, — хмурит брови, сжимая ладони в кулаки — это от смущения, потому что всезнающий взгляд Моракса такой пронизывающий, что даже самый болтливый и бесстыдный человек почувствует себя не в своей тарелке, — «луна сегодня красивая»? Чжун Ли, надо отдать ему должное, не смеётся, не удивляется, он вообще ничего не показывает своим мраморным лицом. Разве что делает его ещё более умным, пока медленно ставит чашку на стол. — Мой юный адепт, — то, что адепт уже давно не юный (камон, называть юным Сяо, которому больше тысячи лет как-то абсурдно, тем более абсурдно слышать это от Чжун Ли, который выглядит не шибко-то старше) Сяо не говорит, просто стоит и слушает. И готовится, — «красивым» называют то, что приносит эстетическое удовольствие. Кто-то находит красивым цветы, кто-то живопись, красивым может быть стихотворение или песня, человек, одежда, пейзаж, — именно к этому и готовится — лекции. Моракс ещё и воздух в грудь набирает, перед тем как вывалить на Сяо кучу ненужной информации (ненужной, потому что всё это он уже слышал от Венти, только в более упрощённом и понятном самому якше виде). — Если тебе нравится слушать или видеть, то это можно назвать красивым, — ещё и так монотонно, о архонты, если бы Моракс был преподавателем в университете, то я бы на его парах спала (или бы просто не приходила бы), — когда человек называет луну «красивой», он, вероятно, хочет, чтобы ты тоже обратил на неё внимание. Однако, не стоит путать красо- — А если он назвал луну красивой днём? — Сяо даже позволяет себе перебить (!) самого Властелина Камня, и ему даже не стыдно (любопытство и нетерпение берёт верх). Чжун Ли совсем не злится (ну ладно, один-то разок можно и простить), только лишь замолкает, удивлённый, и задумывается на пару секунд — секунд, которые для Сяо длятся как две вечности, помноженные на два, сопровождаемые гулкими ударами сердца и предчувствием какой-то засады. Такой засады, что сосёт под ложечкой и в горле пересыхает. Словно Моракс сейчас, как самый искусный фокусник, изящно снимет с ранее пустой коробки чёрную ткань и достанет оттуда белоснежного кролика. А потом этот кролик неожиданно вырвется из его рук и вгрызётся якше в горло (как обладатель кролика заявляю — они могут). — Тогда, полагаю, — Чжун Ли прикладывает ладонь к губам, тщетно пытаясь спрятать улыбку, — Венти просто признался тебе в любви. Кролик не просто вгрызается в горло, он к хиличурлам перегрызает сонную артерию, и якша валится мёртвым грузом на землю. — Что? — недоумённо моргает. Это что ещё за приколы? — В Инадзуме фраза «луна сегодня красивая» означает «я тебя люблю», — заботливо поясняет Чжун Ли, с нескрываемым любопытством наблюдая, как меняется цвет лица якши с каждым сказанным Мораксом словом. — Если чувства взаимные, то принято отвечать: «Такая, что умереть можно», — сначала белый как мел, теперь красный цвет медленно, но верно окрашивает щёки, скулы, даже кончики ушей, — в противном случае говорят, что она обычная, — теперь снова белый как полотно, ещё и пошатывается, кажется, от шока. — Признание… в любви? — сбитый с толку настолько, что даже слова выходят наружу каким-то сдавленным шёпотом, Сяо отступает на пару шагов назад, словно Моракс не добродушно отвечает на его вопросы, а угрожает уложить спать и освободить от обязанностей адепта. — Что? — «за бред» — не договаривает, воздуха не хватает даже, чтобы просто дышать. — Сяо, — Чжун Ли улыбается уголками губ, а Сяо съёживается весь под его пронзительно-любопытным взглядом, — любовь — это… Правда, все следующие слова проходят мимо якши, разве что жужжат так же, как и надоедливые мухи над ухом, от которых обычно отмахиваются.

