Лучшее, что может дать цветок

*** Как живут люди в своих пространственно-временных координатах? Как обычно, наверное. Идут вперед вместе со Временем, то пытаясь задержать его, то обгоняя, то ловя каждое мгновение, то вдруг упуская из внимания дни или месяцы собственной жизни. Каждый по-разному, по-своему, то умело распоряжаясь секундами, то бросая на ветер годы – и все равно, одинаково с остальными. Вперед, по дороге, что никогда не повернет назад и обязательно однажды оборвется у порога Истины. Кто-то перешагнет этот порог со спокойствием и достоинством, зная, что не потратил впустую ни одного дара Времени. Кто-то захочет остановиться и сначала оглянуться на то, что оставляет после себя. Кто-то даже сделает попытку вернуться, обреченную на провал уже одним фактом того, что Время такой вольности не позволяет даже себе самому. Рано или поздно, так или иначе, но последняя песчинка упадет из верхней колбы в нижнюю, и часы тяжело и медленно перевернутся, начав новый отсчет искрящихся секунд – новый, уже для кого-то другого… Для Юлиана Альфреда Панкраца, виконта де Леттенхофа, пространственно-временные координаты остановились на точке «почти». Будто кто-то, не дожидаясь прекращения потока песчинок, повернул часы горизонтально и оставил их в таком положении, так, что остаток мгновений из верхней колбы перестал стекать к воронке и замер. Все равно что остановка на дороге к Истине, где стеклянный изгиб воронки – стена, не позволяющая оглянуться на собственное прошлое. Хрупкая стена, разбить легко… и пораниться до крови осколками, потеряться, утонуть в потоке замолчавших секунд, что уже ушли невозвратно. Что-то было там, за стеклянной стеной, почти важное, почти близкое, почти живое… Почти. Он привык. Жить на границе, на самой кромке, балансируя между прошлым и настоящим на острой грани неизменного «почти». Тонкое стекло, сквозь которое все видно – и недостижимо. Почти грустно от этой мысли… …Юлиан отложил перо. Левое запястье снова начинало покалывать. Быстро что-то сегодня, обычно за один раз слов выходило больше. По лестнице прошелестели шаги, остановились у открытой двери: - Он уходит. - Доброй ему дороги, - откликнулся, не удивившись, Юлиан. - Не хочешь попрощаться? Вроде как не чужие. Юлиан обернулся, посмотрел на застывшего в дверях брата. Джейраз казался растерянным и одновременно встревоженным, постукивал по ноге коротким кожаным тубусом. Виконт улыбнулся, не желая усиливать и без того очевидное беспокойство брата. Понимал, как тому пришлось нелегко за последние дни, столкнуться и пережить ворвавшуюся волну из прошлого – его, Юлиана, прошлого, которое вообще не должно было касаться Джейраза, но все же коснулось, и неожиданно, вместо неприятия и отрицания, встретилось с пониманием и принятием. Хватит с него этой встряски – Юлиан слишком дорожил братом, чтобы заставлять того сталкиваться еще и с последствиями. Поэтому он покачал головой: - Мы уже простились. Он это помнит. - А ты? – голос брата дрогнул, как было всегда, когда разговор соскальзывал на тему воспоминаний. Виконт хотел бы успокоить брата, но лгать ему не стал: - Я – нет. Но это было. Давно. И точно не то, что хочется повторять. - Откуда знаешь? Юлиан вздохнул. Тема большей частью утраченных воспоминаний о времени, проведенном вне дома, всегда была болезненной, даже не для него самого, а для Джейраза, прочитавшего и почти наизусть выучившего кипы тонких бумажных листов, покрытых мелкими темно-бурыми буквами. Сам же Юлиан, изредка возвращаясь к ровным строчкам собственного прошлого, ловил себя на мысли почти полного равнодушия к отраженным событиям. Словно все произошедшее когда-то случилось и не с ним вовсе, а с кем-то другим – молодым, живым, недальновидным