Лучшее, что может дать цветок

*** …Ночь была холодной, черной и беззвездной. Тихой, но наполненной звуками – полусонным стрекотом цикад в шелестящей траве, ленивым плеском речной воды у пологого берега, недовольным шуршанием мокрого песка под лапами особо упрямой ночной птицы, сухим и ломким треском веток в шепчущем пламени маленького костерка. Сдавленными всхлипами… Она исчезала, как только остывал запах – терпко-сладкий аромат крыжовника и сирени. Знакомый, родной, близкий, въевшийся в память, проникший под кожу, впитавшийся в кровь, ставший частью его самого, приносящий блаженство, причиняющий боль, дарящий и забирающий, пленительный и покорный… Ее аромат. Опьянил, увлек, стер все, кроме чистого счастья быть рядом – ночью, неожиданно, быстро, желанно… еще вчера он был уверен, что не простит, но, боги, разве это возможно… Ближе к рассвету запах ненадолго исчез… но скорее всего, Геральту это просто показалось или приснилось. Потому что, когда ведьмак открыл глаза, она была рядом – лежала, повернувшись набок, смотрела на него, легко водила пальцем по виску, перебирая пряди. - Йен… - Привет, - шепнула она. – Горазд ты спать. - Подустал малость. Йеннифер выгнула филигранную бровь, усмехнулась, безошибочно ловя подтекст, затем посерьезнела: - Как бы ни прельщала перспектива проверить правдивость сего утверждения, так сказать, практическим путем, но у нас есть и другое занятие, не менее важное. Он вспомнил – впрочем, особо и не забывал. Кивнул, сбросил одеяло, поднялся на ноги и потянулся за сваленной на полу одеждой. По шороху за спиной определил, что Йеннифер тоже соскользнула с кровати, по шелковистому шелесту – облачилась в свой вчерашний наряд, черное платье с золотой вышивкой. - Иди к братьям. Кто знает, когда еще увидитесь. - Тактична, как всегда, - невесело усмехнулся Геральт, признавая, тем не менее, правоту слов чародейки. Оставаться в Каэр-Морхене с Цириллой – все равно что оставить беспомощного ягненка на растерзание жадным до крови хищникам, не поставив на них капкана. Крепость и без того пострадала, лишившись едва ли не половины защитников. Отдельные точечные удары старые стены, может быть, еще и выдержат, но совместную атаку нескольких сил – вряд ли. Объединяться для общей цели могут не только союзники… Поэтому уезжать надо быстро. Бежать, каким бы неприятным ни было осознание необходимости этого. Пока им известно только одно – Львенок из Цинтры почему-то сразу и вдруг стал нужен очень многим, от могущественных чародеев до всевластных королей, но точной причины этого ни Геральт, ни Йеннифер, ни сама Цири не знали. Дикая Охота назвала княжну Дочерью Хаоса, Потомком Старшей Крови. Трисс Меригольд, как обмолвился Весемир, утверждала, что Цирилла однажды погубит всех… Однако все это не меняло одного. Цири все еще была ребенком. Растерянной девочкой, вырванной из привычной среды роскоши и комфорта, брошенной в эпицентр пламени и чудом сумевшей уцелеть. Выжить. Сбежать. Стать сильнее. И все равно – остаться ребенком, в руках которого оказалась поразительной мощи Сила, способная как на великие благодеяния, так и на невообразимое зло. Не зная контроля, не умея управлять, Цирилла была опасной – и одновременно уязвимой для мира, желающего использовать ее в своих целях. Может быть, благородных. Может быть, нечистых. Неважно – мир, имевший свои виды на Дитя Старшей Крови или просто на наследницу Цинтрийского трона, намеревался лишить девочку права поступать с собственной судьбой так, как желала она сама. За Геральта и Йеннифер когда-то выбрали другие. Будущего ведьмака оставила мать. Будущую