Лучшее, что может дать цветок

*** …Лошадей было три. Одна – антрацитово-черная, крупная, сильная, с крепкими ногами и мощной шеей, по которой сбегали смоляные ручейки гривы. Лошадь неторопливо щипала сочную зеленую траву, собирала мягкими губами цветы, переступала копытами, склоняла голову к тихо журчащей заводи и пила чистую воду – все так же неспешно. Невидимое солнце обрисовывало светотенью развитую мускулатуру, играло росистыми переливами на волнах гривы, и мельчайшие искорки водной пыли вспыхивали хрустальными бликами, словно россыпью звезд на ночном небе… - Не тем ты сердце защитил. Женщина сидела возле заводи, тонким прутиком водила по мокрому песку. Просторное васильковое платье цветом напоминало небо, волновалось мягкими небрежными складками, переливалось в теневой глубине то ли золотом, то ли багрянцем. На босые ноги с тонкими изящными ступнями то и дело накатывали мелкие дрожащие волны, тихо шелестя недовольными песчинками и увлекая их в прозрачную, уходящую куда-то вдаль глубину. Подол платья потемнел, напитался водой, потяжелел, но женщина не обращала на это внимания. Сидела, выводила прутиком линии, качала головой, кусала губы и стирала нарисованное резким движением ладони. Волосы рассыпались по плечам – пламя, смола, пепел. - Чем надо было? Лютик уже давно понял, что его присутствие для незнакомки – уже не тайна. В чем было дело – в том ли, что он, спускаясь к заводи с залитого сочной зеленью холма, поскользнулся на влажной от прохладной росы траве и неловко приземлился, весьма ощутимо припечатавшись… хм, седалищем к земле. Или в том, что он, не сдержавшись, выругался, почти негромко, почти неслышно, не столько от краткой болезненности полученных ощущений, сколько от досады на собственную неуклюжесть. Или, возможно, женщина уже давно знала, что он придет. Ждала его здесь. Не оборачивалась. Рисовала. - Чем надо было? – повторил Лютик, опустившись на мокрую траву неподалеку. Незнакомка в очередной раз стерла линии. Выпрямилась, посмотрела вперед. Отозвалась – голос шелестел, словно ветер в кронах деревьев: - Счастьем. - А я что сделал? - Болью заслон поставил. Непросто теперь тебе будет. - Почему? - Счастье – сильная печать. Темнота отступает даже перед искрой света, а замок крепче становится. А боль пробить легко, даже если и кажется, что супротив нее все бессильно. Иная светом побеждается, иная – поглощается еще большей темнотой, пока в пустоту не превратится… Неведомо пока, перед чем не устоит твой заслон, только рано или поздно он все равно рухнет. - Что тогда произойдет? Женщина не ответила. Смотрела перед собой. Лютик посмотрел тоже. На серебристое зеркало заводи, на горизонт, подернутый дымкой, в которой выплывали и таяли неясные размытые силуэты – людей, животных, неизвестных существ, непонятных сооружений, прорезающих небо темных пиков… последнее тревожило, но как-то не сильно, будто задевая отголоском памяти… о чем? Он дотронулся ладонью до груди слева. Пальцы привычно скользнули по коже в поиске тонких, застывших бледностью линий, заживших разрезов… привычно ощутили лишь прежнюю живую теплоту, дрогнули, поймав неторопливый приглушенный стук. На левую руку Лютик уже не глядел – помнил, что единственный белевший на коже шрам вертикально прорезал запястье нитевидной чертой. Пригрезившийся в лихорадочном бреду кошмар так кошмаром и остался. А вот об отсутствии видимого «заслона» Лютик почти жалел. Силуэты волчьей головы, ласточки и звездных лучей были выбраны им в качестве защиты, вероятно, не просто так. Что-то они означали. О чем-то должны были либо напоминать, либо не позволять