Лучшее, что может дать цветок

*** Лютику ни плохо, ни хорошо. Ни жарко, ни холодно. Ни спокойно, ни страшно. Ему ничего и никак, его нет, и оставьте его в покое уже, хватит тащить куда-то его старые кости… ну, не совсем старые, конечно, все-таки до полувека еще не дотянул… … - Не спи!.. Глупый приказ. Он не может спать, физически теперь не приспособлен к этому, да и вообще, если говорить высоким языком искусства, на самом деле уже почил вечным сном… когда? Лютик не знает, но точно помнит, что это произошло. Правда, непонятно, откуда. Память – право живых, а он, как уже определился для себя… … - Не спи, кому сказано!.. Лютик не чувствует удара – но, судя по тому, как послушно мотается в стороны голова, его крепко и со вкусом хлещут по лицу. Ему… сквозь вязкую пелену темноты нехотя пробирается из закоулков памяти слово. Неприятно, да. Что ж так, как с обморочной девой, в самом деле? Хоть немного уважения проявили бы к почившему. Предали бы земле, что ли, поставили бы плиту с эпитафией вроде: «Здесь нашел свой последний приют величайший из бардов, Юлиан Альфред…» … - Не в этой земле твой покой. Не спи… Он не чувствует, но откуда-то знает – его опрокидывают на спину, на что-то твердое. Слабый отголосок холода и тяжести на запястьях и щиколотках кажется таким далеким и незнакомым, что Лютик не сразу понимает – его приковывают. Обездвиживают – хотя зачем, он и так не способен сопротивляться ничему. Не хочет… Не хочет? Липкий мороз пробирается к Лютику, пробивая тонкими щупальцами плотное черное одеяло пустоты, проникает под кожу, просачивается между ребрами, безошибочно тянется к какой-то цели, обвивает и сдавливает шею, разливаясь в горле жидкой горечью. Лютик не знает названия этому холоду – но незнание не отменяет ощущаемого. Он обездвижен, беспомощен, слаб и бесполезен, и неспособен – черт побери, неспособен! – ничего с этим сделать. Как же так-то… … - Все готово? - Готово. Приступай... То есть? Кто, как и зачем намерен надругаться над телом павшего? Лютику это не нравится, и он даже не думает о том, откуда знает и само чувство, и его обозначение. Слова барахтаются в памяти, словно рыбешки в мутном водоеме, и Лютик пытается изловить их, без удочки и наживки, загребая горстями грязную воду и растирая в пальцах мокрый песок… юркие, быстрые, искристые, как вспышки звезд в ночном небе… не поймать, и Лютик стискивает зубы, тянется, тянется… оскальзывается, пытается ухватиться за… за что? Острые травинки режут ладони… … - Пиши!.. Он открывает глаза, с трудом вспоминая это нехитрое прежде движение. Веки словно свинцовые, ресницы слиплись и не желают размыкаться, но он все же заставляет тело подчиниться, одновременно прихватывая с задворок памяти понимание, что он, скорее всего, не совсем… почивший. Вокруг темно и нечетко, пляшут мутные белесые пятна... Лютик почти забыл, как это – видеть, воспринимать и обрабатывать, но осколки полученных когда-то знаний подсказывают, что один из светлых мазков в поле зрения – его собственная рука. Из локтевого сгиба изливается струйка темноты… Лютика мутит. Вырвало бы, да нечем – последний раз он ел… когда же? … - Пиши!.. Темнота сгущается, уплотняется, формируется, выступает вперед и наклоняется к нему, близко и неотвратимо – и Лютик видит лицо. Все еще расплывчатое, но он почему-то уверен – женское. Волосы – огонь, пепел и смола, глаза – светлые, кошачьи, зеленовато-желтые, с черными тоннелями расширившихся зрачков… - Пиши! – в третий раз повторяет она, и ее голос, резкий и повелительный, хлыстом обвивается вокруг ледяных щупалец, вырывая их из тела Лютика. – Пиши же, бард! Чем? У него даже уголька нет… - Памятью своей пиши. Перо возьми в руку и веди. Легче сказать, чем сделать, если даже он собственных пальцев не чувствует. И все-таки Лютик подчиняется – закрывает глаза, снова видит мутную воду, следит за одной из рыбешек, особенно скорой на плавник. Темная, с отчетливым багровым отливом чешуи и прозрачным вуалевым хвостом, быстрая, нетерпеливая, неуемная, словно мысль, что внезапно возникает в сознании и требует немедленного запечатления в слове… Лютик выжидает. Тянется. Хватает, стискивает в пальцах – живую, беспомощную, трепещущую… - Пиши. Рыбка раскрывает и закрывает рот, и Лютик понимает – еще немного, и она задохнется… слово задохнется… а слова, как и мысли, должны жить, даже если умирают мыслители. Лютик выпускает сгусток багровой темноты. И соскальзывает. В эту самую темноту, вслед за словом. Падает, падает, падает – бесконечно, в такую желанную, спокойную, убаюкивающую прохладу пустоты, где нет больше никого и ничего. И лишь где-то высоко-высоко, куда уже не добраться – теплый яшмовый огонек… …Мальчику четыре года, и он еще даже не подозревает, что однажды предпочтет название цветка собственному имени. Он любит дом, в котором живет, высокие крутые лестницы, накрытые потертым ковром, и свою маленькую комнату с камином и окном. Любит гулять и теряться – к беспокойству отца, равнодушию матери и причитаниям кормилицы – в большом саду позади дома, пробираясь ухоженными тропинками вглубь, где темно и таинственно. Любит сидеть, свернувшись в углу дивана, в старой отцовской библиотеке, где тепло и одновременно прохладно, а запах фолиантов и свитков манит нераскрытыми секретами и нерассказанными историями… …- ПОДНИМАЙСЯ!... Он не хочет. Или не может. Какая, в сущности, разница, результат-то все равно один. - Поднимайся, черт тебя дери! Как невежливо… И все же что-то в звучании голоса заставляет повиноваться. Хотя бы попробовать. Опереться ладонью о черное ничто. Напрячь руку, оттолкнуться, сесть. Снова упереться в ничто, теперь уже обеими руками. Встать на колени – на оба, на одно… выпрямиться. - Выбирайся оттуда! Он едва дышит. Каждая жилка, каждый нерв перетянуты, перекручены, изломаны, саднят жаром. У него нет сил. Он не может. - Не можешь, так оставайся тогда! – голос хлещет, будто кнутом, высекая на коже пламенеющие рубцы. – Оставайся и подыхай, ты, жалкий, никчемный, трусливый, глупый рифмоплет!... Гру-бо… Но голос прав – Лютику нельзя здесь оставаться. Если он не поторопится, то компания, которая вот-вот окажется рядом, Лютика совсем не