чародейку продали за гроши. Каждый их последующий поступок был лишь следствием того, что однажды решили за них. Иллюзией свободы. Ведьмаки убивают монстров. Чародеи восседают рядом с правителями, руководя чужими судьбами. Ни те, ни другие не оставят мир, возлежа на удобной постели, окруженные друзьями и родными – не для них такое будущее. Но у Цириллы еще был выбор. И чтобы его не утратить, необходимо было точно узнать, кто – и что – она такое. Каэр-Морхен ответов дать не мог. Школа чародеек в Аретузе – возможно, но они уже решили, что с контролем Хаоса девочке поможет Йеннифер. Храм Мелитэле, может быть, и пролил бы толику света, однако после атаки Огненного чародея Геральт не хотел туда возвращаться. Опасно – для Нэннеке и ее послушниц, и уж точно небезопасно для Цириллы. Что-то мог бы, наверное, прояснить Мышовур – тогда, после Венчания, он весьма настойчиво убеждал Геральта со всей серьезностью отнестись к Праву Неожиданности. Возможно, знал больше, чем говорил… Но Мышовур мертв. Убит, по словам Цири, «жутким нечеловеком», в описании которого ведьмак, после нескольких расспросов, узнал представителя расы векслингов – допплеров, как те сами себя называли. Подумал еще – странно, ведь векслинги обычно неагрессивные, мимикрируют лишь для самозащиты и выживания… видимо, Цирилле встретилось исключение, да к тому же явно действующее по чьему-то приказу. Убило Мышовура, приняло его облик и едва не погубило девочку… Да, Мышовур помочь не мог. А вот его собратья-друиды… …Фырканье за спиной отвлекло Геральта от размышлений. - Я тебе не поэт, чтобы иносказаниями выражаться. Лучше собери поесть в дорогу на первое время, да захвати эликсиры – кто знает, что и когда может пригодиться. Если уходить, то сейчас, если прощаться – то не затягивая. Ведьмак вздохнул – крыть было нечем. - А Цири? - Сама разбужу. Шелестя платьем, Йеннифер обошла его, развернулась и обняла за шею, притянув к себе для поцелуя. Касаясь ее губ и вдыхая аромат смоляных локонов, ведьмак уловил новые, неизвестные ранее нотки в переплетениях терпкой сладости – полынь, соль и теплый хлеб. Это не был запах чародейки – он был чужим, мимолетным, лишь едва ее задевшим, успокаивающим и тревожным одновременно, слишком слабым, чтобы остаться надолго, но достаточно четким, чтобы не выветриться сразу. Мысль о том, что чародейка провела эту ночь не только с ним, Геральт отмел сразу. Стычка с Волет-Мейр тоже едва ли могла стать причиной – сладко-терпкая ясность не изменилась ни тогда, когда Йеннифер утратила связь с Хаосом, ни тогда, когда вновь обрела ее… …И все же ненавязчивый аромат казался знакомым. Может, задержись чародейка в его объятиях дольше, Геральт и вспомнил бы что-то, но Йеннифер отстранилась, быстрыми легкими движениями ладоней придала измятой и испачканной одежде ведьмака относительно приемлемый вид и кивнула в сторону двери: - Иди. Мы с Цири присоединимся к вам позже. Он послушался. В зале почти ничего не напоминало о вчерашней страшной схватке – разломанные столы сколочены заново, все так же грубо, но крепко, опрокинутые факельные стойки вновь заняли свои места вдоль стен, крупные обломки вынесены к мосту, более мелкие гнездились у дверей в ожидании своей очереди. Кровавая река, впитавшись в камень, полностью не исчезла, конечно, но была теперь гораздо светлее и на взгляд постороннего, наверное, могла бы просто показаться причудливым бурым узором на полу. Вот только людей, собравшихся за столами, было меньше, чем прошлым вечером, на Древе прибавилось серебра, а в некоторых комнатах отныне навсегда поселятся пустота и