забыть. Считал ли он, что эти трое причинили ему боль, когда прорезал линии над собственным сердцем? Если его защитой от мира были музыка и смех, пусть зачастую и приправленные горечью, разве не правильнее было бы начертить силуэт лютни, или на крайний случай – того же пера? Музыка и слово, непрекращающийся круговорот эмоций – даримых, дарящих, пропущенных через себя, прочувствованных сердцем, дыханием, кровью, превратившихся в слова, ноты, голос, песни, баллады, истории… почему не этим? Как это случилось, где сошлись три дороги, и почему отвернула от них четвертая, все еще храня на своих поворотах память об общем прошлом? Так ли больно это было на самом деле? - Что будет, когда разрушится печать? Женщина чуть повернула голову, глянула – из-под пепла, смолы и пламени вспыхнули яркие желто-зеленые нефриты. Незнакомка собрала в горсть мокрый песок, чуть подула на ладонь – песчинки посветлели, зашелестели, посыпались. Женщина повела над горстью свободной рукой, легонько шевельнула пальцами… маленький вихрь подхватил струящиеся искорки, закрутил в сверкающем танце, собрал в невидимые границы – одна горсть над другой, соединенные узким изгибом воронки. Песочные часы. - Так должно было быть, - незнакомка дотронулась до верхней границы, и песчинки послушно зашуршали через воронку вниз. Их было много, сыпались они неторопливо и спокойно. - Так стало однажды, - продолжила женщина. Искристый поток ускорился, вверху песка стало меньше, но по-прежнему оставалось еще достаточно. - А вот так произошло сейчас. Лютик едва удержался от вскрика, увидев буквально рухнувший вниз мерцающий водопад песчинок – они бежали, бежали, неотвратимо, неумолимо, стремительно ускользающие секунды застывали неподвижной горкой и уже не могли вернуться обратно… Он подался вперед, потянулся, ударил – по воздуху, по невидимому стеклу песочной колбы, часы дрогнули, повернулись, застыли в горизонтальном положении. Вспыхнули, оплетенные сгустками мерцающих узелков, что сходились у изгиба воронки и исчезали в четких светящихся линиях печати. Волк, звезда, ласточка. - Теперь понимаешь? Он кивнул. Женщина, помедлив, махнула рукой. Часы исчезли. - Сложно с тобой, - тихо вымолвила она. – Боль и счастье крепко связаны, сильна печать, да уязвима в то же время. Чтобы дольше удержать ее, от прошлого уйти надо. Иначе в пустоту затянет, а там я тебя уже не найду… - она покачала головой, хлопнула ладонью по мокрому песку, почти рассержено. – Так ведь и не уйдешь теперь, раз защитой себя связал. Важны эти трое для тебя, многого иного важнее, коли в жизни удержали памятью только одной… Лютик смотрел на расплывчатый горизонт. Происходящее не удивляло, не тревожило, не вселяло страха, казалось странным и непонятным, но не более. Волны заводи набегали на песок, шептали, размывали. Незнакомка снова рисовала линии. Четырехугольник с разрывами на двух противоположных сторонах. Выпрямилась, встряхнула ладонями. - Ну и леший с тобой, бард. Может быть, не так и плохо все. Держи прошлое неподалеку, да под замком, за ставнями запертыми. Не позволяй стать частью тебя снова. В конце концов, иногда оно стоит того, чтобы о нем знать, но далеко не всегда является тем, чем стоит жить. Подпустишь слишком близко к себе – сломается печать. - А коли отпущу? - Ты уверен, что получится? - вздохнула женщина. – Это же все равно когда-то было. Изменило тебя, сделало таким, какой ты есть. Простить его – можешь, да и следует. Отпустишь, связь разорвешь – другим станешь. А ты сам этого не хочешь. - Не хочу. Глупо? Она пожала плечами. - Может быть. Смотри на это так, - незнакомка указала