обрадует. Холодные липкие щупальца найдут его везде. Лютик еще не понимает, откуда, но знает – там, за теплым свечением яшмы, спасение… Высоко. Не добраться… - Доберешься. Ты знаешь, как. Он знает. Пепельно-алые искры на кончиках пальцев. Мерцают, дрожат, покалывают неожиданным теплом. Лютик сжимает и разжимает пальцы несколько раз, разминая, разгоняя колкий жар по ладоням, потом соединяет – просто, быстро, почти автоматически, в привычном жесте человека, держащего стилус. Воображение – а на него Лютик никогда не жаловался – приходит на помощь, поначалу неохотно, выдернутое из глубокого холодного сна, дорисовывая в пальцах тонко оструганный деревянный брусок со свинцовым стержнем. …Мальчику семь лет, и он еще даже не догадывается, что однажды уйдет из дома. Пока он только учится. Складывает буквы в слова, слова – в предложения, предложения – в осмысленные фразы. Получает розгами по рукам за небрежный почерк и не понимает, в чем его вина – в том, что слишком много мыслей, а времени на оформление их в литые гладкие абзацы просто не хватает? Он таскает из печки теплый хлеб под неодобрительно-сочувствующим взглядом кухарки, собирает в саду яблоки – дикие, кислые, но съедобные, и тайком относит в старый трактир, хозяин которого иногда дает приют под своей крышей одиноким больным старикам, голодным измученным детям, женам, сбежавшим от побоев мужей. Мальчик хочет сделать что-то большее – но не может, не знает. Поэтому просто – сидит, слушает рассказы стариков, пересказывает их детям, избегая жестоких подробностей и смягчая детали. Конечно, в его пересказах все всегда хорошо… Тепло растекается по ладоням, усиливаясь с каждым невидимым словом… впрочем, Лютик эти слова видит – отчетливо выступающие серебром на черной пустоте. Тепло превращается в жар, течет от запястий по венам, вверх, неумолимо, и Лютик понимает, что будет дальше. Он хочет разжать пальцы, но… - Нельзя. Лютик знает, что нельзя. Знает, почему нельзя. Чувствует – теми самыми осколками чего-то однажды живого, а теперь ставшего бесполезным хламом за костяными прутьями грудной клетки. Понимает… понимает – и не хочет понимать, вспоминая имя холодных липких щупалец, которые ползут, ползут по жилам наперерез нарастающему жару, рвано и торопливо, пытаясь не допустить его до осколков… - Ты знаешь, что будет, если пойдешь дальше. Знаешь, что будет, если остановишься. Лютик знает. Стискивает зубы и резким движением ломает карандаш. Неправильно. Не тот инструмент. Нужен другой – с гибкой упругой остью, глянцево-черными щетинками и чуть шероховатым острием. Кто-то рассказывал Лютику про такие перья… он пока не помнит, кто именно, но уверен, что со временем… Он пишет. Переводит дыхание после каждой буквы, едва держится на ногах – напряжение скручивает суставы, выламывает кости. Лютик закусывает губы и пишет. …Мальчику четырнадцать лет, он учится в престижной и уважаемой Академии и уже понимает, что дома его ждут разве что отец да кормилица. И, может быть, Панка, старая кухарка, всегда пахнущая свежевыпеченным хлебом, приправами и теплом, ворчливая, но добрая. И, наверное, Ярмис, немногословный садовник, что не раз стаскивал неугомонного хозяйского сына с яблонь и заборов, не стесняясь в выражениях, а в перерывах между цветистыми ругательствами рассказывал о деревьях и травах… Мальчик учится, послушно пишет письма, почтительно обращаясь к Ее Милости графине, сдержанно рассказывает об успехах и молчит о куда более интересных, но не принятых в цивилизованном обществе проделках в компании однокурсников… Слова наливаются алым, одни строчки поднимаются по черноте вверх, другие скользят багряными потеками, собираются в густую лужицу возле ног. Лютик наклоняется, окунает в лужицу перо, выпрямляется и пишет новые строчки – как новые перекладины лестницы, процарапывая, прорывая крошечные прорехи в плотной, давящей пустоте. По венам струится лед, сгущает воздух, мешает дышать. Он пришел не снаружи, нет – родился где-то внутри самого Лютика, из обломков в грудной клетке, он – единственное, что пока еще держит их вместе, приморозив друг к другу, слабых и беспомощных, неспособных вновь стать целым… …«Ваша Милость! С глубочайшим почтением сообщает Ваш корреспондент о своих скромных успехах в Академии. Их Сиятельные Милости профессора Этики, Риторики и Поэзии при необходимости, коли возникнет таковая, подтвердят, что если мир и не обогатится новым гением Мысли и Творчества, то на одного образованного отрока в нем определенно станет больше…» …Юноше восемнадцать, и он сидит в своей комнате, бездумно уставившись в полыхающий жаром камин. Переводит взгляд на блестящий тугой кошель винно-красного цвета с бледно-васильковым вензелем, откладывает в сторону. Пальцы дрожат, тянутся к висящему на шее медальону – золотистому овалу с двумя створками. За ними нет ничего, только крошечный высохший цветок с полупрозрачными стеклянно-синими лепестками. Юноша осторожно снимает медальон – в груди что-то сдавливает и будто обрывается, быстро и больно, – и оставляет на каминной полке… Вдох разрывает легкие и горло льдистыми шипами. Жар и холод, пламя и лед, две стихии, что никогда не уживаются вместе, сейчас зачем-то ведут борьбу за право обладания неживыми осколками за ребрами Лютика… зачем? Он не знает. Ему все равно. Кто бы ни победил, лучше все равно не станет. Лютик просто слизывает с губ кровь и соль, переводит дыхание и внимательно рассматривает перо. Гибкое. Прочное. Острое. Багровая лужица под ногами уже высохла, а до яшмового маяка еще высоко… Ручеек пламени и темноты стекает по левой руке. Жар ненадолго спадает, холод вымораживает ощущения, и Лютик на несколько блаженных мгновений забывает, как это – что-то чувствовать. Перетерпеть – совсем немного, отдохнуть после новой багряной ступеньки, ощетинившейся острыми неровными краями букв, подождать. Когда холодно – тогда не больно. А потом льдистые шипы растают, и выпадет снег – мягкий, белоснежный, легкий и пышный, в который так легко упасть, закрыть глаза, остаться и заснуть… Снег. Как в горах Ка… Кайн… Каэр… Лютик вздрагивает. Втягивает воздух сквозь зубы. Поднимает руку, уже почти онемевшую от напряжения. Жар