холод. Они почтили погибших той же ночью, отнеся тела в пещеру и разлив по кружкам крепкую горечь – за каждого поименно и за всех братьев, коротко и просто, без лишних слов. Разошлись, кто-то – отдыхать, кто-то – залечивать раны, и если в одной или нескольких комнатах к горечи прибавилась и соль, то это было негласным правом каждого – пережить и умолчать об этом. И больше никогда не упоминать. Не о самих братьях, нет – их имена и истории их деяний всегда были и будут частью жизни Каэр-Морхена, как память и назидание. Но – память о том, как жили Волки, а не о том, что оборвало их Путь. Рано или поздно погибшие оживут – в голосах братьев и наставников, в мерцающем звоне россыпи серебра на Древе, в порывах ветра, что стучат в дверь подобно заблудшему путнику, в голосе вьюги, поющей свои печальные песни в развалинах башен. А потом – когда-нибудь, может быть, всего раз в несколько лет, в стае станет на одного больше… …Ламберт заметил Геральта первым. Поднял кувшин с элем, приветствуя. В зале царило мрачное оживление. Геральт оглядел присутствующих – почти все пережившие вчерашнюю бойню были здесь. Коэн, чертыхаясь, штопал рубашку – потрепанная ткань расползалась от одного прикосновения грубой иглы. Варток орудовал одной рукой, раскладывая миски, ложки и кубки – покалеченная конечность отдыхала на кожаном ремне в ожидании скорейшего восстановления. Ламберт, хромая, ходил от одной кружки к другой, разливая эль – и не всегда точно. Весемир… - А Весемир где? - С рассвета не появлялся, - пожал плечами Коэн. – В крепости нет его. - В лесу он, - подал голос Варток, водворив на место оброненную ложку. – Ламберт видел птиц. - Птиц? – Геральт повернулся к собрату, загоняющему последние капли эля в горло прямо из кувшина. – Где? - Где Путь, - рыжебородый ведьмак с грохотом приземлил опустевший кувшин на стол. – Прянули с деревьев, оглашенные, как напугало их что. - Так может, что-то случилось? – Геральт, раздраженный спокойствием братьев, зашагал к дверям. Особо за Весемира он не волновался – старый ведьмак был еще крепок и силен, в схватке с обычным человеком, хищником или даже, не приведи боги, стаей мог спокойно постоять за себя, а магию почувствовали бы медальоны, призвав остальных на помощь. Но медальоны молчали, хищники обходили Путь стороной, стая ведьмаков никогда не трогала, а обычных людей в крепости и ее окрестностях не наблюдалось уже давно. И все же птиц что-то встревожило… Ворчливо-успокаивающий голос Коэна догнал его у самого выхода: - Решил подышать воздухом, проверить Путь, заглянуть в пещеру, оценить масштаб разрушений, да что угодно – все с ним в порядке. Не пори горячку раньше времени, Белый Волк. Геральт стиснул зубы – вот же прилипло имечко с языка без костей, захочешь теперь, да не отвертишься от навязчивого прозвища. Он схватился за рычаг засова, уже потянул тяжеленную створку на себя – но через мгновение та подалась свободно и легко, распахнувшись внутрь залы и пропуская под высокие своды розовато-янтарное свечение рассвета, морозный утренний воздух, Весемира и… …да нет, больше ничего. Разве что мимолетные ноты полыни, соли и свежего хлеба. Геральт мотнул головой, отгоняя раздражающее ощущение знакомости, и шагнул навстречу наставнику: - Куда исчез с утра пораньше, Весемир? - А ты что же, думал, от прощания с вами бегу? – откликнулся старый ведьмак, глянув из-под седых бровей пристально и как-то странно. Геральт врать не стал: - Была мысль. Не самое веселое это дело. Особенно когда не знаешь, увидимся ли опять. - Не самое, - Весемир прошел к столу мимо притихших учеников, взял