Лучшее, что может дать цветок

*** - За Весемира. За отца. - За Весемира… - За Весемира… Имя повторилось еще дважды и затихло под сводами залы чуть изменившимся шепотом, в котором отчетливо прозвучало «За Вожака». Глухо ударились глиняными боками кружки, чуть расплескав содержимое, поднялись вверх, сжатые в пальцах, опустели, вернулись на стол. Из пятерых, сидевших на скамьях, трое поднялись на ноги и, негромко пожелав спокойной ночи двоим оставшимся, направились к лестницам, сопровождаемые ответным напутствием. - Уверен, что так надо было? Дети же еще… - Ага, дети… они нас с тобой переживут и не вспомнят потом даже. Если что-то не нравится, стены никого не держат. - Ох, Ламберт… Ламберт и сам понимал, что швырять еще неокрепших ребят в суровую реальность законов крепости – не самый лучший способ для них справиться с пережитым. Вот просто другого выхода он не видел, а после случившегося так и вовсе перестал его искать. Да и вообще, последнее это дело – с мальчишками любезности да осторожности разводить. Как он и сказал, стены никого не держат, а коли приняли их защиту – принимать нужно и правила, по которым живет Каэр-Морхен. В конце концов, руками махать да заклинания выкрикивать – чародейское дело нехитрое, а вот грубой силе такую же противопоставить – так то уметь еще надо, тем более если основная не окрепла да под контроль не взята… …Мальчишки появились в ведьмачьей крепости несколько дней назад. Ламберт едва успел сбросить на пол кабанью тушку, еще даже не подумав о кружке эля или чего покрепче, а в следующие секунды думать уже не мог. Ибо даже крепкие и ко многому привычные ведьмаки могут вырубиться из реальности, когда их собственный затылок впечатывается в факельную стойку, снося ее ко всем чертям… К чести рыжебородого ведьмака, открыл глаза он практически сразу, после всего-то пары мгновений темноты – как раз вовремя, чтобы услышать тихий звук схлопывающегося портала и увидеть яркую синюю вспышку, похожую на молнию. Когда же Ламберт поднялся на ноги, в зале, неподвижно распластавшись на полу, лежали трое израненных мальчишек и истекающий кровью Весемир… Крепость Каэр-Морхен – отдельный размеренный мир, живущий по своим законам, далекий от внешних разногласий и разборок и всем им предпочитающий служение одной благородной цели – оставаться полностью нейтральной уже не могла. События многолетней давности пошатнули казавшийся непоколебимым трехвековой порядок существования школы Волков – сначала человеческая атака, потом иномирная. Обломки стеллацитового монолита, в свое время расколовшие Древо, уже давно были схоронены в самом глубоком ущелье Синих Гор, но время от времени напоминали о себе, реагируя всегда, когда за стенами крепости происходило что-то, в очередной раз меняющее миры, жизни и судьбы. И потому, возвращаясь на зимовку, ведьмаки – те из оставшихся, кто сумел пережить очередной год – замечали, как неумолимо, по песчинке, камешку, обломку, рушатся старые стены. Пока не все, пока оставалась и крыша над головой, и еще жило звенящее серебром Древо, и в лесу водилась дичь, и теплолюбивые крысы еще шныряли по коридорам – но все равно, печальный, пусть пока и не скорый, исход для Каэр-Морхена был очевиден и неизбежен. Крепость угасала. А вместе с ней – и старый наставник. Во время прошлой зимовки в Каэр-Морхене, помимо Ламберта, были еще Коэн и Варток, и Весемир пусть и радовался встрече с детьми, все же был мрачен и подавлен. Дикая Охота в ту зиму пронеслась над землей слишком близко к людям, и стеллацитовые осколки, чутко реагировавшие на любые следы иномирности, отзывались дрожью такой сильной, что одна из башен крепости не выдержала вибрации и разрушилась уже без возможности быть отстроенной заново. Старый ведьмак будто знал, что нечто подобное произойдет – заранее переместил хранящиеся в башне свитки и ингредиенты для эликсиров в подвалы. Радоваться своей предусмотрительности он, правда, не спешил – сегодня одна башня, следующей зимой другая, так все входы подвальные завалит, не добраться потом. Заговаривал старый наставник, еще тогда заговаривал – надо другой дом искать, да вот где только? Говорил, а в глазах его ведьмаки только боль и безысходность видели. Кивали согласно, но несказанное понимали не хуже отца – зачем новый дом тем, кто скоро исчезнет? Братья уходили, а детей, что продолжили бы опасную, но благородную миссию ведьмачью по защите мира от