только этого и ждет – устремляется вниз, взламывая ледяной покров застывших вен, раскаляет кости, плавит мышцы, нагревает кровь почти до кипения… Лютиковых знаний о человеческом теле достаточно, чтобы предвидеть неизбежный результат. Но он лишь сильнее сжимает перо, крепче стискивает зубы, чтобы не выпустить сдавивший горло крик. Может быть, ему больно. Может быть, он плачет. Может быть… Но он пишет. Так надо. …Молодому человеку уже за двадцать, и за последние несколько лет он не задерживался на одном месте дольше, чем на неделю. Музыка и слово – смысл его существования, пронизывают каждую струнку души, каждый нерв, каждую жилку. Он живет, поет и дышит – голосом, сердцем, телом, страстью, нежностью, мечтами, надеждами и светом. Он странствует по необъятному миру, вслушиваясь, собирая, анализируя, черпая вдохновения во всем, на что падает взгляд. Музыка и слово, дар и проклятие, способность радоваться чужому счастью и ощущать на собственной шкуре боль и страдания других. Он учится говорить за тех, чьи голоса уже затихли, смеяться над собой и прятать собственные чувства за простыми неприхотливыми рифмами, скабрезными куплетами и витиеватыми словосплетениями, он выглядит беззаботным, юным и недальновидным, кажется трусливым и глупым… может быть, это так, а может быть и не совсем. Может быть, он просто слишком долго носит вызывающе-яркую маску скомороха, шута и дамского угодника – настолько долго, что уже начал забывать настоящего себя и превратился в того, кого удобно видеть другим… В простой неяркой одежде он, в компании других музыкантов, развлекает немногочисленных гостей на празднике дня рождения. Видит мужчину, статного и взрослого. Видит маленького мальчика, так похожего на отца. Видит женщину… она не такая, какой запомнил ее молодой человек. Сейчас она живая. Нежная. Хрупкая. Тонкие ломкие пальцы сминают и дергают завязки потрепанного винно-красного кошеля с бледно-васильковыми буквами. Женщина дрожит, кусает пытающиеся улыбнуться губы, смотрит на разбредшихся по зале присутствующих. Ищет. Не видит, не узнает. Молодой человек улыбается и, никем не замеченный, вместе с другими музыкантами покидает дом, где оставил прежнее имя… Лютик разжимает пальцы, и перо растворяется в темноте. Он тянет руку к алой перекладине строчек, шипит, когда кромка зубчатой буквенной вязи врезается в ладонь, упирается ногой в другую строку… вспоминает однажды пережитое приключение с морской девой, что оставила свой мир и вышла замуж за князя – и каждый шаг твой будет таким, будто ступаешь по лезвиям ножей… На искусанных губах уже не осталось живого места, зубы раздирают едва затянувшуюся ранку. Огонь снаружи, пламя внутри, не знает жалости в борьбе с ледяными щупальцами, все еще не подпускающими жар к безжизненным осколкам… Лютик взбирается по стене пустоты, по перекладинам лестницы, которую создал сам, срывается, ломая строки и на бесконечные мгновения замирая над бездонной пропастью. Переводит дыхание, изгоняя из замерзших легких серебристую вязь холодного пара, слизывает с губ соль и – на разрыв, наперекор, назло слабости, усталости и пониманию того, что от него вот-вот останется горстка пепла – тянется выше. К новой строчке. К новой перекладине. К яшмовому огоньку. Мягкий оранжево-коралловый свет приближается, влечет Лютика, обволакивает… за ним безопасно и спокойно, уже не страшно, уже не холодно. Сквозь пальцы утекает последняя строчка, и Лютику их жаль – измятые, сломанные, израненные и раздавленные, они сделали то, ради чего проступили багряными письменами на стене пустоты. Лютик напишет их снова – когда-нибудь, с почтением, коего слова достойны. А сейчас… …Бродил я слишком долго по бесконечным тропам, Играл и пел черт знает для кого…. Еще один рывок. Лютик падает на колени, сгибается пополам. Слова не прощают неуважения, кровавыми сгустками вырываются из обожженного горла. Жар сдавливает грудь, Лютик хватает ртом воздух – коротко, жадно, безуспешно, замерзшие легкие отказываются работать, холод упрямится и борется до сих пор, и Лютик не может его – себя – в этом винить. Он знает – если позволить огню победить, от осколков ничего не останется – расплавленное пламенным дыханием и выкованное в нем заново, сердце не станет прежним. Другим оно будет. Как и сам Лютик. …Порой в темнице лишь поймешь, Где жизнь не ставится ни в грош… Лютик поднимается на ноги. Он в незнакомом месте. В огромном шатре с утопающими в темноте стенами. Лютик видит пучки трав, развешанные под шатровым куполом, крепкий стол с непонятным сооружением из стеклянных колб и трубок. Возле стола – очертания женской фигуры. Лютик узнает ее по смоляным, пепельным и пламенным прядям. Фигура смотрит на скамью – широкую, грубую, с проржавевшими кандалами, что удерживают… …Что нет ценней свободы ничего… Лютик смотрит на то, что должно быть им. На кости, обтянутые почти обескровленной плотью. На лицо, что уже напоминает по очертаниям слепо ухмыляющиеся черепа на воротах завоевателей. На кожу, что пылает лихорадочной краснотой практически по всему телу, кроме небольшого участка на груди слева… Лютик качает головой. Он не позволит. Он трус, и пора бы это признать. Он боится боли. Боится крови. Боится сражений. Боится смерти. Даже собственного возвращения – тоже боится, потому что не хочет забывать. Не хочет становиться… не собой. …Ничего не поменяю, Если вновь пройду свой путь… Он хочет отступить. Не может. Обездвиженное тело до сих пор держит на месте то, что так возвышенно и почтительно называют душой человека. Женщина оборачивается. Нефритовые, желто-зеленые кошачьи глаза смотрят прямо на него. Обжигают, повелевают… просят. - Защити! Лютик не спрашивает – что. Он знает. Лютик не спрашивает – как. Это ему тоже известно. Лютик пока не может понять – чем. Но вопрос недолго остается без ответа. …Сразившись с ветром когда-нибудь… Перо. То самое, что он оставил в бездонной пустоте. Льется сгустком темноты с алыми вспышками из локтевого сгиба левой руки. Пепельно-бледное пятно на груди расползается тонкими белесыми щупальцами, отвоевывая уже захваченные жаром участки. Женщина смотрит на Лютика. Она почти плачет. - Живи. Или умри. Тебе