на рисунок на песке. – Как дом. Эти стены, - прутик четче прорисовал две короткие противоположные линии, - волк и звезда. Друг напротив друга. На них одних дом не устоит, опора нужна. Вот здесь, - прутик скользнул к длинной линии с разрывом, - дверь. Выход, к будущему, к чему угодно. Ласточка, что волка и звезду объединяет, каждого касается, с каждым связана, даже если и покинет их, все равно навсегда рядом останется. А вот это… - Я, - ответ пришел сам собой. – Окно. - Верно, - она, кажется, чуть улыбнулась. – В мир, чуждый другим стенам. И все же и ты связан с каждой из них, но со стороны обычной, простой, человеческой. Для чего окна в доме? Для света и воздуха, для возможности хоть иногда заглядывать в мир настоящий. Так вот… - голос женщины внезапно изменился, стал резким. – Этому дому и дверей достаточно. Стена никуда не денется. А вот ставни закрыть можешь. Два быстрых движения прутика перечеркнули разрыв одной из линий. Шелестящая вода накатила, размыла очертания, сгладила контуры. Лютик подтянул колени к груди, обхватил руками. Происходящее не удивляло, не тревожило, не вселяло страха, казалось странным и непонятным, но не более… …Лошадей было три. Вторая – белая, словно снег на горных вершинах, тонконогая, легкая, быстрая, как искрящиеся в шелковистой гриве лучи. Лошадь гарцевала на склоне холма, то и дело встряхивая головой, иногда прихватывала травинки, порой пофыркивала – тихо, почти неслышно, бродила по изумрудно-густому ковру, махала хвостом. Бока и спина переливались бледно-атласной гладкостью, грива и хвост казались сотканными из солнечного света, в безмятежных глазах отражалось высокое небо… - Я все равно забуду, так? - А разве не этого ты хотел? Когда Волет-Мейр в тебе боль распознала да себе забрала? …Здесь наши дороги расходятся, бард. Навсегда… …Я тебе не друг… …Мне никто не нужен. И я не хочу быть нужным кому-то… …Я хочу только покоя!.. …Если судьба и может сделать мне подарок, пусть уберет тебя с глаз долой!.. …Очень жаль, что ты так бесполезен… …Лютик, заткнись… - Похоже на то. Берегись своих желаний, ибо исполниться они могут… - Говоришь так, будто все равно тебе. - Считаешь, нет? - Нет. Пока слово не утратил, не утратишь и дара понимать и чувствовать настоящее. Но… - К прошлому не возвращаться, да. Вот только не выйдет все связи оборвать, останутся они – не в моей памяти, так в чужой чьей-то. Сама знаешь. - Сложно с тобой, - снова вздохнула она. – Давно ты понял? Лютик накрыл ладонью левое запястье. Тонкая ниточка шрама покалывала жаром. Лихорадка при лечении застарелого ожога и чертова нелепая случайность во время короткого момента пробуждения… - Давно, - сама же ответила женщина на свой вопрос. – А то, что записывал потом, прочел и сам. - Кто ж знал… - Может быть, доля правды в этом и есть, бард, - пожала она плечами. – Нужные и верные слова редко появляются на свет легко и без усилий. Пиши, коли так решил. Делись памятью и словом. Рассказывай о прошлом, если хочешь. Ищи новую цель в настоящем и иди навстречу грядущему - ни то, ни другое защите не помеха. Помнить – можешь. Простить – можешь. Отпустить – тоже, если не побоишься другим стать. Только обходи стороной все, что связано с заслоном. Не торопись на покой раньше времени. Лютик лег на спину, примятые травинки защекотали, закололи кожу, недовольные, что их потревожили. Небо безмятежно смотрело с недостижимой высоты – ясное, бесконечное, прозрачное, не затронутое даже легким облачным штрихом. Тишина звенела, переливалась, напевала что-то едва слышно – шелестом травинок, шуршанием песка, шорохом волн прозрачной заводи. Шрамы