чудовищ, не было, как не было и смысла их искать. Без Старшей Крови, без эликсира нужного не создать новых ведьмаков. Не спасти одни жизни, предварительно сломав другие… Ламберт все чаще вспоминал слова Весемира, сказанные тогда, когда раскололось Древо – «…монстров-то никаких и не надо – люди сами себе их создадут и без Сопряжений всяких…». Но в эту зиму старый наставник будто ненадолго воспрянул духом – по крайней мере, Ламберт, раньше других вернувшийся в Каэр-Морхен на зимовку, застал Весемира пусть и не в самом добром здравии, но куда менее мрачным. Есть шанс, крошечный, но все же есть, утверждал старый ведьмак. Цирилла, Дитя Старшей Крови, выжила и спаслась после всех обрушившихся на нее напастей. Если исследовать ее кровь тщательнее, если выделить необходимые элементы и соединить их с Травами в верной пропорции, если найти дружественного чародея, согласного совместно с наставником осуществлять контроль над процедурой Испытания… то может быть, всего лишь может быть… Ламберт слушал отца. Так же, как и год назад, кивал головой и соглашался. И видел – за вспышками воодушевления – все ту же бесконечную усталость, словно старый наставник и сам знал, что слишком сильно хочет принять желаемое за действительное… Ламберт понимал его – рыжебородому ведьмаку было столь же тяжело терять братьев, как Весемиру – детей, и столь же сильно он жаждал хоть малейшего шанса от Судьбы, хоть крошечного намека на то, что что-то может сработать. И, точно так же, как и сам Весемир, осознавал – едва ли. Слишком велик риск потерять все, не обретя при этом ничего. Говорить вслух об этом не было смысла. Братья и наставник понимали друг друга без лишних слов. Но все же несколько дней назад Весемир, оставив Ламберта почти единственным в крепости и наказав ему дождаться хотя бы кого-то из братьев, покинул Каэр-Морхен, впервые на памяти рыжебородого ведьмака – во время зимовки. Куда направлялся – не сказал. Зачем – не сообщил. Откуда вернулся – ни словом ни обмолвился. Не мог уже говорить. Рассказали мальчишки. Старый ведьмак появился возле Бан-Арда, чародейской школы в предгорье. С одним из чародеев-наставников пересекся там – по описанию мальчиков Ламберт опознал давнего приятеля Трисс Меригольд, археолога и знатока монолитов. Истредд – так звали чародея – как раз сопровождал будущих учеников туда, где из них должны были вылепить новое магическое поколение. О чем шел разговор, ребята сообщить в деталях не могли, не особо вслушивались, сосредоточенные лишь на мысли о предстоящих годах обучения, однако кое-что все же уловили. Ведьмак расспрашивал чародея, изучившего едва ли не весь Континент, о землях к востоку от Синих Гор… А потом на маленький отряд напали. Разношерстная компания, в которой не было ни одного человека, лишь эльфы в шапках с беличьими хвостами да краснолюды с бородами, заплетенными в две косы – появились, пестрым ручейком хлынув из-за стен Бан-Арда, вооруженные, обозленные, раненые, перепачканные в крови то ли своей, то ли перебитых чародеев… Мальчишки, захваченные врасплох, сопротивлялись как могли… но что они могли – растерянные, не окрепшие ни телом, ни Силой? Ведьмак без раздумий взялся за меч, Истредд творил заклинания и ставил щиты – но их двоих было слишком мало. Слабеющий чародей, без труда поймав мысли Весемира о необходимости уберечь неспособных постоять за себя ребят, сотворил портал и вышвырнул в него мальчишек и старого ведьмака, уже истекающего кровью от сквозной раны в груди. Что стало с чародеем, ребята не знали, Ламберту сказать не могли, да рыжебородого ведьмака это не интересовало. Состояние Весемира беспокоило больше – наставник держался долго, учитывая, насколько ничтожным было количество имевшихся в крепости эликсиров. Для новых сырья хватало – времени только не было… оба они – и Ламберт, и наставник – понимали, что это всего лишь вопрос времени, и рассвет, которого последний из предыдущего поколения ведьмаков больше не увидит, уже близко. Ребята молчали, держались рядом друг с другом, потерянные и выброшенные на обочину привычной жизни, вернуться к которой уже не могли, даже если бы и хотели. Ламберт, сосредоточивший все внимание и силы на помощи наставнику, и забыл бы про непрошенных гостей, если бы однажды утром, на третий день после их появления, буквально не запнулся о три тела, съежившиеся на холодном каменном полу общей залы. Долго стоял, глядя на ребят. Думал, стоили