решать. Лютик решает. Шагает вперед, выдергивает перо, склоняется над неподвижным телом и проводит черно-багровым острием по пепельному холоду. Рисует, сильными глубокими разрезами-штрихами, прямо над сердцем. …«Учись, пока живешь, Не спорь с судьбой» - мне все твердят… Рисует круг. Очертания волчьей головы. Звезду. И острокрылую ласточку. Отбрасывает перо, выпрямляется. Оборачивается. …Клинок входит под ребра легко и почти безболезненно. Молодой человек смотрит на лезвие с вытравленными по серебру рунами, на пальцы, сжимающие рукоять, скользит глазами выше – и спотыкается о безжалостный и решительный взгляд зверя с человеческим лицом. Молодой человек улыбается. Правильно. Действуй – и не жалей. У него получилось… или еще только получится?.. Он не видит, как прорванные пером линии, поначалу темные и сухие, вспухают багрово-красным цветом, сочатся мелкими густо-алыми каплями. Он не видит, как корчится и ломается в агонии секунду назад неподвижное иссушенное тело. Он не видит, как, окончательно побежденные жаром, тают белесые щупальца, как наливается лихорадочным багрянцем пепельно-бледный участок за пределами круга, как пламя пробирается за границу нанесенных разрезов и, наконец, устремляется к цели. К осколкам. …Непрошеные мнения… Лютик не видит. Но знает – теперь можно. Кричать. И кричит. …Он очнулся от крика – то ли от своего собственного, то ли в кошмаре прозвучавшего. Дернулся, попытался пошевелиться… бесполезно. Тепло растекалось по телу – медленно, лениво, все еще слишком горячее, но уже не такое страшное. Терпимое. Бежало по жилам к запястьям, обернутым чем-то приятно-прохладным, скользило по пальцам, возвращая способность ощущать – пока еще слишком четкую, почти болезненную, когда сухие травинки кажутся тысячей игл, влажные листья выстреливают льдистыми разрядами, а ткань одеяла под ладонями чересчур грубая и колкая… Слабость… откуда она? Горит, саднит, разрывает – слева, над сердцем, под ребрами, сбоку, близко, почти под самой рукой… …- Эй, бард! Он обернулся на оклик. Удивился. Говорившего он знал, разумеется, но, во-первых, не думал, что тот узнает его самого, а во-вторых, здесь увидеть совершенно не ожидал. Внутри царапнул неприятный холодок. - Мы знакомы? - А как же! – неожиданный собеседник улыбался, лукаво и тепло. – Хоть и встречались давно, но при таких обстоятельствах, что забыть сложно. В Зинтрии, когда та еще Цинтрой звалась, на Смотринах… Ну, припоминаешь? Он сделал вид, что да. - Ты… тот друид, так? Советник Ее Величества… - Наставник княжны Цириллы, верно, верно. Могу я угостить тебя по старому знакомству? Он знал, что безопаснее было бы отказаться. Знал, что отказаться ему не позволят. Потому что собеседник совершил ошибку – и понял, что ее заметили… - Выкарабкался все-таки. Неужели. Упрямее, чем кажешься. Голос был красивым, равнодушным и холодным. Таким же, как и лицо, сначала нечеткое – пока он старательно смаргивал капли с ресниц, приспосабливаясь к мерцающему полумраку, – потом словно выплывшее из туманной пелены. Юное, с тонкими чертами, точеным носом, красивой линией губ, прозрачной россыпью нежно-золотистых веснушек на гладко-бархатистой коже. Серые льдинки глаз смотрели из-под изогнутых бровей – изучающе, пренебрежительно, едва ли не брезгливо. Золотисто-медные косы падали на плечи, скользили за изящными заостренными ушками… - Эльфийка, - проговорил он, едва узнавая собственный голос, сорванный и хриплый. – Ты эльфийка… - Повежливее, - сверкающее острие клинка весьма выразительно коснулось шеи. Пока аккуратно, почти бережно. – Ты говоришь с королевой. - Мое почтение, - на секунду прикрыл глаза он, так как отвесить полноценный поклон вынужденно-лежачее положение не позволяло. – Прошу простить за невежество, проявленное исключительно из-за незнания сего факта… о котором, конечно же, следовало догадаться сразу, ибо столь утонченная и прекрасная леди, способная заставить даже рассвет стыдливо покраснеть от созерцания ее красоты, не может быть кем-то иным… Он закашлялся. Горло саднило болью не слабее той, что змеей свернулась в левом боку под ребрами. Клинок соскользнул с шеи, не оцарапав кожи. Красивые губы эльфийки скривились в подобии улыбки – такой же, впрочем, брезгливо-холодной, как и взгляд. Королева выпрямилась, глянула на того, кто держал оружие. - Следи за ним. Как только сможет на ногах держаться, приведи. Платье полыхнуло алыми складками, оранжево-закатным цветочным узором по подолу, прошелестело по траве, исчезло из поля зрения. Слабое клинковое мерцание маячило где-то на периферии. Воздух был холодным и густым, напоенным тонкими ароматами цветов, дыханием невидимой речки, тяжелым запахом мокрых листьев, переливался серебристыми струнами лунного света, что где-то высоко пронизывали шелестящие кроны деревьев… Лес, понял он. Он в лесу. Но как он попал сюда из… …Он не раз слышал от других в свой адрес советы «посмотреть на себя со стороны», однако, кроме как воспользовавшись зеркалом, последовать им не мог. Да и не особо, в принципе, расстраивался по этому поводу. Тем более если учесть то, что слышал от стариков о встречах с самим собой – мол, не к добру это, коли кто-то твое место в мире занял. Один, стало быть, лишним окажется… Теперь же, глядя на то, как он сам, брезгливо морщась, облачается в тонкую рубашку, жилетку и кафтан, зашнуровывает штаны и натягивает сапоги, он понимал – лишним назначили его. Запястья горели и саднили, стянутые за спиной веревкой, руки, выкручиваемые в суставах, нещадно ныли, босые ноги, перетянутые в щиколотках, скребли пол темного душного помещения, пропитанного навозными миазмами. Не самая благородная смерть для поэта, подумал он больше отстраненно, чем испуганно, - в грязном свинарнике, среди отходов животной жизнедеятельности, в одном исподнем… позор, да и только… Привязанная к рукам веревка рванула вверх, и он едва успел закусить губы, чтобы не взвыть. В том, что случилось – и вот-вот случится – винить он мог исключительно собственную глупость. Желание узнать от существа, прикинувшегося друидом, что-то, способное помочь или хоть как-то оградить одного важного для него человека… ну хорошо, двоих… или троих?.. Он