***

Утёс Звездолова нравится Венти по нескольким причинам. Первая — тут просто невероятные виды. По вечерам барду нравится наблюдать, как солнце медленно кренится за горизонт, скромно прикрываясь пушистыми облаками, как госпожа Аяка веером. Нравится рассматривать кружевные сплетения на лазурном небе, пытаясь среди них отыскать что-то знакомое, близкое сердцу, что-то, что напомнило бы о якше, заставило бы подскочить на ноги и помчаться туда, где сердце всегда ноет и коленки подгибаются. Нравится рассматривать в ночной мгле яркие звёзды, мечтая однажды снять одну с неба и подарить Сяо — тот обязательно бы фыркнул недовольно, но подарок бы принял. А Венти и этого вполне достаточно. Будь на то воля Барбатоса, он бы вовсе поселился на Утёсе Звездолова, чтобы всегда ловить звёзды, вдыхать нежный аромат сесилий и вздыхать от неразделённой любви, любуясь тонущем в море солнцем. Вторая — это утёс. И, на крайний случай, с него всегда можно случайно упасть. Не то чтобы Венти уже так делал, но порой задумывался, что, в принципе… можно и полетать. От падения он всё равно вряд ли умрёт, но зато хоть голову проветрит, а то уж слишком она засорилась всякими грязными мыслишками. Третья — сесилии. Сесилии — это боль, слёзы и негодование Венти. Сесилии — это вечное напоминание о его односторонних чувствах. Правда, барду глубоко плевать, оттого он и усаживается привычно, по-турецки, на землю и зажимает кончиками пальцев стебель, безжалостно вырывает его и подносит к лицу. Прикрывает глаза, вдыхая приятный и знакомый аромат — так для него пахнут разбившееся сердце и несбыточные мечты. Нежно оглаживает бархатные лепестки, которые даже не подозревают, какая жестокая участь их ожидает — Барбатос очень любит гадать на цветах. Было в этом что-то таинственное, волнующее, загадочное — будет ли это долгожданное «любит» или сухое «не любит»? Впрочем, жаль, что у сесилий всегда было шесть лепесточков, а Венти всегда начинал гадать с взволнованного «любит». Так и сейчас. — Любит. Любит? Сяо замирает на месте, крепко стискивая копьё в ладони, крио слайм недоумённо посматривает на якшу снизу вверх и даже нетерпеливо подпрыгивает на месте, словно подгоняя: «Ну же, давай, убей меня». Венти его любит? Что за бред вообще? Мысли сжирают его самого изнутри. Венти его любит… Его! Любит же? Конечно любит, адепт пытался отрицать это всеми силами, но… но как можно отрицать что-то настолько очевидное? Что-то, что Барбатос особо и не скрывал — Сяо корит себя за свою же глупость и невнимательность ко всем неровным вздохам и нежным взглядам архонта. Это же, наверное, очень больно, да? Он его любит… Венти его любит. Из всех тварей, живущих в Тейвате, именно Сяо смог заполучить благословение анемо архонта и его любовь. Разве это не бред? Почему вообще так сложилось? Почему он? Почему с ним? Разве такое возможно? Разве столь прогнившее, грязное существо, как Сяо, заслуживает этого? Разве он заслуживает Венти? Нет, это невозможно. Всю свою жизнь он был чьим-то орудием и рядом с Барбатосом предпочитал видеть себя лишь в качестве какой-то лёгкой поддержки и защиты там, где этого требовала ситуация. Он даже и не думал ни о какой любви. А Венти его любит — якша спотыкается о корень песчаного дерева так же, как и о собственные мысли, и едва не падает лицом в землю. Венти не просто его любит — он ждёт взаимности, да? Сяо кусает губы и хмурится, тыкая копьём наугад — он любит Венти? Любит ли? — Не любит. Конечно же нет, это неправильно… Руки Сяо по локоть в крови: в людской крови, в крови демонов, в крови монстров. Его руки — ржавая клетка для Венти, он не имеет права касаться его этими руками. О архонты… да он даже думать о нем не имеет права. Не имеет никакого права думать так о боге, о том, кто спас его жизнь, его никчёмную, ничего не стоящую жизнь. Всё, что может чувствовать Сяо — якша злобно рычит, падая остриём копья на крутящихся геовишапов — это уважение. Уважение — это всё, что чувствует якша. Ни каплей