ли эти чародеи недоделанные, которым и доверять-то было нельзя, жизни одного из самых близких Ламберту ведьмаков. Желание вышвырнуть мальчишек из крепости ко всем чертям, наплевав на их состояние, было сильным, сжигало яростью изнутри не хуже Испытания… и, может быть, этим самым Испытанием в какой-то мере и было. Рыжебородый ведьмак разбудил мальчишек. Дал им воды, накормил остатками из запасов. Ребята ели – сначала торопливо, жадно, едва не давясь. Затем, поняв, что отбирать у них еду никто не собирается и считать каждый кусок не намерен – спокойнее, тише, постепенно насыщая ослабленные голодом и недавними ранами организмы. Ламберт смотрел на них. Вспоминал – себя, других ведьмаков, однажды бывших точно такими же мальчишками, точно так же вырванными из обыденной жизни, брошенными или осиротевшими, и так неожиданно обретшими семью и пусть немногочисленных, но все же братьев в стенах старой ведьмачьей крепости. Два лишь отличия. Почти все ведьмаки были людьми по рождению, исключения вроде того же Геральта случались нечасто. И ни один не приходил под своды Каэр-Морхена неприглашенным и незваным… Ламберт дождался завершения скудной трапезы. Объяснил, коротко и без лишних слов, на каких условиях нежданные гости могут остаться. Мальчишек сюда не звали, сказал он. Стены никого не держат, сказал он. Одно нарушенное правило крепости, и тяжелые двери захлопнутся за спинами ребят, оставив их снаружи, сказал он. Ушел проведать Весемира. Когда вернулся в трапезную, мальчишки по-прежнему были там. Если честно, Ламберту не было до них дела. Ни до их прошлого, ни тем более до их будущего. Но Весемир решил защитить этих недо-чародеев, и рыжебородый ведьмак противиться действиям старого наставника не стал. Подвалы и лаборатории защищены ведьмачьими знаками, в свитках чужие глаза лишнего не прочтут, а выкинуть мальчишек из крепости – это успеется. Обычным чародеям противостояли, уж с недоучками тем более справиться можно будет. Дни шли. Весемир слабел, уже не открывал глаз, дышал едва. Ламберт, отчаявшийся дождаться хоть кого-то из братьев, делил свое почти одиночество с наставником, крысами, мальчишками. Не задавая вопросов, узнал – даже не от самих ребят – не самую простую подноготную трех друзей-чародеев, изгоев собственных семей, ненавидимых всеми поселянами. Одному соседи спалили дом, у другого, опасаясь его самого, избили до полусмерти родителей, третьего Истредд вытащил в буквальном смысле слова из костра. Ламберт слушал. Молчал. Учил ребят разделывать и готовить пойманного кабана. Сидел рядом с Весемиром. Знал, что эликсиры облегчают боль, но отсрочить неизбежное не способны. Снова слушал. Порой – по ночам – пил крепкую горечь, иногда разбавленную солью. Ждал последнего рассвета. Кого-то из братьев. Все равно чего – хотя бы каких-то изменений. Опять слушал. В день, когда собеседник умолк, Ламберт уже знал, кто из ведьмаков вернулся в Каэр-Морхен. Как раз перед последним рассветом… …- Они же после сегодняшнего заснуть не смогут. - Они-то? Геральт, они от скоя’таэлей отбивались, да и за Весемира не прятались, пока чародей их через портал к нам не швырнул… с чего вдруг что-то изменится, коли узнают они, как с братьями мы прощаемся? - Даже нас не бросали на середину озера, чтобы посмотреть, выплывем мы или утонем. - Ничего не забыл? – нахмурился Ламберт. Взгляд Геральта затуманился, седовласый ведьмак склонил голову. Конечно, он не забыл. Не забыл, как мальчишки Каэр-Морхена, за время совместных тренировок становившиеся братьями, связанные узами дружбы и взаимопомощи, в один миг теряли друг друга. Когда в кровь опаляющей волной проникал мутационный эликсир, выжигающий напрочь все, что оставалось уязвимым. Когда жар выламывал кости и разрывал вены, мышцы рвал на лоскутки, равнодушно перебирая-расплетая нервы и жилы – а потом связывал все заново, новыми узлами-узорами, противными человеческой природе… на третий день сгорали те, кто не сумел примириться с чужеродной силой. До холодного полусна-полусмерти доходили лишь трое, максимум четверо из десяти. Те, кого пламя эликсира расплавило, перековало в самом себе заново – уже не людей, еще не ведьмаков – и швырнуло в ледяную глубину, все так же равнодушно наблюдая, кто не выдержит и сломается, а кто останется. Кто выйдет из мрака беспамятства, сильным, закаленным, словно клинок – и таким же холодным и безразличным, несущим вечную