кружку, промочил горло элем, кашлянул, вытирая рот рукавом. – Но необходимое. Только вот мало вас осталось, дети. Братья ваши, коли живы еще, разошлись по миру и неизвестно, вернется ли хоть один в Каэр-Морхен на зимовку… - Весемир… - Молчи, рыжий черт, дай договорить, пока слова есть… - старый ведьмак сел на скамью, швырнул на стол перчатки, что держал в руках. – Хотел бы уберечь вас от жизни, в которую утащил… да тащил не с целью за стенами прятать, а защитников миру дать. Вот только защитникам этим самим уже оберег нужен, да некому… и почти некого уже. Варток, Ламберт и Коэн сели за стол напротив, Геральт опустился на скамью рядом. Молчали, забыв про еду, эль, распахнутые двери и холодный воздух, заполнивший залу. - Мы нужны были миру… супротив недругов внешних, да поменялось за эти годы все. Вместо защитников в нас теперь видят охотников. Те, против кого мы боролись, приспособились, а кто-то из них просто… жить просто хочет, не мешая другим и желая только, чтобы и ему не мешали. И получается, монстров-то никаких и не надо – люди сами себе их создадут и без Сопряжений всяких… Весемир одним глотком допил эль, положил на стол меч. Посмотрел на притихших ведьмаков, покачал головой: - Не обучен я складному сказу. Да только выходит, что на самом деле против себя же и идем. И против нас тоже пойдут. Так что да, всякий раз, как покидаете крепость, готовлюсь к тому, что не ждать вас более. И все равно жду. И кого-то даже дожидаюсь. Но… - Весемир, - Геральт остановил наставника, накрыв на секунду ладонью стиснутые жилистые руки. – Я ничего не обещаю. Ни один из нас, - глянул он на молчавших собратьев, - не может дать слово, что вернется. Ты знаешь. - Но, - добавил негромко Ламберт, - уходя из Каэр-Морхена, мы всегда обещаем – сами себе – что сделаем все возможное для того, чтобы вновь увидеть тебя и других. Получится или нет – другое дело, не всегда все зависит от нас. - Знаю. Знаю, - вздохнул Весемир. – Потому и прощаться тяжело. Но надо. Волк, - повернулся он к сидящему подле ведьмаку, - присоединись к нашей трапезе, не откажи старику, да братьев запомни перед уходом. Тех, кто остался еще. Геральт склонил голову, не только и столько соглашаясь, сколько желая скрыть от остальных, что в глазах нехорошо и колко пощипывало. От морозного воздуха ли, от сквозняка, от пляшущего отблеска факелов или еще почему. Где-то под доспехами и курткой, за переломанными сотню раз и столько же раз сросшимися ребрами, растекался тяжелый липкий холод, подкатывая к горлу и оставляя на языке тошнотворно-горький привкус, который нельзя было запить никаким элем. Осознание того, что что-то изменилось – неотвратимо, неизбежно, страшно, вот только что и навсегда. Ведьмак думал, это связано со словами наставника, и пока не знал, что на самом деле еще не одну зиму проведет он в этой крепости, и еще успеет застать и Весемира, и Ламберта, и Коэна с Вартоком, а в последнюю зимовку будет одним из двоих оставшихся, кто воздаст последние почести третьему… Он не знал. Не мог знать – откуда же? Он просто ведьмак, рожденный от чародейки и человека и искусственно усиленный магией, мутациями, эликсирами и тренировками. Будущего своего предвидеть он не мог, лишь идти ему навстречу и принимать таким, каким оно окажется. И менять – если будет возможно. Вот только что-то уже изменилось. …Ночь была холодной и беззвездной. Темной, но наполненной красками – рыже-золотыми лепестками огня, отражением смоляно-черного неба в подернутом рябью зеркале речки, острыми густо-изумрудными травинками, выцветшим блекло-серым пологом маленькой