шевельнул рукой, оперся ладонью о колючее одеяло. Поморщился от боли, полоснувшей по левому запястью, сцепил зубы, подключил правую руку – та, благодарение богам, подобного беспокойства не доставила. На помощь никто не спешил, мерцавший на границе видимого клинок угрожающе качнулся в луче лунного отсвета, но рука, сжимавшая эфес, направлять оружие к горлу не торопилась. Он развернулся, медленно и осторожно, завел левую руку за спину, почти наугад, наудачу… ладонь коснулась чего-то прохладно-шершавого. Он обхватил, как мог цепко, неподвижный древесный ствол, из последних имевшихся в запасе сил вдавил правую ладонь в одеяло, заставил тело принять сидячее положение. Выдохнул, прислонился к дереву, запрокинул голову, упираясь затылком в грубые узоры сухой коры. Смотрел на небо. Ночь была холодной, черной и беззвездной. - Спасибо, - негромко проговорил он. Не знал, кому, не представлял пока, за что, но чувствовал, что должен это сделать. Молния клинка ударила отголоском стальной вспышки по глазам, заскользила в сторону, погасла, два коротких шага прошелестели рядом. Остановились. Невысокий крепкий силуэт тенью заслонил золотисто-костровые отсветы эльфийского лагеря. - Не благодари раньше времени. Скажет королева – медлить не стану. Он опустил голову. У собеседника были крупные, грубоватые черты лица, золотисто-рыжие волосы и такие же льдисто-серые глаза. - Так и не медли. Эльф нахмурился, потянулся рукой к эфесу, будто приняв слова за вызов. Отдернул ладонь. - Она говорить с тобой желает. Потому и жив еще. А как скажешь, что требует… - Да. Уже понял, - он прикрыл глаза. Страха не было, только усталость и желание, чтобы все поскорее закончилось. – Есть среди вас кто-то, кто не брезгует человеку помощь оказать? - Тебе зачем? - Едва ли я смогу говорить, коли умру от жажды. Эльф хмыкнул. Повернулся в сторону лагеря, судя по грубому шороху одежных складок, что-то произнес, мелодично и негромко. По влажным листьям зашелестели шаги. Двое, понял он. Один, вероятно, целитель, судя по букету пряно-травяных ароматов, второй… Эльф снова заговорил, быстро и на сей раз чуть резче. Двое ответили. Голоса звучали знакомо – грубоватый и ломаный, с непривычным акцентом мягких согласных звуков, и напевно-низкий, без ярко выраженных интонаций. Шаги прошелестели снова, на сей раз удаляющиеся. Губ коснулось что-то прохладное. Вода. Бальзам для сорванного криками горла… …Он не знал, кричал или нет. Хотелось бы думать, что сносил все со стоическим молчанием, но уверен в этом совсем не был. Запомнил только, что их было трое. Огненный чародей с чудовищным ожогом, по иронии судьбы от огня и пострадавший. Еще один, чье лицо расплывалось нечеткими линиями под тенью капюшона. И его собственный двойник, точь-в-точь зеркальное отражение… неужели вот такие у него глаза – прохладные, выцветшие, поблекшие будто? И улыбка – неестественная, похожая на оскал… - Что, жмет моя шкура? - Оно еще живо… - качнул головой неизвестный в капюшоне. – Тебе же хуже, рифмоплет. Прими уже добрый совет, скажи, где ведьмака с чародейкой да девчонкой искать. Умрешь быстрее и почти безболезненно. - Иди ты… - он глубоко вдохнул, дождался, пока утихнет острая вспышка за треснувшими ребрами, и на выдохе красочно и весьма доходчиво сообщил «капюшону» все, что думал о его добрых советах. В частности, что с ними делать и по какому конкретно маршруту направиться. Незнакомец шагнул вперед, легко коснулся его виска ладонью, затянутой в перчатку – под выделанной кожей проступали очертания кольца с крупным овальным камнем на безымянном пальце. Лицо по-прежнему оставалось расплывчатым, но глаза были определенно темными. Смотрели со странной смесью презрения и сочувствия. - Подумай вот о чем. Всего лишь несколько слов, и маскарада не понадобится, а ты спокойно умрешь. Или же будешь догнивать там, где тебя никто не найдет, а думать сможешь лишь о том, что своими руками друга и погубил. - Не друзья они… - внезапно тихо отозвался двойник. Незнакомец пожал плечами, бросил в сторону: - Тебе теперь лучше знать. Ну а ты, рифмоплет… - «капюшон» осекся, потянулся к его лицу, мазнул пальцем по скуле. – Вот. Неплохо. На кожаной перчатке блестела прозрачная капелька. Десятки ее сестер сбегали по щекам, обжигали кожу. Он мотнул головой, сжал зубы, выдохнул: - Не выйдет… ничего… у тебя… Дыхание сорвалось с губ, застыло серебристой вязью в душном темном воздухе. Незнакомец встряхнул рукой – слезинка слетела с перчатки, запуталась в завитках, незнакомец сжал отчаянно-живые переливы в левой руке… вспыхнуло, хрустнуло, зазвенело, вырвалось, повисло в воздухе хрустальной каплей. - Последнее слово, поэт? - Иди… ты… к черту… - Только после тебя – да и то необязательно. В правой руке короткой темной молнией вспыхнула сталь. Разрезала воздух, нашла цель. - Бесполезный. Глупый. Что ж, с паршивой овцы… Последнее, что он видел – смотрящие на него его собственные глаза, близко, совсем рядом, пристальные, потемневшие, с синими искрами, странно задумчивые и какие-то очень знакомые, словно… Он поднял руки к лицу, осторожно обхватил ладонями прохладный металл кубка. Пил, стараясь не жадничать, не захлебнуться живительной прохладой, мягко льющейся в горло и смывающей саднящую боль. Оторвался – нехотя, спустя всего лишь несколько медленных глотков, – поблагодарил шепотом. Открыл глаза. Сидящие рядом эльфы казались знакомыми. Один – темнолицый, темноглазый, с забранными в тугие мелкие косы волосами, совсем юный – из недавнего прошлого. Второй, от которого и пахло травами, – высокий, тонкогубый, с выдающимся подбородком, широко расставленными серыми глазами и крупным прямым носом, – принадлежал куда более ранним воспоминаниям и выглядел старше… хотя кто их знает, этих эльфов, их возраст так сразу и не угадаешь. - Дара… - сказал он, глядя на темноглазого эльфа. Перевел взгляд на второго, виновато пожал плечами. – Тебя я тоже знаю, но помню только то, что ты целитель. Старший эльф спокойно кивнул головой, явно не горя желанием быть узнанным более детально. - Я должен тебя осмотреть, - голос с ломано-мягкими интонациями принадлежал ему. – Чудо, что ты вообще выжил, потеряв столько