пустоту и тьму существам, отнимающим жизни… Ведьмаки были оружием. Обоюдоострым мечом, что выковал мир для своей защиты. А у клинка не спрашивают, хочет ли он убивать. Конечно, Геральт это помнил – единственный выживший из десяти попавших в Каэр-Морхен вместе с ним. Он поднял голову. Глаза были ясными. Блестели – чуть ярче, чем обычно. Ламберт молча плеснул привычной горечи в кружку, подтолкнул ее к Геральту, добавил себе – то, что оставалось в кувшине. Выпили, все так же молча. Имена, навечно отпечатавшиеся в памяти каждого, отличались звучанием и количеством – но то, что их объединяло, оставалось неизменным. Единственной константой в непрерывном вихре событий, что рано или поздно, подобно времени, разрушат все, созданное ранее ими же. Последний ведьмак обретет покой, серебряные песни оборванных жизней навсегда замолчат под руинами крепости, стая распадется, как и не существовала никогда, последнее пристанище наглухо запечатает обвал, а с Синих Гор не сойдет на большак более ни один охотник на монстров. Ничто не длится вечно – просто каждому событию и любому живому существу отмерены разные сроки. Ничто не начнется просто так, вдруг и из ниоткуда – пока что-то не завершится, освобождая время и место. Однажды так и будет. И два ведьмака, коротавшие ночь за столом залы, освещенной и согретой мягким светом факелов, прекрасно об этом знали и не строили никаких иллюзий относительно собственного будущего. Но и горевать о неизбежном раньше времени не собирались. Привыкнув жить сейчас и здесь, они просто были дома, проводя зиму под защитой полуразрушенных, но все еще надежных стен. Вьюга колотилась в запертые двери, рычала, ворочаясь в углах пустых комнат, жалобно подвывала в унисон далекой стае, и затихала, спотыкаясь о теплое человеческое дыхание и приглушенные мальчишеские всхлипы. Что-то сегодня мешало ей, обычно рассвирепевшей по той простой причине, что можно и дозволено по природе, этой самой природе следовать, вымораживая воздух и заставляя троих мальчишек дрожать от холода. Невидимое что-то. Невесомое. Что-то, что защищало гостей Каэр-Морхена от холодного сна – накрывало их, будто одеялом, выстраивало стену, словно возводя еще одну крепость внутри другой. Голос. Тихий, как шепот, чистый, словно журчание ручейка, теплый, будто просыпающийся рассвет. Вьюга замолчала. Свернулась на окне клубочком нестрашного сквозняка, прислушалась. Выскользнула в приоткрытую дверь следом за голосом – в другую комнату, потом в третью… Ламберт прислушался к тишине. Улыбнулся – чего-то подобного он и ждал. - Уже заснули, зря ты так. - Откуда знаешь? – недоверчиво нахмурился Геральт. Ламберт кивнул в сторону лестницы: - Слышишь? - Ни звука. - Вот именно, - отозвался рыжебородый ведьмак. Собрат мотнул головой: - Ни звука, говорю же. Ветер еще недавно гулял, а сейчас ему будто кто колыбельную на ночь пропел. И ребятам тоже. - Будто… - хмыкнул Ламберт. – Барду твоему спасибо сказать надо. Он и мальчишек из молчанки вытащил, и с Весемиром рядом до последнего был, да и я с ума не сошел до твоего возвращения. - Кому… спасибо сказать? - Барду твоему, - повторил рыжебородый ведьмак. – Лютику. Геральт поставил кружку на стол. Медленно. Тихо. Ламберт слишком хорошо знал своего брата, чтобы не понять, в каком бешеном водовороте кружатся мысли Белого Волка – ибо имя человека, получившего в свое время право обращения, было явно не тем, что Геральт ожидал услышать сейчас и здесь. - Кажется, у меня что-то со слухом, - чересчур спокойно подтвердил догадку ведьмака собрат. Ламберт усмехнулся в усы, но тут же погасил улыбку. Подробностей он не знал, ни от самого Геральта, ни от Весемира, ни тем более от барда, и вникать в детали, его не касающиеся, не собирался, однако уже давно – по некоторым признакам – догадался, что Белого Волка последний не то чтобы не жалует, скорее… Предпочитает общество других ведьмаков во время зимовки одной конкретной личности, которой сам же в свое время и дал столь известное на всем Севере прозвище. Да, именно так, решил про себя Ламберт, сформулировано пусть и не слишком складно, но бард наверняка бы одобрил. - Я, как первый раз его услышал, то же самое подумал, - кивнул он. – Решил поначалу, что с дурманом перебрал. Да только вот Коэн и Варток тоже слышали, а ведь трезвее стекла были. Весемир уже потом объяснил. - Объяснил – что? Голос Геральта по-прежнему был слишком спокоен для