палатки, грязно-земляным ковром сухих и перегнивших листьев, прозрачно-серебристым кружевом дыма. Алыми потеками на сверкающем лезвии меча… Йеннифер то ли почуяла что-то, то ли просто совпало так – только она и Цирилла появились в зале практически сразу после слов Весемира, не потревожив и не перебив одного из тех редких моментов немногословного единства между братьями и старым наставником. Геральт первым услышал шелковистый шорох черного платья, заметил краем глаза, как вспышку молнии, отблеск пепельно-светлой косы, холодный мазок блекло-синего в рыжевато-коричневом обрамлении – Цири была в тренировочной одежде и дорожной куртке, уже готовая отправляться в путь. - Приветствую, - негромко проговорила Йеннифер, почтительно склонив голову. - Чародейка… - напряженно отозвался Коэн, явно все еще не определившись, как относиться к ней – той, что залечила его рану, но сыграла не последнюю роль в смерти братьев. Ламберт исподлобья глядел на Цириллу, Варток стиснул плечо заживающей руки. Оба молчали. Весемир тяжело поднялся из-за стола: - Йеннифер, Цири. Разделите с нами трапезу, прежде чем уйти? - Если позволишь ты и твои дети, - все так же тихо ответила Йеннифер. Первым порывом Геральта было схватить обеих за руки и, простившись с наставником и братьями, покинуть Каэр-Морхен, не тратя время на еду, припасы и эликсиры. Вторым – так же схватить чародейку и княжну за руки, но посадить рядом с собой и проследить, пока обе не насытятся перед долгой дорогой. Оба порыва ведьмак сдержал – понимал, как и Йеннифер, и Цирилла, - что от его голоса сейчас зависит мало. Его жизнь была связана с каждой из них, и Геральт был готов защищать и оберегать их обеих, как делом, так и словом… однако это он привел опасность и смерть в обитель ведьмаков – и то, что он этого не знал, вины не снимало ни с него, ни с княжны и чародейки. Поэтому сейчас он промолчал – ждал решения Весемира. Пригласив по обычаям гостеприимства, ответит ли тот согласием на слова Йеннифер, или же даст понять, что более в Каэр-Морхене ни она, ни Цири появляться не должны, ибо нежеланны? Старый ведьмак не успел ни слова сказать – Цирилла выступила вперед, вскинула голову, резко, напряженно, царственно, совсем как ее бабка Калантэ. Казалось, королевская гордыня борется в ней с осознанием собственной ответственности за случившееся вчера вечером, и девочка просто не знает, к какому из двух голосов прислушаться. К тому, что приказывает пройти мимо ведьмаков, игнорируя их присутствие, и оставить крепость голодной, непрощенной, но гордой. Или же к тому, что просит высказаться, признаться и уйти, но по крайней мере от тех, кто не сохранит в сердце ненависти к ней. - Я… - Цири запнулась, шмыгнула носом и выпалила: - Я – то чудовище, что убило ваших братьев. Это ничем не исправить, и… я буду помнить об этом каждый день… Ее губы задрожали, девочка всхлипнула и сжалась, обхватив себя руками. Йеннифер шагнула к ней, обняла за плечи, посмотрела на ведьмаков – спокойно, решительно. - А я – одна из тех, кто выпустил этого монстра на свободу. И мне тоже не забыть об этом до последнего дня. Геральт не знал, как долго висела эта тишина. Запомнил только, что она была тяжелой, душной и темной, плотной и густой, непроницаемой ни для потрескивающего пламени факелов, ни для мелодичного перезвона медальонов. Знакомо-чужой запах полыни, соли и теплого хлеба ощущался необыкновенно ясно, пронизывая собой пелену безмолвия, раздражая и тревожа, настойчиво касаясь обоняния и стучась в память, словно в запертые двери. Запах – тот самый, что шлейфом соскользнул с волос Йеннифер, ворвался