и наивным. Вторым и третьим, признавался себе Юлиан, он не перестал быть до сих пор, иногда узнавая себя среди зацепивших чем-то предложений или историй, а вот первое и последнее утверждения к нему относились теперь едва ли. Он знал – когда все это записывал, он помнил. Возможно, неточно или приукрашивая что-то, но помнил – так, как случившееся запечатлевалось в сознании в тот момент и какими оттенками эмоций и чувств сопровождалось… что, разумеется, могло повлиять на финальный вариант повествования. Он знал – он когда-то был тем человеком, чья рука выводила слова и предложения, дополняя их красочными, порой ненужными, но все же деталями, что оживляли сухое монотонное перечисление фактов, имен и действий. Он знал – когда-то он переживал, пропускал через себя, ощущал все то, что осталось на тонких пожелтевших листках, все то, что было для него важным и необходимым, все то, что он хотел сохранить – для себя ли, для других ли… Он сохранил. Оставил – в строчках и буквах – самого себя. Просто теперь слова уже не вызывали у него улыбок и смеха, не заставляли вздрагивать от короткой вспышки холода слева под ребрами или крепко смыкать веки из-за того, что глазам вдруг неожиданно становилось горячо и колко… …Держи прошлое неподалеку, да под замком, за ставнями запертыми. Не позволяй стать частью тебя снова. В конце концов, иногда оно стоит того, чтобы о нем знать, но далеко не всегда является тем, чем стоит жить… Вот такой вот замкнутый круг… Но брату вовсе не обязательно знать об этом. - Это было, Джейраз, - повторил он, на сей раз твердо, без улыбки. – Ты сам читал. И если я действительно чувствовал то, что чувствовал в тот момент, значит, это не тот опыт, который хотелось бы пережить снова. - Юлиан… - Джейраз, прошу, - виконт поднялся из-за стола, подошел к собеседнику, крепко сжал его плечи. – Не заставляй меня думать, что у тебя есть причины сталкивать меня с нашим гостем снова, кем бы мы ни были один для другого в прошлом. - Может быть, ты что-то вспомнишь, - упрямо мотнул головой тот, в темно-синих глазах сверкнули прозрачные искры. – Хотя бы его имя. То, каким он назвался, едва ли настоящее. - Пойми… - вздохнул Юлиан. – Мы с тобой провели рядом с ним не один день, следили, как он восстанавливается. Если бы было в нашем госте хоть что-то, что натолкнуло бы на воспоминания, неужели ты думаешь, за это время я бы не понял? - Я читал твои записи, - голос Джейраза снова напрягся. – Он был важен для тебя. Юлиан отпустил брата. Отступил на шаг назад. Пожал плечами. - Значит, перестал быть таковым, - как мог, спокойно отозвался он. – А раз так, для чего мне память о том, кто больше не имеет значения? - Но… - Джейраз. Нет, - Юлиан и сам был не в восторге от холода, прозвучавшего в его словах. – Я. Не желаю. Более. Пересекаться. С этим человеком. - Не человеком, - в голосе брата все еще звенели упрямые нотки. Виконт спорить не стал. - Пусть так, - он вернулся к столу, сел, придвинул к себе бумажные листы и чернильницу с пером. Посмотрел на брата, проговорил уже мягче. – Если хочешь, передай ему мои пожелания удачи и доброго пути, но сам я… - Понятно, - тихо перебил Джейраз. – Он предупреждал, что так будет, но я почему-то был уверен, что смогу тебя уговорить. - Он был прав, - негромко ответил виконт. Он отчетливо слышал в голосе брата усталость и разочарование, но в нем ли самом или же в проваленной попытке в последний раз свести на бесконечно короткие секунды забытое прошлое и равнодушное настоящее, Юлиан пока не понимал. – Если он, как ты говоришь, знал о моем отказе, то обижаться не будет… впрочем, если даже и обидится, по его лицу все равно понять невозможно ничего. И нет, - добавил виконт, заметив в глазах брата проблеск то