того, чье сердцебиение (и от Ламберта это не укрылось) ускорилось, не сильно, но для чуткого ведьмачьего слуха очень даже ощутимо. Для тех, кто привык подчинять свое тело разуму во всем, подобные вырывающиеся из-под контроля проявления по-человечески эмоциональных реакций могли сказать о многом. Однако Ламберту услышанное лишь подтвердило давние догадки – те самые, что эхом витали под сводами крепости, весело приветствовали возвращавшихся на зимовку ведьмаков и замолкали всякий раз, когда в трапезной оказывался Геральт. Братья, кажется, тоже понимали что-то – потому что с бардом в присутствии Белого Волка не беседовали, вопросов лишних ни тому, ни другому не задавали, и сам седовласый ведьмак все предыдущие зимы оставался в полном неведении относительно еще одного обитателя Каэр-Морхена. Остался бы таковым и сейчас, наверное… да вот только Ламберту после всего случившегося не хотелось более ничего от собрата скрывать. - Думаешь, я совсем чердаком съехал, да? Геральт неопределенно мотнул головой, но в желтых глазах мелькнуло вполне отчетливое сомнение в полной адекватности рыжебородого ведьмака. Ламберт обижаться не стал. Запустил пальцы в волосы, взъерошил, словно мысли пытался в порядок привести, в стройную линию выставить. Посмотрел на брата: - Знаю, не поверишь. Братьев рядом нет, Весемир уже не подтвердит, а мальчишки до сих пор думают, что чудится это им, и молчат потому. А с тобой Лютик и не заговаривал никогда, как сторонится тебя все равно что. Вот только правда здесь он, в Каэр-Морхене. - Где? Ламберт сначала решил, его подводит слух. И зрение. Потом понял – нет. Не послышалось, не показалось. Не вопрос – выдох, хриплый, сдавленный, будто давно застывший в горле и уже готовый к тому, что никогда не прозвучит. Не взгляд – вспышка черной пустоты в расширившихся зрачках, и сразу же за ней всплеск янтаря по радужке. Не отчаянный стук ветра в запертые двери – участившиеся удары нечеловеческого сердца. Так вот о чем молчал Весемир. Вот о чем не говорил бард. Вот почему в крепости осталось… - Имя, - тихо отозвался Ламберт. – Имя свое он здесь оставил, Геральт. Аккурат в тот раз, когда сволочь из Иномирья княжну нашу чуть себе не забрала. Геральт развернулся на скамье, оперся спиной о край стола. Закрыл глаза. Промолвил – глухо, едва слышно: - Говори. Ламберт вздохнул. Глянул на опустевшую кружку. Не тот это разговор, что ведут на ночь глядя, да еще и на протрезвевшую голову. Вот только на иную вести его нельзя. Каким бы диким это ни казалось. - Когда Весемира почтили, скольких ты слышал – с собой вместе? - Шестерых, - не открывая глаз, откликнулся Геральт. – Шестой тихо говорил, шептал почти. Вожаком назвал. Я решил, почудилось. - Лютик так звал Весемира. До права обращения. Не почудилось тебе, Волк. А раз уж бард себя услышать позволил, так и мне молчать более нет надобности. Слушай, что уж теперь. За стенами царствовала ночь – привычная, холодная, с завихрениями снежных клубов и песнями непоседы-ветра. В пещере у озера собралась на очередную ночевку стая, скрываясь от равнодушной темноты – охота сегодня была неудачной. В конюшнях мирно спали неприхотливые лошади, то и дело пофыркивая и встряхивая гривами – может быть, им снился отборный овес и чистая вода, а может быть, крики и шум жестокой погони. Тихо поскрипывали ветряки и маятники, на которых уже давно никто не тренировался. Сквозняк неслышно гулял по коридорам, нестрашный и почти не холодный, а вьюга, свернувшись в углу пустой комнаты с обвалившимися стенами, дремала, прислушиваясь к затихающим мальчишечьим всхлипам и невесомому голосу, что рассказывал истории из незнакомого прошлого. В трапезной мягко и тепло потрескивали факелы, медленно высыхала пролитая на стол вода из трех кружек, тонко звенели серебром медальоны на Древе. Геральт слушал. Ламберт говорил. О том, как несколько лет назад, после ухода Геральта, чародейки и княжны, оставшиеся в крепости братья вспомнили о странном безымянном парне, что явился на поле боя с яшмой, затем спрятался под стол, а под конец битвы вылез из ненадежного укрытия и ринулся к Геральту и Цирилле – Ламберт сам оттолкнул ненормального гостя в сторону с пути обезумевшего монстра иной Сферы. Неважные детали забывались быстро, однако яркий винно-сливовый кафтан мелькал рядом с ведьмаками, пока не пришло время почтить павших. Кто из братьев первым спросил о барде? Коэн? Именно возле барда