крови. Дара, - обратился он к юноше, - испроси у королевы дозволения дать раненому немного еды. - Не на… - начал было он, но юный эльф уже поднялся на ноги и направился к лагерю. Целитель повернулся, разложил на одеяле склянки и бинты. Потребовал: - Развернись левым боком, подними руку. Он повиновался. Вжался плечом в древесный ствол, завел руку за голову, уперся ладонью… поморщился, когда запястье снова пронизала боль. Вздрогнул, втянул воздух сквозь стиснутые зубы, когда прохладные пальцы целителя сняли старые, пропитанные кровью повязки, осторожным нажатием заскользили по коже вниз почти до пояса. Остывший жар вспыхнул с новой силой. - Терпи, - приказал эльф, то ли строго, то ли сочувственно. Он терпел. Эльф бегло и внимательно осмотрел объект изучения, кивнул – скорее удовлетворенно, чем настороженно, - промыл рану одним настоем, пропитал компресс другим, ловко перебинтовал, перетянув тканью почти весь торс от пояса до груди. Отстранился. Посмотрел – вопросительно и задумчиво. Повторил: - Чудо, что ты вообще выжил. Он опустил руку, повернулся, вновь оперся спиной о ствол. - Как я здесь оказался? - Мы не знаем, - пожал плечами целитель. – Дара был на рыбалке, нашел тебя возле реки ниже по течению, почти обескровленного, но каким-то неизвестным науке и медицине чудом еще дышащего. До лагеря дотащил… - Зачем королева позволила оказать мне помощь, если все равно собирается лишить меня этого права дышать? – он не то чтобы боялся, ему действительно было любопытно. – Почему просто не велела бросить меня хищникам на забаву? - Не знаю, - покачал головой эльф. – И знать мне такое не положено. Но, если это тебя успокоит, если королева решит лишить тебя жизни, это будет быстро и не больно. Хватит с тебя и этой раны – ее же очевидно нанесли так, чтобы ты умер не сразу, а от потери крови. И выбросили сюда, чтобы никто найти не мог. Он вздрогнул: - Выбросили? - От тебя несло навозом и свиньями, - сморщил нос целитель. – Ни того, ни другого здесь поблизости не наблюдается. Выходит, прирезали тебя в одном месте, и выкинули в другое, подальше от людских глаз. - Только об эльфийских не подумали… - тихо проговорил он. – Много крови я потерял? - Много… - эльф смотрел странно, хмурился. – Судя по цвету кожи, уже одной ногой у порога Вечности стоял. Вот только… - Что? - Рана твоя, - целитель перебирал в гибких длинных пальцах старые, задубевшие от крови повязки. – Ткани на разрыве розовые были. Живые. Кровью сочились. Как подпитывало тебя изнутри что-то, будто силы в тебе были еще смерти сопротивляться. А как я зашил да кроветворным настоем напоил тебя, так заживление и пошло. Не мгновенно, конечно, но быстрее, чем в подобных случаях… Хотя, признаться, сначала я думал, не справишься. - Почему? - Ты дней десять, считай, живым мертвецом лежал – вроде как и дышишь, и сердце стучит, и кровь помаленьку восстанавливается, а сознание как в сон холодный провалилось. Потом тебя лихорадить стало, кровью вывернуло один раз, едва от жара не сгорел. К вечеру сегодня только более или менее в чувство пришел. Как сказала королева, ты упрямее, чем кажешься. Он не поверил своим ушам: - Десять дней? Или и того больше? И все это время вы тащили меня с собой и не позволяли умереть только ради того, чтобы королева лишила меня жизни собственноручно после того, как узнает то, о чем мне, может быть, и неизвестно даже? Великое милосердие, что уж там! Должно было прозвучать возмущенно и зло. Получилось безразлично. Эльф заметил. Быстрым нервным движением смял повязки, глянул из-под длинных ресниц почти виновато: - Я против людей ничего не имею. Но это – мой народ. Единственная семья, которая осталась после всего того, что с нами сделали. Может быть, она тебя и отпустит, если опасности не представляешь. Он дотронулся до перевязанного бока, усмехнулся невесело. Вздохнул. Навалившаяся камнем усталость вытесняла все остальные ощущения, даже боль. - Спасибо, что спас меня. Пусть и ненадолго. Прости, что имени твоего не помню. Целитель выпрямился, услышав приближающиеся шаги. Кивнул, принимая благодарность. Проговорил негромко: - Может, и к лучшему оно. Коли доведется, поговорим еще. А пока поешь и отдохни. - Хорошо. Отдыхать он, разумеется, не собирался. Если его спасли только для того, чтобы отправить на суд Вечности, проводить день за днем в ожидании неизбежного он не намерен. Ситуацию он оценивал, несмотря на усталость, вполне реально – убежать сейчас не позволит рана, сбежать позже не дадут преданные своей королеве эльфы, один из которых – тот самый, с клинком – возвращался вместе с Дарой. Как бы ни было глупо самому шагать к неотвратимости, но он собирался сделать именно это и именно сейчас. Он боялся смерти. Он не был храбрецом. Он просто был тем, кто уходил, оставляя позади что-то важное и близкое, не борясь за это только потому, что не желал быть лишним. Бежал от боли, не подозревая, что на самом деле шел ей навстречу. Следовал чужой дорогой, вместо того чтобы искать свою. А когда нашел, она оказалась слишком короткой. Но это, по крайней мере, был его путь. И он не собирался жалеть ни об одном шаге. Он принял из рук Дары миску, поднес к губам – молочно-перламутровая субстанция была густой и сладкой, пахла цветами, бархатистыми персиками и спелым виноградом, насыщала неторопливо и мягко, придавая ослабевшему телу сил. Вернув емкость, он посмотрел на эльфа с клинком: - Если один из вас не откажется мне помочь, я прошу аудиенции у королевы. Коли она согласится меня принять. - Так торопишься расстаться с жизнью? – хмыкнул эльф. - Если обещаешь, что заберете ее быстро, зачем тянуть? – парировал он, стараясь не обращать внимания на то, каким ужасом вспыхнули глаза Дары. Сероглазый эльф глянул иначе – без прежней брезгливости, даже удивленно как-то. Кивнул темноглазому юноше. Дара положил миску на одеяло, выпрямился, подал руку, помогая подняться… Бок все еще саднил болью, но ее уже можно было терпеть. Он оперся на плечо юного эльфа. Сколько бы шагов ни оставалось до обрыва дороги, каждый из них он сделает сам. Королева была чародейкой. Чтобы это понять, ему хватило одного взгляда на шатер, маленький снаружи и просторный внутри. Убранство