ли радости, то ли надежды. – Это не значит, что я помню. Джейраз вздохнул, сдаваясь. Зашел в комнату, приблизился к столу. Положил – прямо на бумаги – кожаный тубус, что держал в руках. Отозвался – немного резко и с каким-то даже вызовом – на недоуменный взгляд Юлиана: - Как знаешь. По крайней мере, забери это. - Что – это? - Твое, - глаза Джейраза были темны и серьезны. – По его словам. Он сказал, не все удалось сохранить, но то, что есть, должно вернуться к тебе. Я не знаю, что это, Юлиан, но для нашего гостя почему-то важно, чтобы оно… - брат прокатил под раскрытой ладонью тубус почти до края стола и обратно, - …осталось у тебя. Виконт едва узнал собственный голос: - Мне это не нужно. - Ты знаешь, что там? - Догадываюсь. - Тогда, если не желаешь проявить уважение, лично простившись с гостем, хотя бы не оскорбляй его отказом от возвращенного. По крайней мере, пока он не уйдет. Потом – делай, что хочешь. - Джейраз… - Прости, - брат направился к двери, и в его шагах слышалась – ощущалась – та же твердость и решительность, что и в голосе. – Кто-то из нас должен проводить гостя, и если так отказываешься поступать ты, то я возьму это на себя. Боги… Слева под ребрами что-то сжалось, будто сердце на мгновение стиснули чьи-то ледяные пальцы – почти знакомо, почти больно. Почти… Не хотел он больше видеть нежданного гостя, ни в замке Леттенхоф, ни в его окрестностях, ни вообще нигде и никогда, но вовсе не по той причине, о которой говорил брату. Не потому, что что-то когда-то в их взаимоотношениях причинило боль настолько сильную – и неизвестно еще, оправданную ли на самом деле, – что единственным спасением от нее стала утрата воспоминаний. Так мог решить тот молодой наивный паренек, наверняка склонный драматизировать любую мелочь… да, разумеется, Юлиан был когда-то тем самым, молодым и наивным, и да, возможно, в тот момент ощущал себя раненым и преданным. Но это было тогда, а сейчас – если бы виконт помнил детали случившегося – он точно бы посмеялся над глупостью прежнего себя… Нет, нет, нет, не поэтому, не потому что он не желал вспоминать о той боли. Он желал. Волк, звезда, ласточка – странный символ, что привиделся когда-то давно в безумном бреду человеку, застрявшему между жизнью и смертью. Шрамы, что, невидимые, горели над сердцем всякий раз, когда Юлиан брал в руки перо черного лебедя и выводил очередные буквы темно-бурыми чернилами. Рисунок, что он оставлял в углу каждой заполненной строчками страницы, словно приказ самому себе – помнить… Он желал. И боялся. Не боли, нет. Того, что, приняв собственное прошлое, снова станет собой. Беспомощным. Бесполезным. Пустым. Неспособным оставить после себя ничего, кроме слов. Зациклившимся на собственных беспричинных обидах. Не сумевшим… …Сильные руки обхватили сзади – обняли, прижали, осторожно и крепко. Шепот дыханием скользнул у лица: - Не держи, Юлиан. Что бы ни случилось у вас, не держи. Отпусти. Неправильно это – неуслышанным оставаться. Тепло объятий соскользнуло с плеч, исчезло, растворилось вместе с шагами за закрывшейся дверью. Свеча на столе погасла – пламя не выдержало движения воздуха, и теперь единственным источником света остался камин. Тусклый, едва мерцающий, дрожащий слабыми всплесками пламенных лепестков, почти не дающий тепла. Юлиан медленно собрал бумажные листы, сдвинул их на край стола, аккуратно переместил чернильницу, достал и тщательно протер перо. Хватит на сегодня. Шрам на левой руке и так уже напоминал о себе воспаленной краснотой, строчки на тонких листах отзывались знакомой, уже привычной слабостью, холодком разливающейся по всему телу, но Юлиан терпел – как обычно, как всегда, зная, что ночной сон восстановит силы, а пером при необходимости можно