находилась чародейка до того, как подойти к ведьмаку и залечить его рану. А может быть, Варток? Гость присел рядом с ним, придержал за плечо, помог подняться на ноги. Или это был сам Ламберт? Тот, кому безымянный бард талдычил какую-то чушь про семью… О том, что имя как раз-таки у гостя было. Странное, словно прозвище, название цветка. О том, как чуть позже рассказал братьям Весемир про Дикую Охоту и Волет-Мейр, монстра, что питался болью. Последнее ведьмаки знали и так – прочувствовали на собственных шкурах, в собственных душах почуяли жадные ядовитые щупальца ярости, невидимо ползущие из Разлома, ярости на чудовище, что руками Цириллы забрало жизни собратьев. О том, что было тогда больно не одним ведьмакам. О том, как старый наставник даровал безымянному барду право обращения, что не только связывает памятью обменявшихся им, но и дарует имя гостя покинутому дому – чтобы тот запомнил и однажды приветил путника добром и теплом. О том, что оставшаяся магия Разлома, утянув за собой чужую боль, привязала названное имя к Каэр-Морхену. О том, что отныне этому имени суждено было жить в крепости, пока вибрация стеллацитовых обломков – той единственной связи с миром Волет-Мейр – окончательно не разрушит старые стены. О том, как с того времени уже не крысы и вьюга приветствовали возвращавшихся на зимовку ведьмаков – а звонкий чистый голос, невидимый и живой, уже одним своим звучанием прогонявший мрачное одиночество темных сводов и пустых коридоров. Голос звенел и рассыпался смехом, когда ведьмаки делились друг с другом забавными деталями своих приключений. Голос умолкал, когда из-за слов прорывались истории пережитых утрат и проигранных в неравной схватке чужих жизней. Голос разбивал молчание, вопрос за вопросом, предложение за предложением вытягивая из немногословных ведьмаков нити нерассказанных историй – будто камешек за камешком разбирал выстроенную плотину, за которой месяцами таилась обычная человеческая боль… а потом плотина рушилась, и боль выходила потоком невысказанных слов. И таяла. Сгорала в мерцающем пламени факелов. Затихала под перезвон серебра. Развеивалась за стенами, унесенная зимним ветром. И тогда в старой крепости становилось легче дышать. О том, как иногда голос рассказывал сам. Свои истории – выдуманные или правдивые. Лирические – о счастливой или несчастной любви. Смешные и порой скабрезные – о неудачливых романтических похождениях «скромняги-барда». Серьезные и тяжелые – о битвах, бушующих за стенами отдаленной от мира крепости, о жизнях, что навсегда гаснут в противостоянии разных правд, об Истине, о которой мало кто вспоминает, пока она не подаст руку для последнего рукопожатия. О том, как порой голос пел. Очень редко, очень тихо, словно не желая быть услышанным – прятался за поворотами коридоров, в углах пустых комнат, под сводами трапезной. Перебирал серебряные цепочки на Древе, словно струны, у каждой из которых было свое звучание, такое же неповторимое, как рельефы медальонов. Будто слушал – тихий шепот оборванных жизней, истории Пути Волков, невозвратное прошлое ушедших в Вечность судеб. О том, как голос затихал каждый раз, когда среди возвратившихся на зимовку ведьмаков появлялся Геральт. Не всегда – только когда тот был рядом с остальными. Словно обиду какую затаил. Обо всем рассказал Ламберт, о чем знал. Умолчал только о том, чему подтверждений не было, лишь догадки одни. О том, что не в обиде было дело. В словах – несказанных, не услышанных, оборванных однажды и так и не понятых. Тех, что болью тишины притянули к себе иномирную сущность, завлекли в общем потоке ведьмачьих эмоций во время той битвы. О том, что говорил Весемир – бард знал, что однажды утратит голос. О том, что – может быть – стены старой крепости этот голос и хранят в ожидании времени, когда гость вернется. Глупо звучит, конечно же. Но, прожив в этом мире столько лет, привыкаешь ничему не удивляться… …Рыжебородый ведьмак замолчал. Геральт, по-прежнему не открывая глаз, сидел, все так же опершись спиной о край стола – прямой, напряженный, как скрученная пружина, будто готовый в каждое последующее мгновение подняться на ноги и броситься на противника резким молниеносным движением… да вот только не было в Каэр-Морхене сейчас врагов никаких, так что против кого собирался идти в атаку седовласый ведьмак – неясно. Разве что наоборот – не распрямиться пружина жаждала, а свернуться еще