почти не беспокоили – запястье окутывала мягкая росистая прохлада, невидимые линии на груди слева остывали, убаюканные размеренными ударами сердца. - Ты говорила, мой покой не в этой земле. А где же? - В той, что домом назовешь. - Дом? - Там, где имя оставил свое. Он промолчал. Двум домам теперь его имя принадлежит. Одному – данное при рождении, другому – избранное самостоятельно. - Если сам сломаю печать, дорога оборвется? - Нынешняя – да. Что-то странное было в том, как она поставила ударение на первом слове. Будто подсказку какую-то хотела дать, да напрямую сказать не могла. Женщина в васильковом платье, с нефритовыми глазами и волосами смоляного цвета, в которых запутались струйки пламени и пепельные нити – неизвестная, совсем чужая, почти знакомая, та, что не позволила памяти угаснуть, указала, как из пустоты выбраться, защитить себя велела – и наверняка знала, что он для этого изберет… - Кто ты? Красивый смех у нее был. Мягкий, напевный, будто колыбельная. - Сам знаешь. Лютик смежил ресницы. Небо исчезло, спрятавшись за темнотой сомкнутых век. Разумеется. - Что ж не приняла, когда путь прервался? - Остановился. Остановка – не всегда исход. Пока сам руку не подашь, не приму. Готов сделать это сейчас? Лютик промолчал. Темнота искрилась янтарем, пахла фиалками, звенела холодом. Далеко где-то она была, темнота эта – за туманом безымянной заводи, в прошлом, которое случилось и значило что-то, без боли не оставило, но и радость приносило. Принять это обратно, потеряться в минувшем, сломать печать и протянуть руку Истине? Или не принимать, но оставить? Как книгу, автором которой он стал вольно или невольно. Как историю – ту, которая вроде как и его, но принадлежит не только ему одному, а потому и полностью исчезнуть не сможет. Как то, что достойно знаний о себе, но потеряло право наносить раны, следы от которых не всегда видны невооруженным глазом. Оставить, а потом, возможно – кто знает? – и отпустить, освободить место для новых историй и стать кем-то другим. Тем, кто однажды поймет – все, что он мог, он уже сказал и сделал для этого мира. Вот тогда и печать сама разрушится, и встреча с Истиной не страшна. Он открыл глаза. Выпрямился, оперся ладонями о землю, оттолкнулся, поднялся на ноги. Посмотрел на женщину. Улыбнулся: - Сложно с тобой. - Твоя же, - легко пожала она плечами. – Пора тебе. - Уже? - Да не со мной, - она указала на горизонт. Рассеянная дымка заволновалась, встревоженная чем-то, заклубилась, налилась темнотой, потянулась по серебристому зеркалу заводи. Карминный отблеск вспыхивал и гас в глубине туманных завитков, с каждым разом все отчетливее, ярче, беспокойнее, расползался паутиной багрянца, разрастался, прорезая огненными трещинами небо, разбивая тихую безмятежность. Воздух сгустился, напитался невидимой тяжестью, полыхнул запахом гари и крови… Лютик вздрогнул: - Что они здесь делают? Не время еще для Гона. - Так вот кто это… - женщина резко вскочила на ноги, обернулась к Лютику. – Коли так, опасно для тебя. Заденут – пометят, найдут и заберут. И до вершины холма своим ходом не успеешь… Он оглянулся: - Верхом тогда. - Тоже лошадей видишь? – она недоверчиво нахмурилась, тряхнула головой. – Для новых всадников, значит, припасены. Догадываешься, для кого? Лютик стиснул зубы. Кивнул. - Всех не уведу. - Так выбирай. Хотя бы один кто-то уйти от Охоты сумеет. Лютик посмотрел. Выбрал, не задумываясь. Женщина кивнула, вскинула руку, то ли прощаясь, то ли предупреждая, растворилась в воздухе. Туман подобрался почти к самому берегу. Вода тревожилась, вскипала серебром, исходила паром – густым, тяжелым, заволакивающим дрожащее небо. А небо готово было вот-вот расколоться от растущей пламенной паутины, рухнуть с бесконечной высоты, накрыть обломками звенящего купола чистую заводь, шелестящий песок, склон холма, покрытый густым изумрудно-зеленым одеялом, беспомощные искры росы на травинках – васильковые, фиалковые, янтарные, нефритовые, стеклянно-синие… …Лошадей было три. Третья – красно-рыжая, норовистая, нетерпеливая, крепкая, горячая, как стекающее по холке пламя – неслась по склону, почти летела, даже не подгоняемая, едва касалась копытами травы, мотала головой, фыркала – яростно, недовольно. Не от того, что наездник вцепился в огненную гриву, прижимаясь к гибкой шее, не от того, что пронизывающее его беспокойство передавалось самой лошади, хоть он и старался сдерживать полыхавший внутри страх… не поэтому. А потому что тьма подбиралась, разрасталась пустотой, дышала неотвратимостью и холодом, звенела далекими пока еще выкриками, переливалась вспышками черно-багряных молний, густела, обретала формы – коней, всадников… …«Холодно. Темно и пусто. Ее ранам еще предстоит зажить…» Впереди вспыхнул антрацитовой чернотой монолит… дверь. Еще чуть-чуть – пройти, вырваться, не оглядываться, не приближаться… Темнота была совсем рядом, протянула щупальца, задела ледяным шипом. Невидимая печать над сердцем вспыхнула, разлилась пламенем по венам, расколола – светом, болью, криком… …Он проснулся от крика – то ли от своего собственного, то ли в кошмаре нынешнем прозвучавшего. Сел, зажал ладонью рот, надеясь, что никого не разбудил. Опустил руку, оглянулся, перевел дыхание – вроде нет, все спят. Значит, и ему пригрезилось… благодарение богам, всего лишь сон. Сидящий возле костра мужчина поднял голову, уловив движение, окликнул негромко: - Что не спишь? - Приснилось, - не стал вдаваться в подробности он. Безошибочным движением повел рукой вправо, высвобождая из складок истрепанного плаща плоскую сумку из грубой серовато-коричневой кожи, лишь чуть-чуть светившуюся слабыми потертостями. Застежка сидела крепко, с трудом поддавалась, но он все-таки справился с упрямым замком. Открыл. Тонкие листы казались почти прозрачными. Темно-багровая вязь букв частыми бисерными нитями пересекала равнодушную бумажную серость, ложилась ровными четкими рядами. В левом нижнем углу краснел, словно печать, рисунок, повторяющийся на каждой странице. Внутри сумки, в хитро спрятанном узком кармане, лежало перо. Черное. Все такое же острое, как и тогда… …когда точно это было? Он мотнул головой. Уже не помнил. Он привык, что с каждым днем из памяти что-то неизбежно исчезает. Незаметное поначалу, вроде бы и незначительное по мелочам, но в общем потоке времени складывающееся в нечто весомое. В какой-то событийный пласт прошлой жизни, насыщенной ощущениями и красками, эмоциями и приключениями, способностью видеть то, что недоступно чужим глазам… правом понимать, что чувствуют другие. Жизни, в которой было что-то важное. Поэтому перо и бумага всегда были у него с собой. Поэтому он старался использовать каждую свободную минуту для того, чтобы записывать – события, имена, отголоски, тени, оттенки, нюансы. Пока еще что-то помнил. Пока еще мог слышать – тихий, невесомый шепот тех, кого люди искусства зовут музами. Он поднялся на ноги, отряхнул и накинул плащ, подошел к костру, присел напротив мужчины. Тот поворошил угли веткой, пламя дохнуло золотистым всполохом, высветило – темное загорелое лицо с крупными четкими чертами, аккуратные усы и бородку, густые мелкие завитки коротких волос, светло-серебристые глаза. Мужчина был одет в неброскую серую