воспользоваться и другим. Вот только в последние несколько дней неприятное ощущение потери сил напоминало о себе гораздо чаще, и не всегда было связано с пером. Оно началось… Юлиан прикрыл глаза, восстанавливая недавние события… да, началось, когда до замка донесся слух об охотнике за чудовищами, что пришел избавить горожан от оборотня. Виконт был искренне рад узнать, что на его весть откликнулся хоть один из тех, кого уже считали исчезнувшими с континента. Старики шептались, не человек-де он, ибо не изменился вовсе, хотя и видели охотника на землях этих много лет назад. Как раз, когда старый граф аккурат к рождению сына домой вернулся… Юлиан в сплетни не вслушивался, справедливо списывая их на давно укоренившийся среди людей страх перед охотниками, едва ли меньший, чем перед их целями. А про дела давно минувших дней Джейраз рассказывал – да и от отца виконт успел услышать – странную, почти сказочную историю о спасении графа Алфирадда де Леттенхофа седовласым незнакомцем с лицом человека и желтыми глазами хищника, что обещал вернуться за наградой, когда дорога сама вновь приведет его в эти земли. Помнится, Юлиан тогда подумал – слишком невероятно, ведь случайности подобного рода происходят лишь раз… Юлиан открыл глаза, выпрямившись на стуле. У чужака были совершенно седые, спутанные волосы, а глаза – в те минуты, когда утихала лихорадка, вызванная травмами – горели желтым янтарем. Совпадение? Он? Если да, то что за награда могла ждать столько лет, ждать – и не испортиться, не сломаться, не выветриться в пыль или покрыться ржавчиной, не превратиться в труху или пепел, или вообще не исчезнуть за такой серьезный промежуток времени? Оружие, возможно. То, что всегда придется по руке и по делу для человека, который убивает чудовищ… Волк – так назвал своего спасителя старый граф. Гвин’блэйдд – так назвался сам гость, когда его раны затянулись, а сознание окрепло. Белый Волк – под таким именем нашел ранее Юлиан в своих записях частое упоминание о некоем ведьмаке, что путешествовал по Континенту, зарабатывая на кусок хлеба и крышу над головой убийством монстров. Долго путешествовал, то один, то в компании трубадура-зазывалы, болтливого, безвредного и в общем-то почти бесполезного – самого Юлиана, как понимал виконт, – пока однажды не потребовал Предназначения, не высказал Желания… пока не изменилось все, перевернув жизнь с ног на голову… Он? Юлиан вздохнул. Какая, в самом деле, разница. Гость ничего не требовал, ни о чем не напоминал, почти все эти дни провел в лихорадочном беспамятстве, вызванном последствиями схватки с оборотнем, пока измененный мутациями организм боролся с ядом. Братья Леттенхофы находились рядом с ним все это время, сменяя друг друга и скрупулезно выполняя распоряжения местного лекаря. Лечебный отвар, травяные компрессы – и вода. Больше обычной чистой воды, чтобы вымывать остатки токсинов из крови для ускорения регенерации. Джейраз поддерживал голову незнакомца, Юлиан подносил к его губам кружку, наклонял – медленно, смачивая губы, дожидаясь, пока те раскроются, осторожно вливал освежающую прохладу, ждал глотка, судорожного, резкого, жадного. Снова наклонял кружку. Пока на третий день… … - Чтоб меня черти разодрали… Резкий хриплый голос хлестнул будто кнутом. Юлиан, как раз отвернувшийся, чтобы сменить использованный компресс на свежий, вздрогнул, то ли от страха, то ли от неожиданности. Скорее, второе – несмотря на то, что Джейраза сейчас рядом не было, испытываемое виконтом ощущение, вспыхнувшее где-то слева в груди при звуке голоса, на испуг не походило. Скорее, на короткий укол холода. Что было как минимум странно – подобного чувства, так напоминающего боль, Юлиан не испытывал уже давно. В тот момент он