больше. Он просто… уважает его, не любит, нет. Уважает за невероятную стойкость, силу, за стремление барда помочь каждому, за его нежную улыбку, которая способна разогнать тучи на небе и осветить даже такую мрачную душу якши. Уважает настолько, что готов жизнью пожертвовать ради него, ради того, чтобы отплатить ему за спасение. Уважает, не любит. — Любит. Но почему сейчас, осознав всё ранее произошедшее и поняв скрытый смысл фразы, которая уже как паразит засела внутри Сяо, он чувствует какой-то непонятный трепет внутри? Почему его сердце так сильно бьётся? Почему хочется найти Венти, крепко обнять его, возможно, извиниться и ни за что не отпускать больше? Просто уважение? Смешно — якша фыркает себе под нос, неловко шатаясь, уворачиваясь от стрел хиличурлов. Но почему же тогда эти мысли сами лезут в голову? Почему сейчас, в момент осознания, Сяо вдруг стало страшно его потерять? Он любит его? Он дорог ему? Даже если так, что это изменит? Сяо — чудовище, его задача — убивать таких же как он монстров. Что он может дать богу свободы? Что может предложить взамен на его любовь? Сломанные крылья и горсточку пропитавшей его самого кармы? Нет, у него нет ничего, чем он мог бы заслужить любовь Барбатоса… Неужели этот бард настолько дурак, чтобы испытывать столь прекрасное чувство к столь грязному Сяо? Нет… Венти он… он… самое светлое и прекрасное, что есть в жизни Сяо, одна его улыбка способна заглушить всю боль внутри адепта и подарить то самое чувство спокойствия. И уважение… какое к хиличурлу это уважение? Разве будет сердце так сладко и непривычно ёкать, стоит барду ласково коснуться щеки рукой? Будет ли одиночество грызть душу теми ночами, когда Барбатос остаётся в своём свободном Мондштадте? Будет ли улыбка рваться на лицо, когда этот несносный архонт снова выкинет глупость и засмеётся беспечно и смущённо, словно оправдываясь? Будет ли? Уважение ли это? Венти ходит за ним по пятам — Венти его любит. Но разве — якша поражённо застывает на месте, недоумённо оглядываясь по сторонам — адепт не делает то же самое? Не спешит к нему, стоит его имени ласковым шёпотом сорваться с губ барда? Не думает невольно о Барбатосе, стоит увидеть эту треклятую луну? Не помогает ему во всем, лишь бы Венти было комфортно, лишь бы он не уходил? Разве это простое уважение? Разве это не любовь? — Не любит. Да не может быть — якша трясёт головой, досадно щурясь. Нет, никакая это не любовь. Ни за что, нет. Он банально не имеет права — по коже ползут мурашки от одной мысли, что Сяо мог бы… посягнуть на сердце архонта. Якша просто… просто привязан к нему, как к Мораксу, да. Моракса же он не любит? Нет, конечно. Моракс подарил ему свободу. Моракс его вырастил. Моракс — Сяо остервенело протыкает прыгающих под ногами слаймов — дал ему смысл жизни. И Венти… Венти тоже ему дорог, он тоже всецело поклоняется ему… как божеству. Как тому, кто смог развеять его отравленные порчей дни и наполнить их весельем и спокойствием. А Сяо… Сяо просто хочет отплатить ему тем же. Показать, что он благодарен, вот. Это просто благодарность, да. Благодарность и уважение, никакая не любовь. — Любит. Голова кругом идёт от мыслей — а в них один лишь Венти. Его глупые улыбки и радостный смех, его глаза цвета моря, в котором плещется лазурное небо, косички, такие же своенравные и свободные, как и их хозяин. Венти, как зараза, заползает в мысли, отравляет их, заставляет сомневаться, волноваться — Сяо роняет копьё на землю и застывает на месте, забывшись. Да как вообще… он смеет думать об этом? Как может сравнивать Барбатоса и Моракса? Нет-нет-нет, это чувство — якша недоумённо хмурится, стискивая сердце ладонью, будто это помогло бы ему понять — не такое же, нет. Только Моракса он может слушаться беспрекословно, даже если его приказы могут навредить самому Властелину камня. Моракса он никогда не поднимает на руки, чтобы донести до кровати… Мораксу он никогда не будет язвить. И никогда не будет думать о нём — Властелин