рубашку из грубого льна, стеганую жилетку, потертые на коленях и перепачканные землей брюки, крепкие дорожные сапоги. Кутался в совершенно не дающий тепла глиняно-коричневый плащ. - Опять за свитки свои возьмешься? Мало тебе вчерашнего дня? Он вздрогнул, неосознанно дотронулся пальцами до левой руки, безуспешно попытался натянуть манжету рубашки… знал, что бесполезно. Тонкий вертикальный шрам на левом запястье уже не выглядел таким воспаленно-красным, как несколько часов назад, но до безопасно-бледного еще не посветлел. Мужчина смотрел сочувственно. Вроде бы. Чародеям вообще это свойственно?.. - Спасибо, - тихо сказал он. Мужчина покачал головой: - Почему не прекратишь? Обычных перьев да чернил при желании найти можно сколько и где угодно, какая тебе радость силы каждый раз терять с этим вот? - Никакой, - он накрыл запястье ладонью. Пульс под кончиками пальцев бился сильно и размеренно, кровь по-прежнему бежала по телу, разгоняя тепло и согревая… может быть, чуть медленнее, чем обычно, но к рассвету все должно войти в прежнее русло. – Но так нужно. - Кому? - Мне. В первую очередь – мне. Мужчина вздохнул, отказываясь спорить. - Ну и черт с тобой тогда. Только до утра хотя бы подожди. Мне тоже, знаешь ли, счастья особого не доставляет за тобой следить, чтобы не увлекся. А в эликсирах, что тебе помочь бы могли, я не силен, не дергать же целителя каждый раз. Он улыбнулся. Повторил: - Спасибо. Мужчина пожал плечами, проворчал негромко: - Как вообще тебя угораздило… Он ответил не сразу. Что-то подсказывало – несмотря на отсутствие явной враждебности и оказываемую помощь с неизбежными последствиями новых строчек из прошлого, обо всем чародею знать не стоило. - Случайно, - тут он, в принципе, и не соврал, все действительно так и вышло. Кто же мог знать, что старое поверье окажется правдой, по крайней мере, частичной. …Неприятная случайность, не более… - Случайно ему… - все так же ворчливо откликнулся мужчина, к счастью, не требуя подробностей. – Целителя тебе хорошего надо. Такого, как наш. Мозги на место, конечно, не поставит, да и вспять то, что сделано, не повернешь. Но хотя бы меньше шансов, что раньше положенного времени на встречу с Истиной своей отправишься. Он засмеялся, хотя весело совсем не было. Собеседник глянул на него, то ли с подозрением, то ли с сочувствием, вновь потревожил костровое пламя веткой. Нахмурился, прошептал что-то. Огонь взвился – секундно, бешено, высоко, словно намереваясь опалить верхушки деревьев – и тут же сник, почти затих, перестав выстреливать в небо золотыми звездами. Темно-серебристые дымные клубы завивались тугими кольцами, таяли над пляшущими лепестками. Тепло растекалось неторопливой, невидимой волной, укрывало спящих, отгоняя прочь пронизывающий ночной холод, дрожало на зыбкой границе прохладного воздуха, размывая теряющиеся в темноте силуэты и тени. Откуда-то издалека ветер доносил тонкий аромат диких яблок, теплого хлеба и пряностей. Он расстелил плащ возле костра, лег, подложив под голову закрытую сумку. Смотрел в небо – черное, звенящее, искристо-звездное, далекое и недостижимое. Темнота падала с бесконечно высокого свода, переливалась хрустальными бусинами, небрежно разбросанными по черному бархату, мерцала неяркой вышивкой блесток, подмигивала жемчужными вспышками. Дышала – простором, горечью, свободой, чистотой. Тишиной. Безразличием. Древняя, как Вечность, хрупкая, как жизнь, неизбежная, как Истина… - Гай’ир… Он повернул голову, приподнялся на локте. - Что? Чародей с серебристыми глазами смотрел на него внимательно и задумчиво. Без улыбки. - Почему ты это