не отличалось изыском – ковры, прикрывающие земляной пол, красочные гобелены на полотняных стенах, обитые медью сундуки вдоль стен круглой залы, что подобно пещерному гроту выплывала перед глазами путника, преодолевшего тесные горные коридоры. У дальней стены, укрепленный цепями над разведенным огнем, покачивался небольшой сосуд, похожий на котел, заполненный клубящейся жидкостью, то и дело меняющей цвет. В шатре, помимо королевы, находилось еще двое. Один стоял возле эльфийки – высокий, статный, в темно-карминном кафтане и изумрудно-зеленой накидке, препоясанный коротким широким мечом с узорной изогнутой рукояткой. Светлые пепельно-золотистые волосы, перехваченные на затылке, частыми волнами скользили по плечам и бархатистой ткани почти до пояса, темно-серые глаза смотрели из-под светлых бровей с холодным спокойствием. Знакомо как-то смотрели… Он мотнул головой, отгоняя мысль о том, что и этого эльфа – как и целителя – он однажды уже встречал. Перевел взгляд на второго – тот сидел в затененном участке залы, не обращая никакого внимания на вошедших, и, судя по знакомому звуку шелестящих страниц, изучал что-то. В световую область попадали только очертания плеча под темно-глиняным плащом, да перепачканный засохшей землей сапог. Эльфийка восседала на почетном возвышении из подушек и покрывал в середине залы. Глянула – все с тем же ледяным безразличием. Не дожидаясь вопросов, сразу перешла к делу: - Где девочка? Твою ж налево, мысленно выругался он. Невидимые шрамы над сердцем – то, что они не проступили на коже, он понял, когда целитель перебинтовывал его, – вспыхнули болезненным жаром, будто он вновь прорезал их острием пера. Как напоминание… или предупреждение. - Мне это неизвестно, госпожа. Лгать в данном случае и не пришлось – куда отправились из старой крепости ведьмак, чародейка и княжна, он не имел ни малейшего представления. Зато в очередной раз получил подтверждение тому, о чем сказала однажды… когда-то, он не помнил, когда и где, но это было… сказала огненноволосая чародейка с коротким мягким именем. Да, его тогда лихорадило, пока заживал застарелый ожог, но в какой-то момент он ощутил в собственных мыслях ее присутствие – тоже знакомое ощущение. Ее присутствие. Ее голос. Ее опасения. Ее тревогу за девочку… Наверное, именно тогда он и свернул с чужой дороги. - Когда Дара нашел тебя возле реки, - королева внимательно следила за его лицом и наверняка уловила тень то ли сомнения, то ли воспоминания, - ты, по его словам, назвал имя. Zireael. Это… - Ласточка, - тихо откликнулся он. – На Старшей речи. - Зири’эль, - эльфийская чародейка не сводила с него холодных глаз. – Цирилла. Цинтрийская княжна. Та, которую ищет Нильфгаард. Та, которую я должна найти первой. Если ты что-то знаешь о ней, ты скажешь. Он покачал головой. Повторил, все так же негромко: - Мне ничего не известно. - Зато наверняка известно, что я могу легко вывернуть твой разум наизнанку. И не факт, что верну его в прежнее состояние. - Да, госпожа, - кивнул он. Бояться и дрожать надоело. – Как не факт и то, что вы найдете там что-то, противоречащее уже сказанному. Королева поднялась с подушек, кивнула стоящему рядом эльфу, равнодушно дернула плечом: - Тогда ты бесполезен. Убить его, - красивые губы искривились в подобии усмешки. – Сразу и быстро, пусть не мучается. Филавандрель… Светловолосый эльф шагнул вперед, высвободил меч, коротко приказал: - На колени. Он повиновался. Слева в груди жгло, на разрыв, насквозь, странным водоворотом боли и спокойствия, сминало, раздавливало, отчаянно звенело высоким синим небом, пахнущей травами тишиной, шелестящими колосьями спелого золота, жалобным стоном разламываемой лютни, мерцающим перебором струн, низким негромким голосом, что прогонял от себя, требовал уйти, говорил, что дороги расходятся… Посада. Долина Цветов. Белый Волк. Он вскинул голову – слишком резко, слишком быстро, острие клинка уже неслось к шее, неизбежно и неотвратимо готовясь разлучить глупого барда с его не менее глупой головой… не убежать, не успеть, не уклониться, больше никогда не сказать, не сыграть, не спеть, не услышать… - Моя королева!.. Клинок замер. По шее потекла горячая струйка, резво перевалилась через ключицу, забралась под бинт, оставляя алую полоску. Вот так королева обещания свои сдерживает, да?.. Он вздохнул, закрыл глаза. Черт с вами, надоело уже все это… Открыл. Стоп. Клинок просто оцарапал кожу. Не прошел сквозь жилы и кости. Не поставил точку на странице жизни одного из обитателей Континента. И в ближайшие секунды делать этого, по-видимому, не собирался – судя по вскинутой тонкой ладони, жестом остановившей палача. Судя по тому, как темноглазый юный эльф, преклонив колено перед чародейкой, что-то горячо и быстро ей говорил, то и дело оборачиваясь в сторону так и не расставшегося с головой менестреля. Судя по тому, как эльфийка слушала – внимательно, переспрашивая, что-то уточняя, переводя серые льдинки глаз то на собеседника, то на человека. Судя по тому, как она опустила руку – и вместе с ней опустился чуть запачканный кровью клинок. Светловолосый эльф – Филавандрель – отступил назад. Королева жестом позволила юноше подняться с колен, шагнула вперед. - Дара говорит, ты помогал эльфам сбежать из Оксенфурта в Цинтру. Благодаря тебе многие сумели выжить. Почему сразу не сказал об этом? - Это что-то бы изменило, госпожа? – отозвался он, выпрямляясь и стирая с шеи настырно текущую кровь. – Я по-прежнему не могу быть для вас источником информации о девочке. - Ты помогал эльфам, - повторила чародейка, быстрым прикосновением залечив царапину. – Ты человек. А люди нас ненавидят. Сгоняют с наших же земель. Убивают… - что-то дрогнуло в спокойном прохладном голосе, - …наших детей. С чего вдруг ты решил помочь, рискуя собственной жизнью? - Однажды эльф проявил ко мне милосердие, - медленно проговорил он, глядя на Филавандреля. – А я отплатил ему неуважением, недостойным его поступка, ибо правда не была тогда моей главной задачей. Оксенфурт… наверное, это просьба о прощении перед всем народом Seidhe, и попытка хоть что-то в жизни сделать правильно. Каждое живое существо, будь то