в зал с приходом Весемира и оставил отчетливый след на Цири… Геральт сдался, подчинился, вдохнул, заполняя легкие, вспомнил – он слышал этот аромат раньше, вчера, сразу после того, как… …Едва слышный скрип двери почему-то был похож на стон оборванной струны. Молчание разбилось, развеялось и растаяло, тонкий аромат, природу которого Геральт так и не успел вспомнить, выскользнул в открытую дверь вместе с дыханием ветра, унеся с собой темноту и скованность. Коэн, Ламберт и Варток поднялись со скамьи. - Я позволяю, - проговорил Ламберт. - Я позволяю, - эхом откликнулся Коэн. - Позволяю, - подтвердил Варток. Цири сделала шаг вперед. Еще один. Снова шмыгнула носом, совсем не по-королевски утерлась рукавом – и со всхлипом бросилась к Ламберту, который обнял ее, растерянно, но вовсе не делая над собой усилий. Коэн потрепал девочку по плечу, Варток здоровой рукой взъерошил ей волосы, утянул на скамью и придвинул миску с едой. Йеннифер неторопливо прошла к столу, села напротив Цириллы, с благодарностью приняла из рук Коэна кружку с элем, шепотом одернула маленькую княжну: «Ешь аккуратнее, Цири!»… Геральт, пряча улыбку, наблюдал за своим странным пополнением в семье. Женщина, связанная с ним Желанием, невозможная, невыносимая, чарующая… И Дитя-Предназначение, так неожиданно ставшее ведьмаку близким. Ни он, ни Йеннифер неспособны были оставить после себя потомство – такова плата за обладание силой. Но Судьба, вдоволь посмеявшись над ними обоими, подкинула вызов иного рода – станьте родителями и наставниками для ребенка, Силу которого невозможно постичь, будущее которого предначертано Пророчествами людей, эльфов и чародеев… станьте не разрозненными одиночествами, а одной командой, семьей, соратниками – получится ли у вас что-то изменить? Геральт знал, что этот вызов он примет. Подумать только, как многое решает случайность. Не появись он на пиру Калантэ – не вступился бы за лорда Йожа, не потребовал бы, еще не зная последствий, Права Неожиданности, коей оказался ребенок Паветты. Не найди он в озере кувшин с джинном – не встретился бы с Йен, не высказал бы Желания, связавшего их жизни. Вот кто бы мог догадаться, что из-за этого чертова барда… …Ведьмак вздрогнул. Поднялся из-за стола и направился к лестнице, сопровождаемый непонимающими взглядами братьев. Сбежал вниз, прошел по коридору, заглядывая в каждую комнату и уже зная, что ни в одной не найдет молодого человека в нелепо-ярком кафтане. Знал – и все равно, распахивал двери, молча, не окликая, понимая, что никто не отзовется… пока за одной из них не обнаружил теплый огонек яшмового камня на аккуратно заправленной постели. И почти угасшее дыхание полыни, соли и свежего хлеба. Геральт вышел из комнаты. Прислонился к холодной стене, запрокинув голову, закрыл глаза. Вчера. Когда Цири плакала возле тела растерзанного ведьмака. И позже, на мосту, когда Йеннифер увела девочку… … - Тебе посочувствовать? Или поздравить? – знакомый голос прозвучал без ожидаемого ехидства. Геральт развернулся, раздраженный вмешательством посторонних в одолевавшие его размышления об их с Йеннифер и Цири дальнейших планах. Лютик стоял в тени, небрежно прислонившись к колонне и скрестив руки на груди. Убедившись, что его присутствие обнаружено, бард слегка наклонил голову набок и прищурился – было заметно даже в сгущающихся сумерках, как странно блестят его глаза. - Ты о чем? - И то, и другое, значит, - кивнул менестрель. – Семейка у тебя собралась та еще – это я сочувствую, если что. Но зато вы теперь вместе и надерете задницы всем и каждому, кто посмеет покуситься на честь