под откос

Двадцать четвертое января. Ленинградцы встретили этот день с благоговением. Они с трепетом держали кусочек хлеба, который был ненамного, но больше того, которого им выдавали до этого. — Это все же не конец, — Тихо пробормотала старенькая бабушка, что была почти прозрачной, закутавшись в теплый платок, стоя в бесконечной очереди. Саша, стоявший в той же очереди, почувствовал как мурашки прошлись вдоль позвонков, от слов женщины. Его ленинградцы думали, что это конец? Что все делалось ими зря? — Разумеется не конец, — Пробормотал мужчина с сигарой в руках, выпуская едкий дым в противоположную сторону от собеседницы. — Красная армия разобьет врага, в этом быть неуверенным значит быть неуверенным в своей стране. Мы же ежедневно делаем оружие на фронт. Мы не подведем их, а они нас, — Мужчина хмыкнул, вновь затягиваясь. После этих слов Саша выдохнул. Он даже не заметил, как задержал дыхание. Он не смел сомневаться в силе духа своего народа. Не смел и никогда не будет. В руках Александра было две карточки — его и Анны. Аня совсем плоха, заходится в кашле почти каждые полчаса, встает с кровати через раз и передвигается по квартире опираясь рукой о стену. В жилах стыла кровь, а на глаза набегали слезы от такого зрелища. Хотя она говорила, что это в порядке вещей и скоро ей полегчает. Самой ужас как плохо, а за Сашкой все равно следит, заслышав звук взрыва моментально поворачивается к нему, хватает за ладони и поглаживает их в успокаивающем жесте. Невский не мог видеть как когда-то неугомонная Аня буквально с каждым днем слабеет и даже не задумывается о своем состоянии. Ее не волнует свое самочувствие, ее больше волнует сосед по квартире. И он уже не мог понять, какое желание было сильнее: увидеть здоровую Аню или наконец почувствовать умиротворение и запах свободы. — Я вернулся, — Почти шепотом произнес Александр, не раздеваясь проходя в дом. В комнате сидела Аня на дранном матрасе, грея руки о железную кружку, которая была нагрета за счет буржуйки. Она вяло растянула губы в полуулыбку. Волосы были спутаны и грязными, но в глазах был еще тот огонь задорства и надежды, хоть и очень слабый. Саша улыбнулся в ответ, подошел и уселся на ее матрас. Он достал два кусочка хлеба из кармана. — Держи, — Она послушно взяла свой, на что Саша нахмурил брови. — Нет, оба тебе. — Александр Петрович, мы ведь это с Вами обсуждали, — Анна устало вздохнула, надламывая корочку у хлеба. — Вам тоже надо есть. Вы тоже человек, у Вас есть такая потребность в еде, как и у Всех. — Аня, я город, помни об этом. Я не умру от голода, сколько бы не голодал, — Невский положил свою ладонь на ее макушку, гладя волосы. — Но Вы будете страдать, как и сам город. Вы этого не показываете, но видно, как Вам больно от каждого взрыва, от каждой смерти. Вы человек, Александр Петрович. Очень глупый, но человек. -Да, Анечка, очень глупый. Но спасти дорогого мне человека я все же должен, — Улыбнулся Невский. — Не скучай. Саша поднялся, положив хлеб, если его можно так назвать, потому как его состав заставлял желать лучшего, на ее ногу, спрятанную под одеялом. Он взял ведра и пробурчал, что пошел за водой. Снег на улице усилился, заставляя щурить глаза от порывов ветра и острых снежинок, что врезались в лицо с большой силой, будто хотели оставить на нем царапины. Он боялся поднимать взгляд на дорогу, уперев его в свои старые, потертые ботинки, потому что знал, что увидит людей, замертво упавших под белый покров. Или тех, кто на санках везет своих родственников, друзей на кладбище. Еще в начале декабря ко всем подходили, выражая свои соболезнования. Сейчас это было чем-то обычным, всем было плевать. Это тоже очень пугало Сашу. На Неве было хорошо. Там дули ветра, шел снег, да. Но люди там были еще живы, потому что мертвым не нужна вода. Саше даже захотелось рассмеяться от подобной мысли, но воздержался. Он молча подошел к проруби, опускаясь острыми коленями на лед. Он уже не боится, что сдерет их. Он привык к саднящим коленям, ладоням, локтям. Он аккуратно зачерпнул воду, чтобы не разлить на себя, иначе замерзнет еще больше и отогреться не сможет в ближайшие десять лет. «А теперь надо дойти до дома» — Подумал он, хватаясь снова за ручки ведер, переступая по льду неторопливыми маленькими шажками. Походка была немного шатающейся, и казалось, что Александр наклоняется вместе с дуновением ветра, который будто пытался сдуть его. Вот поскользнуться и упасть будет больно. Так еще и ледяную воду на себя разлить. Потому и стоит идти аккуратнее. В моменты, когда становилось совсем невмоготу он вспоминал теплые объятия Михаила, которые ему дарили в 19 веке. Как Костя ему блины пек и учил же этому. Как «учил» Челябинск ходить в театр. Как Лешку Романова на руки поднимал и кружил по его спальне. Как с Аней лет пять назад книги читали вместе. Тогда Саша вспоминал, ради чего стоит бороться. Дома Аня снова спала. Александр поставил ведра около буржуйки, которая давно выгорела, а Аня видимо забыла подложить импровизированное горючее, коснувшись своей рукой плеча девушки. Та даже не шелохнулась. — Ань, я воды принес, просыпайся, — Позвал он ее, закладывая недавно сломанные части от его стола. — Аня? — Невский приподнял ее, укладывая себе на грудь, беря ее за руки, растирая в попытке согреть. Беспокойство стало нарастать с большей силой. — Ну не смешно ведь, Анюта, — Саша нервно передернул плечами. Ее руки безвольно упали, стоило ему их отпустить. — Аня, скажи, что ты шутишь, — Голос приобретал истеричные нотки, а в глазах читалось отчаяние. Он приложил дрожащие пальцы к ее шее, пытаясь найти пульс. — Пожалуйста, скажи что-нибудь, Анечка, — Он крепко прижал ее к себе, гладя по волосам, как делал это обычно. — Анечка… — Взгляд устремился в пасть буржуйки, что поедала уродливые куски когда-то красивого стола. Он чувствовал будто сейчас горит не дерево, а он сам. Его душа. Двадцать четвертое января сорок второго года. Все радовались увеличению хлебного пайка. Александр Невский рыдал в своей квартире, прижимая холодное тело девушки к себе. Он остался один.