камня не вызывал трепета в сердце и дрожи в руках, он был как что-то само собой разумеющееся, что всегда будет и никогда не пострадает. Так что, Сяо даже волноваться о нём не нужно. Венти же — адепт всё же поднимает копьё с земли и продолжает бездумно брести куда-то вдаль — заставлял волноваться. Переживать. Прислушиваться. Размышлять. Иногда его хотелось привязать к стулу, чтобы не дёргался и не рисковал жизнью. Почему ему вообще хотелось уберечь Венти? Да разве стал бы он так язвить барду, уважай Сяо его так же, как и Моракса? Позволил бы себе грубо хватать за его запястья и затаскивать на скалы за шкирку? Якша задумчиво рассматривает луну на небосводе. И думает, что она красивая. Очень красивая. И Венти красивый. Такой красивый, что его хочется спрятать ото всех в ладошках и никому не показывать. Только ему Сяо может позволить такие небрежные касания, только ему может позволить смеяться над собой, подшучивать. Только о нём он заботится. Не так, как о всех жителях Ли Юэ, истребляя всех, кто заразился кармой, а как только о барде, и потому что хочется. Потому что сердце требует. Это и есть любовь? Ну вот опять… с мыслями о Венти приходит трепет. Почему же он раньше этого не замечал? Неужели Сяо правда любит его? Это невозможно, нет, он не понимает это чувство… но оно определённо есть. И очень сильное, раз смогло выбить всегда спокойного адепта из колеи — Сяо даже не слышит угрожающего рычания за спиной, продолжая бездумно шагать вперёд. Любовь… может, якша и не понимает это чувство настолько, насколько его понимает Венти. Но ради него он… разберётся. А сейчас — Сяо поднимает изнеможённый взгляд на сверкающую на небе луну — надо найти Венти. Найти и сказать всё, что накопилось. Может, нагрубить, съязвить. Совсем чуть-чуть обидеть — бард поймёт, ведь якша иначе и не умеет. Но зато рассказать, показать свои чувства. Не важно где, не важно как, Сяо необходимо почувствовать его рядом, почувствовать его запах, эти сесилии с нотками вина и яблок, ему необходимо услышать этот нелепый смех. Ему необходим Венти. Ему необходимо отплатить за всю ту боль, что испытал бард, пока Сяо был безнадёжно глуп, слеп и… влюблён… Рычание за спиной оглушает ровно в тот момент, когда мысли внезапно иссякают, испаряются, упорядоченные. Сяо успевает лишь развернуться.

***

— Это что ещё такое? — бард пялится на сердцевину сесилии — голую, обнажённую и беззащитную, без нежных лепестков, как и сердце Венти, замирающее каждый раз, когда он просто смотрит в глаза якши. — Моя хорошая, — улыбается горько, нежно, — куда делся твой шестой лепесток? Барбатос бы даже назвал это судьбой, будь у него настроение получше. Но в судьбу он не особо верил, а судьба не верила в него, поэтому, видимо, и не давала шансов. Никогда. Почему-то сейчас, когда язык онемел на заключительном «любит», сердце не ёкнуло от радости, а лишь ухнуло куда-то вниз, болезненно стукнувшись о рёбра. А во рту застыл горький привкус недоброго предчувствия. — Кошмар, меня уже даже цветы пытаются утешать, — ворчит, поднимаясь на ноги — раскрывает ладонь, пуская по ветру собранные лепестки, те самые, что только что должны были подарить надежду, а на деле лишь подарили липкое волнение и безбрежную грусть. Они — лепестки — кружатся в вихре, поднимаясь высоко-высоко, к огромной, молочной луне на небе — сейчас она тоже была красивой, но не такой, какой всегда бывает при якше — и мчатся вперёд, вдаль. Венти тревожно вглядывается, угадывая направление ветра, что взволнованно нашёптывает ему на ухо всякие ужасы. Хмурится, досадливо кусая губы — там, вдалеке, куда унеслись, кружащиеся в вихре лепестки сесилий, мерцают огни огромного города, что Венти ненавидит всей душой. Города, что стал удавкой на шее одного очень упрямого якши. Упрямого якши, которого до безумия любит один упрямый бард. И этот самый упрямый бард, повинуясь своей бьющей тревогу интуиции, бежит туда, в город контрактов, чтобы снова подарить Сяо глоток свежего воздуха.