эльф, человек, краснолюд или любой другой народ, заслуживает отыскать свою дорогу и пройти по ней. И не другим решать, когда этот путь должен оборваться. Эльфийка вздрогнула. Он понимал, почему. Реданские младенцы. Кровь целого человеческого поколения за кровь одного эльфийского ребенка. Выжженное дотла поле за один сломанный цветок. Оборванная надежда одних за гибель надежды для других. Люди – и не только они – сами порождают своих монстров… так стоит ли удивляться, что однажды никто не увидит чудовищ в себе? - Говоришь, не другим решать… - она все еще стояла рядом, все еще могла одним движением руки заставить его замолчать навсегда даже без клинка. – Тогда почему кто-то решил лишить надежды наш народ… вот просто потому, что кому-то так захотелось? Молчишь?... Молчи. Молчи и не смей говорить, что понимаешь. Воздух дрожал, звенел одинокой струной, мерцал темнотой и болью невысказанной горечи, пронизывал острыми иглами свершенного и необратимого. Эльфийка не сводила с него льдисто-светлых глаз, Филавандрель вновь опустил руку на эфес клинка, Дара отступил к выходу, затих даже шелест страниц в затененном участке шатровой комнаты. Невидимые шрамы над сердцем горели так отчетливо, что казалось, вот-вот проступят на коже. Запястье левой руки болело не меньше. Он молчал. Долго молчал. Потом проговорил – тихо, так, что едва слышал себя сам: - Не смею, госпожа. Мне никогда не понять, как это бывает. Знать, что в тебе зародилось что-то новое, что-то… живое и настоящее, пока еще незнакомое и безымянное, но уже желающее и заслужившее обрести имя. Чувствовать, как оно растет, живет, дышит вместе с тобой, обретает плоть и силу, жаждет увидеть мир, пытается с тобой говорить и затихает, поняв, что ты слышишь и откликаешься. Нести ответственность за все, чего еще даже не случилось, хранить и оберегать, разговаривать, мечтать о будущем и делиться этими мечтами. Терпеть, когда болит сердце и сдавливает дыхание. В какой-то момент понимать, что не можешь… не хочешь отпустить эту частичку себя, боишься дать ей свободу – потому что, обретя крылья, она уже перестанет принадлежать тебе и превратится в часть огромного необъятного мира, который так жесток, равнодушен и холоден. И осознавать, что пути назад все равно уже нет – оно, это настоящее, живое, дышащее и обретшее право на жизнь, уже само рвется ей навстречу, через боль, крик и слезы… и остается рядом с тобой, потому что пока еще хрупкое, беспомощное, нуждающееся в тепле и защите, но для тебя – уже нечто чистое, искреннее, способное подарить миру многое, но пока еще не знающее об этом, твоя надежда оставить в этой жизни что-то еще помимо себя. А потом… Он поднял голову. Глаза эльфийки по-прежнему неотрывно смотрели на него – только без прежнего льда. Он перевел дыхание и договорил: - А потом это отнимают. Просто потому, что кому-то так захотелось. Нет, госпожа. Мне никогда этого не понять. Тишина оглушала. Дрожала, звенела одинокой струной, мерцала темнотой и болью невысказанной горечи, пронизывала острыми иглами свершенного и необратимого… …Безымянный эльф, сопроводивший его до шатра, схватил за руку, вытащил наружу, толкнул – не грубо, но ощутимо – к костру, вернулся обратно. Дара появился сразу после него, следом за юношей – неизвестный в глиняно-коричневом плаще. Сидевшие у костра небольшой группкой эльфы, что еще не спали, недоуменно переглянулись, затем всмотрелись в человека, несколько дней сопровождавшего их в качестве полумертвой обузы. Кто-то узнал, улыбнулся, несмело, неловко, обратился, даже не по имени – птичьему прозвищу, данному в Оксенфурте. Спрашивали – о песнях, о том, куда делась лютня. Предлагали спеть. Он отвечал. И про лютню, и про песни, и про голос, что уже неспособен вести мелодию по нотам. Вместо этого рассказывал. О том, чему когда-то был свидетелем. О том, в чем участвовал. О том, о чем только лишь слышал. О том, что пережил сам. О том, что – и почему – оставил. Тонкая ниточка на запястье под повязкой наливалась воспаленной краснотой, пульсировала и жгла. Невидимые шрамы над сердцем медленно остывали. Эльфы слушали. Молчали. Смеялись. Снова молчали. Смотрели – настороженно, задумчиво… Он выпрямился, услышав шаги за спиной. Тихо вздохнул. - Прости. Не уберег я твою лютню, Филавандрель из Серебряных башен. - С Края Света, так будет вернее, - светловолосый эльф сел справа от него. – А лютня… что ж, раз ты утратил музыку, значит, обрел что-то другое, Гай’ир. Он вздрогнул. Похоже, ему только что дали имя – вместо оставленного, дарованного и забытого. Кивнул головой, благодаря и принимая. - Мы так или иначе будем искать девочку – продолжил Филавандрель. – Францеска говорит, ты можешь остаться с нами. Пока не сойдешь на свою дорогу. - Я могу спросить, почему она изменила решение? - Не можешь. - Конечно. - Бард. Что ты утратил? Кроме музыки. Он повернул голову. Темно-серые глаза эльфа смотрели внимательно, цепко, чуждо и одновременно очень знакомо, как чьи-то другие… когда-то давно, в рассветном лесу, на Пути, что навсегда увел от старой крепости… - Себя. - Не спеши с выводами раньше времени. В руке светловолосого эльфа поблескивало перо. То самое, черное, лебединое, отливающее в свете костра пылающей краснотой. Человек, названный Гай’иром, улыбнулся – впервые за последние дни и часы, протянул руку, левую, свободную… повязка сползла, обнажив воспаленную ниточку шрама. Филавандрель легко и осторожно перехватил раненое запястье, пригляделся. Вздохнул. Отпустил. Повертел в пальцах перо. Перевел взгляд на сидящего рядом человека. Если эльфы способны понимать людей, то в темных глазах светилось именно это. - Тебе придется подождать. Пока не спадет. Он кивнул. Обратил внимание на то, что остальные эльфы незаметно разошлись, оставив у костра только их двоих. Забрал у Филавандреля перо, поискал глазами, куда пристроить – бинты на груди карманов не предусматривали. Эльф снова вздохнул, снял с пояса плоскую кожаную сумку, открыл – внутри белели бумажные листы. - Не задавай вопросов. - Не стану. Спасибо. - Хватит ли у тебя сил? Он сам себя об этом спрашивал. Не знал. Потому и промолчал. Филавандрель молчал тоже. И в этой тишине не было ответа. ***