делаешь? - А почему каждый из нас поступает так или иначе? – он вновь сел, стряхнул с рукавов сухие травинки, дотронулся пальцами до прохладно-медной застежки на клапане сумки, удостоверяясь, что та на месте и по-прежнему закрыта. – Вот ты, например. Что заставляет тебя выполнять твою работу? - Но ведь это же… Чародей осекся. Прикрыл глаза на мгновение, склонил голову. - Понятно. Глупо… но понятно. - Тебя же глупцом не называют. Мужчина поджал губы. Промолчал. Достал из маленькой поясной котомки длинный кожаный тубус, раскрыл его, вытащил свернутый в трубку плотный тяжелый лист. Поднялся на ноги, в два шага обогнул костер, остановился. Взглядом попросил разрешения сесть возле. - Прости. Задел я тебя. Он пожал плечами: - Когда-то, наверное, было бы обидно. Теперь, кажется, все равно. - Пока еще нет. Тому, что важно, отдаешь себя целиком. Каждый пишет историю прошлого по-своему. Я – исследованиями. Ты – словом. - История… - он усмехнулся. – Не более чем пересказ. Пересказ – не более чем отражение имевших место событий в зеркале нашего восприятия. А восприятие – как и зеркало – не всегда объективно. - Но оно, по крайней мере, живое и честное. Твоя собственная правда среди тысяч чужих. Если слово для тебя так много значит, то кто я…, кто мы все такие, чтобы с этим спорить. Вот только неправильно это – если тебя никто не слышит. - Ты же услышал. Они услышали. От тебя и от них, может быть, дойдет до кого-то еще. Слово на то и слово, что его в клетке нельзя держать. Птица лишь на воле петь способна так, что дышать больно от ее трелей. - А себя запер, и добровольно… - чародей вздохнул, покачал головой. – Ладно, не мое это дело. Раз уж не спится тебе, а для новых слов пока рано, посмотри-ка вот на это… - он чуть отодвинулся, освобождая на плаще пространство между ними двумя, расправил тяжелый лист, что держал в руках, пристроил несколько камешков по норовившим свернуться углам. Огляделся, подобрал с земли тонкую ветку, повел по чернеющим на листе линиям. – Ты про монолиты спрашивал. Не могу пока говорить за Юг или земли к Востоку, но все, что касается территорий Севера, я изучил. Поэтому, если вдруг однажды решишь вернуться к своим литературным странствиям, лучше тебе держаться подальше… вот отсюда. И отсюда – но уж это зависит от скорости. Да, и на всякий случай вот тут не задерживайся… …С рассветом эльфы и чародей с серебристыми глазами отправятся в путь без него. Простятся – спокойно, не как друзья, которыми стать уже не успеют, но и не как враги, которыми, в общем-то, наверное, и не были даже. Наутро у него останется немного запасов еды, приготовленный целителем эликсир и подарок Филавандреля. А может быть, и не только его, – снабженная особыми чарами сумка, выглядящая пустой, драной и изорванной, но на самом деле крепкая, прочная и способная вместить в себя столько бумажных листов, сколько необходимо человеку, держащему в руке перо черного лебедя. Уходя, целитель еще раз напомнит о необходимости следить за собой, пока подорванное ранением здоровье не восстановится, а юный темноглазый эльф, не испугавшись – да и не получив, впрочем – осуждения соплеменников, быстро, коротко и крепко его обнимет. Утром он сохранит в памяти прощальный взгляд эльфийской королевы, непонятный, светлый, похожий на спокойную гладь лесного озера, и все песни, что слышал во время привалов, все истории, что желали быть поведанными. С рассветом он уйдет – один, через лес, вперед по едва видимой тропинке, не зная и даже не задумываясь о том, что случилось много лет назад на том самом месте, где он провел ночь. Ближе к вечеру в трактире, хозяин