туже, еще крепче, пока совсем не исчезнет даже малейший зазор между завитками. Опасно, подумал Ламберт. Сорваться легко. Видел он уже такое у братьев не раз – правда, бард их разговорами из такого состояния вытаскивал… …Хватит, Геральт. Дома ты. Отпусти уже себя, что ли… Негромкий спокойный голос, так хорошо знакомый обоим ведьмакам, теплым вздохом пронесся под сводами трапезной, потревожив отозвавшиеся мелодичным звоном медальоны. Белый Волк вздрогнул, открыл глаза, выпрямился. Повернул голову, будто пытаясь уловить направление звука. Ламберт негромко хмыкнул, сдержанно усмехаясь в рыжие усы, мысленно посочувствовал собрату и – так же мысленно – поблагодарил незримого гостя крепости. Взгляда одного на Геральта достаточно было, чтобы понять – не сорвется пружина. Не сейчас, по крайней мере. - Решай, - придвинул он к себе пустые кружки и кувшин. – Или с твоим чердаком тоже непорядок. Или мы лишнего выпили. Или все-таки я правду говорил тебе. Геральт обернулся. Увидев глаза брата, Ламберт поставил две кружки обратно на стол, забрал остальные. Покачал в руке опустевший кувшин. Вздохнул: - Подожди. Вернусь скоро. Направляясь к винному погребу, Ламберт успел услышать произнесенное Белым Волком имя. Рыжебородый ведьмак не знал, изменит ли голос своему прежнему правилу, нарушит ли молчание в присутствии Геральта. Ответит ли ему, выслушает ли, получится ли у этих двоих – живого не-человека и невидимого почти что призрака – хоть какой-то разговор, способный изгнать из глаз Белого Волка застарелую, задавленную темноту. Таким своего собрата Ламберт не видел уже давно. Даже во время прошлых зимовок, даже тогда, когда судьба ведьмачьего Предназначения оставалась неизвестной или казалась оборванной, даже когда Желанное мнилось потерянным – даже тогда Геральт не смотрел так. Многое было в его глазах – и гнев, и усталость, и надежда, и безумство, и пламя яростное, и решимость холодная, и безжалостная жажда убивать… многое. Вот только темноту такую Ламберт за последние годы видел лишь раз всего – когда Геральту пришлось меч опалить да сквозь сердце Эскеля, собрата-ведьмака, пропустить клинок. Помочь Эскелю все равно было нельзя, удар стал вынужденной необходимостью. Та тьма ушла быстро. Зато вскоре поселилась другая – в самой глубине волчьих глаз, на самом дне зияющей пустоты расширившихся зрачков. Не проявлялась долго, понимал Ламберт, нацеживая в кувшин густое рубиново-алое вино. Спала будто. А сейчас, когда для всего остального причин не осталось, когда Предназначенное и Желанное, пройдя через испытания и потери, обрели себя в этом мире – так и пробудилась пустота эта, ни с тем, ни с другим не связанная. Ламберт вернулся в трапезную. Факелы потрескивали, все так же тепло и мягко. Медальоны тихо раскачивались на Древе, не звенели. Голос, если еще и оставался здесь, то притаился под сводами и затих. Геральт сидел, упершись локтями в столешницу, опустив голову на стиснутые руки. Короткий кожаный тубус, ранее закрепленный на поясе ведьмака, раскрытым лежал на столе, рядом со свернутым бумажным листом. Ламберт сел напротив собрата, с грохотом приземлил кувшин на стол. Осведомился негромко: - Поговорили? - Немного, - Геральт поднял голову, глаза смотрели с уже знакомой Ламберту темнотой. – Прости, что дурное про тебя подумал. - Забудь. Ламберт разлил вино, передал кружку брату, ударил своей о щербатый бок. Несколько капель выплеснулись на стол, попали на свернутый пожелтевший лист с темно-багряными строчками. Геральт дернулся, отодвинул листок. От Ламберта это не укрылось: - Чтением будешь зимовку скрашивать? У нас в свитках наверняка что-то более полезное найдется, чем стишки всякие. - Нет, это… - Геральт помедлил, отставил кружку, так и не отпив. Передал листок рыжебородому ведьмаку. – Не мое это. Ламберт взял. Прочел – сначала пробежал глазами, затем вчитался внимательнее. Осторожно свернул и протянул обратно собеседнику. - Не твое, - согласился он. – Лютиково творение. - Откуда знаешь? - Слышал, - уклончиво отозвался Ламберт. Хотя правильнее было бы сказать, подслушал – в самую первую совместную с невидимым гостем зимовку. Простые неброские строчки врезались в память моментально. – Откуда это у тебя? - От него… в какой-то степени. - Перечитываешь часто, вижу. - Наизусть помню. Вот только не понимаю. - Иные слова недостаточно просто прочесть, - вздохнул Ламберт. – Их услышать надо, Волк. Того