или силу твоей новообретенной дочери. - Это ты так шутишь? – на всякий случай уточнил Геральт, даже не пытаясь скрыть, насколько присутствие барда сейчас нежелательно. Лютик покачал головой: - Это я поздравляю. Звучит как финал эпичной баллады. И жили они долго и счастливо, и так далее, и тому подобное. Помощь еще нужна? Или ты уже получил, что хотел? - Лютик… - Понял, не трудись, - бард оттолкнулся от колонны, слишком, как показалось ведьмаку, резко, встряхнул руками, будто сбрасывая что-то с пальцев. Развернулся и зашагал к распахнутым дверям опустевшей залы. Геральт заметил, что менестрель дрожит. - Лютик! – нахмурившись, повторил он, ощущая пробивающуюся сквозь раздражение тревогу. Бард вскинул руку, качнул над плечом раскрытой ладонью: - Уже заткнулся! Бывай, Геральт. Шаги стихли за тяжелыми створками. Ведьмак еще добрых полминуты стоял, глядя в тень, в которой растворился менестрель, и не мог понять, что же так не понравилось ему в этом коротком разговоре. Может быть, взгляд Лютика – непривычно серьезный. Может, его голос – спокойный, без тени раздражающей едкости. Может, поза, походка, движения рук – напряженные, без прежней естественной плавности, обычно присущей менестрелю. Геральт не то чтобы заострял внимание на этом – но когда-то Лютик находился рядом достаточно долго, чтобы запомнить даже такие неважные детали. Детали, что не напоминали о себе сейчас. Почему-то это ведьмака тревожило. Геральт стиснул зубы и резко выдохнул. Завтра утром надо будет поговорить с бардом. Умом он не блещет, конечно, но все же не настолько глуп, чтобы не понимать – дальше он все равно с ними не пойдет. Во-первых, в приоритете все равно будет Цири, а во-вторых, небезопасно даже для них троих, что уж говорить об обычном человеке, который собственной тени боится, да и пользы не приносит… …Этот запах он ощутил уже тогда, вспомнил, наконец, Геральт. Слабое дыхание горечи, соли и тепла. Аромат коснулся Цириллы – Лютик вчера единственный, не задумываясь, подошел к ней, а та вцепилась в него и рыдала ему в плечо, шмыгая носом и всхлипывая. Аромат остался на Йеннифер и Весемире – чародейка и старый ведьмак, наверное, пересеклись с Лютиком, когда тот еще до рассвета покинул крепость. Решил уйти до того, как ему укажут на необходимость этого. Вроде бы, вот тут и полагается по законам жанра с облегчением выдохнуть – молодец, сообразил без намеков и подсказок, самоустранился, лишив их обоих необходимости не самой приятной беседы… Вот только почему же он, Геральт, уже понимая, что Лютика в крепости нет, продолжал искать его в комнатах? Чтобы попрощаться хотя бы? Так Лютик и это сделал за него. Как тогда, в горах. «Бывай, Геральт…» Уже вчера. Не стал ждать, пока утром ведьмак вспомнит о его существовании. Похоже, менестрель знал Геральта лучше, чем тому бы хотелось. - Чтоб тебя, Лютик… - прошептал ведьмак сквозь зубы. – Чтоб тебя… - Он просил кое-что передать тебе. Геральт открыл глаза. Йеннифер смотрела на него серьезно и с грустью. - Он просил кое-что передать тебе, - повторила она, кусая губы. – Сказал, это важно. - Что? - Действуй. А потом не жалей, - едва слышно отозвалась чародейка. - И что это должно значить? Йеннифер вздрогнула, отступила. Покачала головой: - Сказала бы я, спроси Лютика сам, да только его уже ни в крепости нет, ни в окрестностях. Геральт видел – скрывает чародейка что-то, но выпытывать не стал. Не время, не место. Беспокойство, напомнившее о себе вчера на мосту, должно было бы уже схлынуть, но отчего-то наоборот нарастало, раздражая горьким полынным запахом. Ведьмак понимал то, что