еще ничего не заподозрил – просто развернулся и, не глядя в лицо незнакомца, осторожно накрыл повязкой, пропитанной целебной мазью и лечебным настоем, начавшую затягиваться рану. Отозвался негромко: - Осторожнее с желаниями. Виконт мог совершенно точно сказать, что не ощущал страха или тревоги – ничего похожего, хотя по идее должен бы. Тот, кто разобрался с одичавшим оборотнем из приграничного леса, был как минимум силен и опасен, словно сам зверь – и вдесятеро опаснее, будучи раненым. Лихорадка, то проходящая, то закипавшая вновь, могла спровоцировать какой угодно бред, и в этом бреду человек – который, как знал Юлиан, человеком на самом деле не был – мог, не контролируя себя, легко навредить другим, даже, возможно, не желая этого. Опасно – опасно было находиться рядом, да и к тому же одному… И все же страха Юлиан не испытывал. Вот совсем. Хотя и не знал, почему. Даже тогда, когда на запястье сжались пальцы – стиснулись, едва не переломав кости. Виконт сцепил зубы. Вытерпел. - Чтоб я сдох… - повторил тот же голос, все так же хрипло, но более отчетливо. - Ничем помочь не могу, - пожал плечами Юлиан, дожидаясь, пока хватка ослабнет. – Хотите подыхать, хозяин – барин, но не сейчас и не в нашем доме, - виконт осторожно высвободил руку из пальцев незнакомца, завершил манипуляции с повязкой, отодвинулся и, наконец, поднял голову. Ударило – как пламенным всполохом, почти слепяще, почти… да, опять, почти больно. Серебро, снег, янтарь. Седые спутанные пряди, лицо, неестественно бледное для того, кого не отпускает лихорадка… Глаза. Желтые. Дикие. Звериные. Волк, откуда-то проявилось в сознании. Зрачки стремительно расширялись, поглощая радужку, и Юлиан вздрогнул – на него черным зеркалом смотрела обрамленная в янтарь пустота. Звала, затягивала, звенела, словно натянутая до предела струна, которая еще даже сама не знала, чем отзовется на прикосновение музыканта – мелодией или, оборвавшись, последним стоном-вздохом… Юлиан мотнул головой. Нет. Он был там когда-то давно. Выбирался из пустоты. Не тот опыт, что хочется повторять, пусть даже он и был всего лишь бредом… - Вы сильно пострадали в схватке с оборотнем, - спокойствие, такое привычное, сейчас почему-то давалось с трудом. – Вас принесли сюда. Ваши раны обработаны и заживают, а особенности вашего организма позволили избежать последствий, так что выть на луну и питаться падалью вам не грозит. Однако пока… - Лю… Ответ на недосказанное вспыхнул даже не напоминанием – знанием: - Не лютикай мне тут!.. Юлиан осекся. Прислушался к ощущению – странному, искрящемуся чувству непонятной легкости и свободы. Короткому, почти мгновенному, забытому и одновременно такому знакомому и естественному, как дыхание. Как будто – всего лишь на секунду – наглухо сомкнутые ставни чуть приотворились, запустив в темный дом тонкий солнечный луч… Пустота сжалась – в совсем обычный, совсем нестрашный зрачок. Желтые глаза полыхнули, прояснились, поймав и отразив тот самый солнечный зайчик, нахально прорвавшийся из забытого прошлого. Смотрели на виконта осознанно и пристально. Незнакомец поднял руку, будто желая коснуться, удостовериться в чем-то, пальцы дрогнули, вцепились в первое, что нашли – выскользнувший из-под ворота медальон виконта, – сжались, потянули… - Я точно сдох, - четко проговорил незнакомец. – Раз ты… Он не договорил. Не успел – лечебная пропитка компресса начала действовать. Янтарные вспышки угасли за медленно сомкнувшимися ресницами. Юлиан дождался возвращения брата, пообещал сменить его через несколько часов, и вернулся к себе. Перечитывать старые записи не имело смысла – по крайней мере, пока что. Как и отрицать очевидное, впрочем. А очевидно виконту было одно – гость его знал. И давно