под откос

Александр хлопнул входной дверью, как бы говоря о своем возвращении, хоть и старался сделать это как можно тише. Он недовольно поморщился, вслушиваясь в тишину. Аня либо спит, либо ушла на работу. Ему хоть и в радость ее компания, но сейчас он старался не попадаться девушке на глаза. Знает ведь, что по шее получит знатно, несмотря на все уважение к его персоне. Потому сейчас и шел очень аккуратно, стараясь выяснить, где же она находиться. Обнаружена она была спящей на матрасе около буржуйки, крепко прижимая к себе какую-то кремовую рубашку. Видимо, того неизвестного кавалера, потому как ей рубашка была бы не по размеру. Саша присел на второй пустующий матрас рядом, поправляя девушке одеяло почти до подбородка. Решение перенести спальное место поближе к буржуйке было принято относительно недавно, когда уснуть стало сложно из-за холода, что пробирался под одежду своими ловкими руками, крепко окутывая. А тут хоть и немного, но было теплее. Ведра, наполненные водой, стояли рядом, и Саша зачерпнул немного в ковшик, ставя его на буржуйку, закидывая в нее очередную, и очевидно последнюю, порцию импровизированных дров. Он устало вздохнул, обреченно смотря на оконную раму. Пока она стояла на месте, но скоро ее будет ждать то же, что и двери. А за окном все продолжало мести и мести. Снега было много, очень много. Выходить на улицу желания не было совсем, хоть и приходилось. И вид идущих людей, чья кожа была словно белее самого снежного покрова, запомниться Александру на век вперед. Он вообще имел хорошую память. А на такие события, которые забыть невозможно, она была отменной. Взять хоть 1812. Михаила в тот день он не забудет никогда. Саша вспомнил про письмо, лежащее на его столе. Он поднялся также аккуратно, как и садился, дабы Анна продолжала дальше спать, пока могла себе такое позволить. На входе в свою комнату его едва пополам не сложило. В голову словно молотком ударило и он метнулся к окну, осматривая те здания, что были ему видны. Его дом окружали полу-разрушенные, когда-то точно такие же, как и его собственный, дома. Или то, что от них осталось. От этого где-то в области груди все сжималось и становилось до такой степени тошно и злость накрывала, что рвать отросшие волосы хотелось и швыряться всем, что под руку попадалось. Да вот только сил совсем не было на это. Конверт в руках казался непривычно большим и увесистым. Руки дрожали от волнения куда больше, чем когда он разворачивал письмо от Химки и Мурино. Потому что письмо было из Москвы. От Москвы. И он искренне надеялся, то там не привычные требования в новом отчете. То, что было когда-то до Революции. До этого Миши Московского. «Саша! Ты не представляешь себе, насколько я зол сейчас и насколько я зол был в тот самый день, когда опасения перестал ими быть. Я зол на Берлин, я зол на Хельсинки, зол на тебя, что ты такой упрямый и не уехал, как тебе было рекомендовано. Зол на себя, что не смог отговорить. На этот век уже выпало столько всего ужасного, боюсь представить, что нас ждет дальше. Но ты очень сильный, слышишь меня? Ты непременно выдержишь все до конца, я в этом уверен. Ты писал что-то о том, как я оскорбил твою сожительницу. К собственному удивлению, я этого совсем не помню. Я вообще не помню никакую Анну, буду честен. Приношу свои извинение перед ней, раз такое действительно было. И перед тобой тоже я глубочайше извиняюсь. По твоим словам, натворил я многое, но ничего, совершенно ничего, вспомнить из этого не могу. Наверное, слишком сильно уработался, оттого и позабыл. Извинения-то я хоть и приношу, но ты можешь и не прощать, имеешь на это полное право. Я не представляю, что испытываешь сейчас ты. Я помню, как мы с Петром обнаружили твою чувствительную связь к городу и как ты радовался этой новости. У медали всегда две стороны, я и тогда об этом говорил. Ладно, не буду нравоучать, немаленький ведь уже. Побольше отдыхай, с твоими головными болями вовсе некстати работать столько, сколько работаешь ты. Старайся всегда быть в тепле. Да, совет очень глупый, но ведь полезный. Я обещаю, клянусь тебе, что скоро все закончится. Мы еще утрем нос Германии, покажем на что мы способным. И ни за что не сдадимся. Возможно, меня и убьют за эти слова, если я сам этого не сделаю, но в тебе течет императорская кровь, ты — Романов, и не смеешь сдаваться, слышишь? Петров град не может исчезнуть из-за выпендрежника, что захотел покорить себе весь мир. Но если я так единожды сказал, ты все еще Невский по документам. Держись.

С любовью

твой М., М.М.Ю.»

Тело покрылось мурашками. Романов? Ох, как давно его так не называли. Тем более Миша. Пускай эта фамилия прозвучала не в такой обстановке, как он хотел, но его хоть кто-то назвал Романовым. Так много времени прошло с тех самых времен, когда она звучала с почетом, а не с отвращением. И как хорошо на секунду стало. Словно перенесся во времени обратно. Саша прижал письмо к себе, как будто чувствовал на нем до сих пор тепло чужих рук. Но оно было таким же холодным, как и все в этом городе. Чувствуя, как начало клонить в сон, Невский зевнул и присел рядом со столом, откидывая голову назад. Он прикрыл глаза, вспоминая, как хорошо было, когда отец его брал с собой на прогулки и трепал по голове, ероша вьющиеся волосы. Как хорошо было, когда он с Костей по полю бегал, когда в театр с ним ходил. Когда Михаил Юрьевич хвалил его, что было огромной редкостью и радостью. И так хорошо ему было сейчас, впервые за полгода от начала войны. И надежда с новой силой зажглась в груди, грела изнутри. — Александр Петрович! — Позвала его Анна испуганным голосом. Он нехотя разлепил глаза, сквозь пелену дремы смотря на полное беспокойства лицо девушки. — Не спите на полу! И не пугайте меня так больше, Господи-Боже, — Она вдруг прикрыла кончиками пальц губы, с которых слетели запретные слова. А потом опомнилась, что сейчас их кто и слышит, так это старая соседка с внучкой своей. — Вставайте! — Она протянула свою ладонь ему, помогая подняться. — А я разве заснул? — Руку он принял и прильнул после к краю стола. Запустил руку в волосы, оттягивая корни. — Прости. Ты давно проснулась? — Он осмотрел ее. Волосы взлохмачены, одежда мятая. Скорее всего недавно. — Вы тут будете или пойдете куда-то? — Вместо ответа, спросила она. Она в таком привычном жесте сложила руки за спиной, что Саша невольно улыбнулся. — Я воды хотел попить, даже греться поставил. Согрелось ли? — Он задумчиво уставился в потолок, переводя взгляд на окно. Снег продолжал идти, кутая город в свое покрывало. — В чем смысл в стихах писать «снежное покрывало» если оно не греет? — Бурчал Татищев, когда вместе с Костей они приехали навестить Александра в столицу. — А Вы, Юрий, читать стихи умеете? — Смеялся Саша, вытаскивая руки из карманов пальто. — А Вы, Юрий, читать умеете? — Присоединился Уралов, начиная смеяться вместе с другом. — Ой, да пошли вы, — Запуская комки снега и в Костю и в Сашу, произнес Юра. — Да наверное, сколько Вы тут просидели, — Она хмыкнула. — Пойдёмте, Александр. — Она вдруг растерялась, понимая, что назвала его просто по имени. — Можно ли так Вас звать? — Конечно можно, Анечка, — Рассмеялся Романов Невский.