заметил еще вчера – что-то в Лютике изменилось, что-то было с ним не так… но, не зная, что именно, Геральт просто не стал задумываться, тем более что голову занимали мысли иного рода, более практичного, требующие всего его внимания и тщательного планирования. Не до Лютиковых странностей было, черт возьми, не до них вообще!.. - Что с ним, Йен? Чародейка не успела ответить – в коридоре показался Весемир с туго набитой котомкой и поясом для эликсиров с утрамбованными в нем пузырьками. Увидел Геральта, остановился. Хмыкнул невесело: - Лютика ищешь? Ушел он. - Но… - Геральт не припоминал, чтобы хоть раз называл барда по имени в разговорах с Весемиром. Старый ведьмак уловил и это. Вздохнул, протягивая ученику припасы и эликсиры: - Сам назвался. Аккурат когда простились на Пути. Передавал тебе кое-что… - Весемир нахмурился, подергал себя за седой ус. – Что-то про пироги без начинки, которыми тебя никто не будет кормить. Я толком, правда, не понял, в чем смысл – даже так пироги все равно остаются хлебом. Голод утоляют. Геральт смотрел прямо перед собой. Видел рощу и озеро. Сеть с запутавшимся в ней кувшином. Лютика, присевшего на старый высохший пень. Сгустки крови, которыми барда выворачивало минутой позже. Печать джинна в руке. Слышал выкрикнутое в адрес навязчивого менестреля пожелание собственного покоя от его назойливости. Слова, сказанные ранее – отзыв о пении барда… - Зато я понял, - глухо проговорил он. Оттолкнулся от стены, препоясался, забрал у наставника котомку. – Весемир, мы уходим. Старый ведьмак понимающе кивнул: - Лошади уже готовы, Цири поела и ждет тебя с Йеннифер у конюшен. Спуститесь по другой лестнице, чтобы через зал не идти. - Братья… - Поймут, - успокаивающе отозвался Весемир. – Пусть долгой будет встреча, а прощание затягивать ни к чему. Доброй дороги, Волк. - Доброй дороги, Весемир, - Геральт обнял наставника, быстро и крепко. - Доброй дороги, Йеннифер, - повернулся к чародейке старый ведьмак. Та коротко и почтительно поклонилась: - Доброй дороги, Вожак. - И ты туда же… - фыркнул Весемир, покачав головой на непонимающий взгляд Геральта. Тот поймал грустную улыбку Йеннифер, которой, похоже, что-то было ясно в этих словах. Решил – не сейчас. Не время, не место. Кивнул, развернулся и быстро направился к лестнице, ведущей прямо к конюшням. Не оборачивался, чтобы посмотреть, следует ли за ним Йеннифер. Остановился у самых ступеней. Не время, не место… но, как он догадался еще вчера и осознал сейчас, другого момента уже не будет. Скорее всего, это неважно, не нужно, таким было и останется, но Геральт хотел знать. Имел право знать. - Что с ним случилось? С… - имя, внезапно ставшее чужим, царапнуло горло. – …Лютиком? Весемир и Йеннифер отозвались одновременно: - Волет-Мейр. - Но как это связано… Геральт осекся. Вспомнил. Сопоставил. Понял. Что-то изменилось – неотвратимо, неизбежно, страшно, вот только что и навсегда. У изменений был запах полыни, соли и теплого хлеба, цвет васильков в пшеничном поле, привкус горечи и холода. …Ночь была холодной. Холодом веяло от реки. Не давали тепла языки пламени. Холодной пустотой смотрело беззвездное небо. Свистящим холодом гулял невидимый ветер среди деревьев, вороша траву и подметая листья. В холодном воздухе замерзали завитки дыма. Возле костра остывало тело молодого человека в нелепо-ярком кафтане винного цвета, составлявшем странную гармонию с багрово-алыми потеками на холодном лезвии меча, что пригвоздил к земле. Цири всхлипывала. Геральт рывком высвободил свой меч. Холодные блики нестерпимо резали глаза. Чтоб тебя, Лютик. Чтоб тебя… ***