которого когда-то давал приют под своей крышей одиноким больным старикам, голодным измученным детям и женам, сбежавшим от побоев мужей, старый садовник, вглядевшись в позднего посетителя, вскочит с места и с удивительной для своего почтенного возраста скоростью направится в хозяйский дом. А на закате в старой библиотеке, где тепло и одновременно прохладно, а запах фолиантов и свитков манит нераскрытыми секретами и нерассказанными историями, впервые за много лет прозвучит давно оставленное в стенах дома имя – прозвучит хрипло, остро, по-настоящему, и что-то изменится, неотвратимо, неизбежно, сразу и навсегда… …Все это будет утром. И вечером. И на закате. А сейчас и здесь потрескивал костер, высокое небо дышало звездами и бесконечностью, ветер гонял по воздуху аромат свежего хлеба и диких яблок. Все спали. Чародей с серебристыми глазами указывал веткой на черные отметки на карте. Человек, названный Гай’иром, слушал, кивал, запоминал, не беспокоясь о том, что может забыть. То, что не связано с угасающим прошлым, останется в памяти и не затребует в будущем чего-то большего, чем простое перо и обычные чернила. - Ты в самом деле не помнишь своего имени? - Не помню. Белесая ниточка шрама на запястье слегка покалывала. Не сильно. Уже почти не больно. *** …И пришел человек, Гай’иром эльфами названный, на землю свою, и назвал он землю эту домом своим, и обрел он снова имя, при рождении данное, взамен по разумению своему избранного и иному дому дарованного, и остался на земле этой вместе с семьей своей. И были оставшиеся дни его долгими и спокойными, теплом близких согретые, сказаниями о временах минувших оттененные, песнями настоящего льющиеся, музыкой и балладами грядущего звенящие. И голос вернулся, и слово никуда не исчезло, и слушали его и старики, о прошлом помнившие, и дети, о будущем грезящие, и взрослые, в нынешнем живущие. Слово о народах, Континент необозримый населяющих, о битвах жестоких и кровопролитных, о дорогах, что оборвались ранее предназначенного времени, о Надежде, что маяком заблудшим в темноте путникам светит, о любви странной и великой, что многое пережила, но выстояла и столь же сильной осталась… И стихал ветер в ветвях старого дуба Блеобхериса, вслушиваясь в переливы лютневые, и голос, все такой же чистый и ясный спустя лета многие, стелился-звенел над поляной, касаясь разумов и сердец каждого услышавшего. И жила-разносилась по миру необъятному история о ведьмаке из канувшего в небытие ордена, чародейке, столь же могучей, сколь и прекрасной, о Ребенке, что Судьбою был избран ведьмаку в Предназначение… А однажды утих голос, замолчала лютня, и под кроной старого дуба более не появился старый менестрель. Что с ним стало – никто не знал. Одни утверждали – сказав последнее слово, подал он руку Истине. Другие – что помечен он был Диким Гоном, и настигли те его однажды, скосили мечами да копьями. Иные считали, что скитается он отныне по земле духом бестелесным, тенью бесплотной, рядом с теми, кого Искусство музами называет – ибо нет у барда последнего слова, потому что истории никогда не завершаются. Вот как-то так все и было. Или… не было. Или было, но не так. Потому что, в самом деле – чародейкам нужно платить за оказанную услугу, предсказания Ребенка-Предназначения обычно сбываются, в стенах Каэр-Морхена еще звучит имя дарованное, некоторые цветы могут быть полезны не только смертью своей, а одному ведьмаку следовало бы помнить, что от слов своих отказываться негоже никому, даже несмотря на давность обещания, ибо игры с Древними Законами опасны. Впрочем, это уже совсем другая история. ***