зачислил для себя в разряд тех, с кем не намеревался более пересекаться. Потому что так не смотрят на человека, встрече с которым рады после проведенных порознь лет. Так смотрят на того, кого не ждут увидеть снова. Короткий укол холода под ребрами был почти болезненным… …Юлиан мотнул головой, отгоняя бесполезные воспоминания о недавних событиях. После того случая он внимательно следил за лицом гостя, и, если улавливал малейшие признаки возможного очередного короткого пробуждения, всегда уходил из комнаты, оставляя вместо себя либо Джейраза, либо помощника лекаря, временно оставшегося в замке. Возвращался, когда незнакомец засыпал снова. Сидел возле гостя, ощущая, словно свалившийся на плечи камень, тяжесть вопросительного молчания брата. Всматривался в худое бледное лицо с острыми резкими чертами и почти пытался, почти хотел – узнать, вспомнить… но не получалось. Вслушивался в шелест потрепанных листов, перелистываемых Джейразом. Помнил – рано или поздно брат попросит объяснений, и их придется дать, Джейраз заслуживает знать правду больше, чем кто бы то ни был… Но проблема была в том, что Юлиан сам ни в чем не был уверен. Себе самому не мог объяснить происходящего. Гость узнал его, но виконт почему-то не хотел, чтобы это узнавание повторилось. Пусть лучше незнакомец посчитает его порождением лихорадки – мало ли какая чушь может в бреду привидеться. Что бы ни связывало их в прошлом, что бы ни разделило, пусть там и останется. Незачем тащить в настоящее лишний груз. И все-таки, признавался себе Юлиан, он не выдержал. В тот же день, когда гость впервые очнулся, виконт вернулся к записям, тем самым, со странным рисунком в углах страниц. Перечитал – опять, почти надеясь ощутить хотя бы что-то, хотя бы какой-то намек на воспоминание, хотя бы какую-то внятную причину или ее тень, отголосок, шепот… ничего. Только слова, строчки и два человека, чьи пути разошлись. …- Черт тебя дери, бард! Почему каждый раз, когда я оказываюсь по уши в дерьме, ты накидываешь сверху?! - Так нечестно… - Дитя-неожиданность, джинн, вот это все… Если судьба и может сделать мне подарок, пусть уберет тебя с глаз долой! - Хорошо… ладно. Узнаю финал истории от других. Бывай, Волк… Обвинение – много ли справедливости в нем было? Обида – насколько она оправдана? Разрыв – действительно ли такой болезненный? Стоило ли все это утраченной памяти? Стоило ли это тяжелого разговора с братом, после того как неизвестный гость выздоровел и остался в замке ненадолго, восстанавливать силы? Стоило ли это темноты в глазах Джейраза, которому пришлось пережить несколько непростых дней, ухаживать за совершенно посторонним человеком, видеть, что он связан с прошлым Юлиана – и молчать, терпеть, не спрашивать… Стоило ли оно того? Нет. Несмотря на то, что Джейраз смог принять прошлое брата, как однажды принял и его самого. Несмотря на то, что молодой граф часто общался с гостем и наверняка расспрашивал его о самом Юлиане, пусть и не требуя подробностей. Несмотря на то, что сам гость вел себя почтительно и тактично, более не пытаясь завязать разговора с виконтом и лишь обмениваясь при встречах короткими вежливыми приветствиями. Несмотря ни на что – нет. Прошлое того не стоило. Поэтому пусть остается там, где ему и место. Со временем станет проще. Желание вспомнить пройдет, как только незнакомец с выдуманным именем покинет стены Леттенхофского замка. А прощаться повторно – не имеет смысла. Да и возвращенное лучше бы с собой забрал… Юлиан поднялся из-за стола. Открыл окно – ветер ворвался в комнату, увлекая пылинки в танец с лунными лучами. Юлиан посмотрел на короткий кожаный тубус, взял, пробежался пальцами по шершавой поцарапанной поверхности, прохладно-блестящим заклепкам тонких