человека, кто сказал их, услышать надо. Тогда и поймешь. Геральт убрал листок в тубус. Закрыл. Вновь закрепил на поясе. Без лишней суеты, неторопливо. Поднес к губам кружку и в три секунды опустошил ее – ошарашенный и почему-то встревоженный непонятно чем Ламберт и слова сказать не успел. Белый Волк бесшумно опустил кружку на стол, посмотрел на собрата. Пустота заполняла янтарную радужку почти до краев. - Не будет этого уже. Ламберт не стал спрашивать, почему. Глаза собеседника не говорили – кричали, безмолвием, отчаянием, холодом. Несказанное и неуслышанное – для тех, у кого больше нет шанса ни на то, ни на другое. Рыжебородый ведьмак сдвинул в сторону обе кружки. Отставил кувшин. Не до вина сейчас. Не до забытья. - Говори. Ночь дышала темнотой, переливалась звездами. Стая спала. Лошадям снилась свежая трава и журчащий по камешкам ручеек. Маятники и ветряки еще не подозревали, что уже с самого утра им не видать покоя. Вьюга, согретая спокойным дыханием заснувших мальчишек, неслышно выскользнула из окон. Геральт говорил. Ламберт слушал. Знал – этой ночью в одной из комнат вспыхнет и угаснет запах полыни и соли. …Остаток зимы оба ведьмака провели в крепости. О братьях молчали – то ли подозревали, то ли уже догадывались, что некого больше ждать. Мальчишек тренировали, на Пути, на ветряках да на маятниках – ребята набивали синяки, кости ломали, кожу с ладоней да колен до крови сдирали… молчали, сцепив зубы. Терпели, пережидали боль – под хруст вправляемых суставов да жар лихорадочный, пока ушибы да переломы заживали. К весне мальчишки окрепли уже, ловчее да быстрее стали – не чародеи, не ведьмаки, почти обычные ребята. Вопрос с первым висел в воздухе, со вторым – не звучал совсем. Ламберт пока не знал, что делать, Геральт подсказать ничего не мог. В середине февраля повеяло теплом. На перевалах снег еще лежал, в долинах почти сошел. Геральт надел сбрую на Плотву, темную, медно-рыжую на этот раз, взял запасы еды да эликсиров, простился с мальчишками. Обнял брата на прощание – чуть крепче и дольше, чем обычно. Коротко поклонился старым стенам, столько лет бывшим для него домом. - Куда направишься, Белый Волк? Чародейку да дочь свою навестить? - Да. Время до встречи есть еще, пройду через поселения. Могу через Бан-Ард. Если что выясню, либо с чародеем тем столкнусь, коли выжил он, дам тебе знать. Мальчишкам этим путь свой искать надо. - Спасибо, Геральт. По поводу поселений – слушок ходит, не первый месяц бесчинствует в одном то ли княжестве, то ли графстве каком-то оборотень одичалый. Знаю, не до большака тебе теперь… - Монеты никогда не помешают. Что за графство-княжество? - Название забыл, мудреное какое-то, как раз в духе барда твоего… - Ламберт… - Перестань уже, Геральт. Лютику в крепости еще почти год до следующей зимовки коротать в компании крыс да ветра, и это если повезет и хоть один из нас вернется. Простись уже по-человечески, имя хотя бы отпусти, может, легче станет. - Легче стало бы, если бы знать, что помимо имени где-то и хозяин его есть. Ведь не нашли от него ничего тогда. Ни тела, ни костей, ни следов никаких, что подчистую магией могли останки уничтожить. - Чудес не бывает, Волк. И не смотри так на меня, имя Лютиково в Каэр-Морхене – не чудо, а магия Иномирья всего лишь. А вот из почивших к живым вернуться – так то чудо и есть, а таковые не случаются. - Случаются, да не с нами. Вот только… пусть неизвестно где, пусть даже не свидимся, не услышимся никогда более… но хотя бы просто точно знать, что он есть. Что где-то по Континенту бродит, пусть такой же безобидный, наивный и бестолковый, но хотя бы живой!.. …Живой… живой… живой… Ламберт вздрогнул, узнав голос. - Слышал? Геральт вздохнул, приторочил мешок с провизией к седлу. Волчьи глаза смотрели устало, темно, отчаянно и безнадежно, секундная вспышка угасла, как и не было ее. - Просто эхо. Доброй дороги, Ламберт. - Доброй дороги, Геральт. Рыжебородый ведьмак смотрел на удаляющуюся по склону холма лошадь, пока та не исчезла из виду. Потом запер ворота и направился обратно к крепости. У самых дверей остановился, поднял голову, вглядываясь в выцветшее за зиму небо. Проговорил негромко: - Не отпускает он тебя. Отпусти хоть ты его. Вдруг не вернется сюда уже. Голос молчал. Ламберт тяжело вздохнул и вернулся в крепость. В груди за ребрами медленно растекался холод, не имеющий ничего общего с февральским ветром. ***