ремешков, потускневшей слабой застежке… кажется, ее довольно часто открывали. А заклепки новые, да и цвет ремешков отличается… недавно заменили? В бороздках тисненого узора на клапане и дне тубуса угадывались тонкие, почти выцветшие золотистые линии, складывающиеся… Юлиан раздраженно выдохнул – из-за погасшей свечи разглядеть большего не представлялось возможным. Виконт подошел к камину, поворошил спящие тлеющие угольки, чуть поморщился, когда недовольное пламя выбросило сноп искр едва ли не ему в лицо. Тепла по-прежнему камин излучал мало, но в комнате хотя бы стало чуть светлее. Юлиан присел на низенькую скамеечку возле решетки, поднес тубус к глазам, вгляделся в поблескивающие следы узора. Вздрогнул, разглядев рисунок линий. Волк, звезда, ласточка, расположенные так, что образовывали окружность. А на самом тубусе – не царапины, а четкие летящие очертания пера. …Твое. По его словам. Он сказал, не все удалось сохранить, но то, что есть, должно вернуться к тебе… Его. Юлиан коснулся застежки – едва-едва, лишь кончиками пальцев, но та соскочила легко и бесшумно. В самом деле, крышку-клапан снимали часто, материал тубуса в этом месте истончился почти до прозрачности, которую не смогла скрыть даже грубо нашитая поверх кожаная полоска – призванная, видимо, закрепить клапан прочнее. Юлиан поднял крышку – она тоже шла легко. Он знал, что в тубусе, еще до того, как увидел. Свернутые в трубочку тонкие бумажные листы с частыми строчками. Записи. Его записи. Он не хотел. Ему это было не нужно. Это больше не имело никакого значения. Это не должно было ничего изменить. Это принадлежало забытому, закрытому и вычеркнутому, странному не-человеку со странными янтарно-желтыми глазами, темному пустому дому с запертыми ставнями и распахнутой настежь дверью, что отметала саму необходимость в наличии окна. Это – уже ничье, тонкий и слабый мост над пропастью, разделившей «сейчас» и «когда-то», и ступить на этот мост значило бы рисковать сорваться в пустоту с каждым новым шагом. Это… …Твое… Волк, звезда, ласточка. Перо. Юлиан осторожно вытащил листы из черного плена тубуса. Развернул их, быстро пробежал глазами строчки. Перевел дыхание, почти обрадовавшись, почти улыбаясь. Ничего нового, те же истории, которые он уже записал на листках со странным рисунком. Ничего не изменится, все тот же край света, вопрос цены, последнее желание и предел возможного, все то же пожелание – сгореть неизвестному Мяснику… Листы зашуршали, выпали из дрогнувших пальцев. Все, кроме одного, с несколькими темно-алыми кляксами в верхнем углу. Рифмованные строчки в свете камина пылали карминовым багрянцем. Песня. …лютни нет. С другой стороны, раз он не помнит песню, значит, и мелодию тоже. А что в словах – да ничего, судя по тексту. Глупый, наивный, чересчур восприимчивый бард, что таким вот образом пытался задеть того, кто его ранил неосторожным словом. Бесполезная попытка – человек, нанесший удар, максимум прочел. А что рифмованные строчки без музыки – только ребяческие обиды и жалобы… Юлиан почти понимал, почти сочувствовал, почти сожалел – о потраченном впустую времени и о глупом менестреле, что превратил собственную боль в слова, так и не услышанные адресатом. …Неправильно это – неуслышанным оставаться… Юлиан посмотрел на рассыпавшиеся у ног листы. Перевел взгляд на камин. Почти усмехнулся очевидности подсказанного самой же песней решения. Расправил норовившую свернуться страницу – слова будто хотели спрятаться, будто знали, чем станут вот буквально через несколько секунд. Юлиан придержал края хрупкого листка, провел кончиками пальцев по строчкам. …I hear, you’re alive. How disappointing… Он прервался. Прислушался. Послышалось… ведь послышалось же, правда? Тихий вздох уставшего музыкального инструмента, будто строчки отозвались на касание, как настоящие струны. …I’ve also survived – no thanks to you… Не послышалось. Струнный перелив, шесть нисходящих нот, три коротких незамысловатых интервала эхом звенели… в комнате? Внутри него?.. …Did I not bring you some glee, Mister Oh-Look-at-Me?.. Слова таяли, стоило ему произнести их – осыпались, растворялись, скользя из-под пальцев тонкими размеренными переборами дремлющих струн, что только начали осознавать себя существующими, живыми. Сильные, четкие звуки – тональность, ритм и пульс. Приглушенные и мягкие – накатывающие на берег волны, шепот ветра в высоких кронах, теплое дыхание спрятавшегося за горизонтом рассвета. Тьма, которая уходит в прошлое и вот-вот сгорит под лучами нового солнца. Последний смиренный вздох умирающей ночи. …Now I’ll burn all the memories of you… Он подобрал с пола тонкие листы. Насколько же глупым надо быть, чтобы не заметить очевидного… похоже, ничего не изменилось, верно? …All those lonely miles that you ride, Now you’ll walk… Горячо. Рассвет подобрался слишком близко и обжег пальцы, все еще удерживающие ночь. Ничего. Немного больно, вот и все. …with no one by your side… Он почти забыл, как это – петь. Как это – пробираясь сквозь тьму и пустоту, искать слова. Те самые, нужные, которые не позволят задохнуться и замерзнуть, которые поймают счастье и смех, словно хрупкую бабочку, и запечатают боль и отчаяние – чтобы потом, прозвучав в песне или оставшись на бумаге, отпустить, освободить, дать выход. Как это – слышать музыку в стуке собственного сердца, в шуме крови, что бежит по венам, в дыхании, что дарит словам крылья. Как это – чувствовать, как зарождается голос. Не в связках и гортани, а где-то там, в груди, под ребрами, где все и сразу – слезы, радость, горечь, страх, безразличие, потеря, блаженство, благословение, проклятие, сожаление, предчувствие… Лютня – к чему она? Все здесь. Горит, дышит, живет, ветром за замковыми стенами, потрескиванием огня в камине, далеким звоном невидимых звезд, новым рассветом, сжигающим ночь, жалобным шелестом сгорающего прошлого. …Did you ever even care With your swards – and, yes, stupid hair?… Ты здесь, Волк. У меня за спиной. Ты же должен был уйти – почему не ушел? Не успел? Услышал? …Now watch me laugh, As I burn all the memories of you… Ну, раз так, тогда слушай. Не меня, нет – мне ты ничего не должен. Да и ему теперь тоже, наверное. Но он не сказал – не успел, не смог, знал, что ты не поймешь. Поэтому я говорю за него – за того чертова барда, который однажды когда-то давно в старом трактире просто не сумел промолчать и не прошел мимо тебя. …Ladies and gentlemen, You have been the most beautiful audience! Remember to toss a coin if you can. If anyone needs me I’ll be at the bar… Слышишь ее, Волк? Музыку. В глухом четком ритме набата стучит сердце. Постепенно набирая силу, переливается через камни лесной ручеек далекими переборами струн. Падают в небо встревоженные птицы в быстрых и резких касаниях смычка, мечутся из стороны в сторону, раня воздух своими крыльями. Слышишь – в аккордах ветра стихает, отступая, ночь? Слышишь – ручей превращается в поток, стремительный и сильный, такой же безжалостный, как и новое солнце? …What for d’you yearn? It’s the point of no return… Слышишь, Волк? К прошлому нет возврата. Отпустим его. Ты, я – простимся с человеком, которого уже нет. Ему пора на покой. …Левое запястье болело. Невидимые шрамы над сердцем жгли не хуже пламени. Задрожала, зазвенела печать, словно еще чуть-чуть – и невидимая рука подтолкнет верхнюю колбу, а песочные часы с мягким неслышным щелчком вернутся в прежнее положение… Пусть горит все огнем. Пусть горят мосты. ***