Лучшее, что может дать цветок

*** …Ведьмаки – не люди. Можно сказать, почти нелюди. С этим утверждением Геральт не спорил хотя бы потому, что полностью соответствовал определению. Человеком и по рождению он был лишь наполовину, и возможно, именно по этой причине, как говорил старый наставник, в свое время смог – единственный из десяти собратьев – выжить после Испытания. А уж после мутаций и вовсе перестал таковым себя считать. У ведьмаков ведь как – все просто. Платят – выполняй заказ на чудовище. Нет заказа – иди дальше, ищи другой. Тебя боятся, так и должно быть. Монстрам – наука лишний раз, люду простому – напоминание, что любая работа вознаграждения требует, а охота на чудищ и подавно. А что за человека не почитают – так ведь правы же. Да и к чему охотникам человечность лишняя – только мешаться под ногами да отвлекать от битвы будет, задумываться заставит о лишнем, ненужном… зачем? …- Хватит, Геральт. Дома ты. Отпусти уже себя, что ли… - Лютик? - Не держи зла на братьев да отца своего, что молчали обо мне. И дурного о них не думай. - Как… - Как я мог позабыть правила приличия? Твоя правда. Хоть и не простились толком, но вежливость прежде всего. А коли так – здравствуй. Здравствуй, Белый Волк… …- Не останешься даже до утра? - Нет смысла. Если лошадь готова, уеду прямо сейчас. - Я… передал ему. Что там было? Граф де Леттенхоф смотрел на Геральта внимательно и вопросительно. Ведьмак отчетливо видел в темно-синих глазах сожаление, и понимал его причину, но изменить уже ничего не мог. Хотел бы, да – но не мог. Спокойный взгляд виконта Юлиана, лишь с легкой тенью любопытства, традиционно-вежливые приветствия с налетом аристократической прохладцы, а что отказался лично проститься, так его право, верно? Все произошло так, как произошло, и от последствий деваться было уже некуда. Да и потом, для менестреля его история продолжается, возможно, не так уж и плохо – он, наконец, обрел дом и семью, тех, для кого стал важным и нужным, и, похоже, смирился с неизбежностью заплатить за это голосом и памятью. Своей собственной – да и о себе самом. Так думать легче всего, так проще, так спокойнее, так – если себя убедить, в своей способности к чему Геральт не сомневался – собственная память перестанет разъедать горечью утраченного разум и впиваться шипами в нечеловеческое сердце, вскрывая мертвые прожилки старых невидимых шрамов. Что изменит для барда знание об имени, до сих пор звенящем под сводами Каэр-Морхена? Ничего. Что изменит знание о темном и холодном островке пустоты, навсегда оставшемся частью одного незнакомого, чужого теперь ведьмака? Тоже ничего. Что изменится, если… …- Все еще обиду на меня держишь, раз молчал столько времени… - Держу – не держу… какая тебе разница? Не слишком ты об этом думал, когда прогонял. Да и когда о помощи просил – тоже. - Лютик… - Сам говорил – тебе никто не нужен, да и ты не желаешь быть нужным никому. А я – так уж вышло – хотел быть нужным хотя бы кому-то, и вот так жизнь посмеялась, что одно чертово воплощение хладнокровия и безразличия почему-то важным для меня стало. Устремления наши не совпали, кого винить в этом? Некого… - Слова, - негромко отозвался ведьмак на вопрос Джейраза. – Несказанные слова. - Кому они предназначались? Геральт проверил чехол с мечами, сильнее затянул пряжку ремня, накинул плащ, закрепил у горла застежку. Неспешно, может быть, даже нарочито медленнее, чем обычно – и да, самому себе он не врал, стараясь отдалить момент, когда придется ответить. И уйти, разошедшись с одной из дорог, теперь уже точно – навсегда. - Мне, - ответил он, когда тянуть время дальше было уже бессмысленно. – Прощайте, Ваша Милость. Джейраз наклонил голову, не возражая и не споря: - Доброй дороги, Белый Волк. Геральт развернулся и направился к двери. Вот так, еще несколько шагов, и он уйдет… воздух в легких застыл и сгустился, сбивая дыхание и сдавливая грудную клетку. Умом ведьмак понимал, что на самом деле это ему всего лишь кажется, но те самые чертовы ощущения, такие простые, такие непривычно и неестественно человеческие, чихать хотели на трезвый холодный разум с самой высокой башни Каэр-Морхена. Память никак не желала подчиняться рассудку, закрывать глаза было бесполезно – знакомый до боли и чужой до невозможности взгляд то и дело вспыхивал в темноте, чистыми васильковыми искрами, доверчивым и бескрайним небом, насмешливым морем, прохладным дождем и льдистым холодом… Ничего, твердил себе Геральт, такое случается, просто слишком много всего и сразу для человека, – не-человека! – который зажат в тиски между невозвратным минувшим и неизвестным грядущим. Ничего, еще несколько шагов, и… Ведьмак остановился прежде, чем понял, что заставило его это сделать. - Я слышал, ты жив. Как же безрадостно… Тихо. Спокойно. Почти равнодушно. - Я выжил и сам – ты здесь ни при чем… Чуть громче, все так же без напряжения, с едва заметной то ли насмешкой, то ли едкостью. - Разве скучно было со мной, Мистер О-Вот-Я-Какой?.. Он знал эти слова. Перечитывал их не единожды, наизусть запомнил, но все никак не мог понять, что скрывалось за ними. За этой едва слышной дрожью звенящих осколков тихого отчаяния. - А теперь пусть горит все огнем… За этим выбором человека, принявшего решение. Геральт обернулся. Знакомое человеческое сердце спокойно и размеренно сопровождало негромким стуком новые строчки, задавая четкий чистый ритм, словно аккомпанемент пробуждающихся воспоминаний. - Столько верст еще впереди, Только нам уже не по пути… - Ты слышишь? - как ни тих был вздох молодого графа, ведьмак его различил. – Или мне кажется? Геральт покачал головой. Не казалось. И услышали не только они двое – возле лестницы уже останавливались, оборачивались, прислушивались, спешили выше на такой непривычный в Леттенхофском замке звук – негромкий и ясный голос странствующего менестреля. Но Геральт слышал не только его. Музыка. Искрящиеся переливы струн и глухие размеренные аккорды – знакомое, забытое, непонятое, так долго изгоняемое из памяти и все же навсегда в ней оставшееся, где-то там на островке пустоты, как крошечный росток, упрямо пробивающийся сквозь холод… Почему – как, откуда – он смог понять, насколько неважным было для Геральта тогда это все? Почему позволил думать, что все будет как раньше, если знал, что ни черта на самом деле не будет? - Не жалеет ни о чем Седовласый ведьмак с мечом… Как это было? Как это – когда ранят не оружием, а словом? Когда отталкивают те, кто был дорог и важен? Как это – когда внутри обрывается что-то, когда тебя сбивает с ног не удар, а брошенное в лицо обвинение, когда не хватает слов – и остается только уйти, сквозь тьму и пустоту, которую уже ничем не заполнить? Почему слова, в которых должно звучать хотя бы сожаление, звенят чем угодно, но только не им?.. Геральт прошел мимо Джейраза, быстро поднялся по лестнице, распахнул дверь, остановился в проеме. Услышал в прозвучавших строчках – сдавленный в груди крик, заглушенный, зажатый, перехваченный нежеланием выдать свои эмоции, раскрыть себя… словно накатившая на песок и тут же схлынувшая волна. Увидел – напряженную спину, дрогнувшие плечи. Вся комната и находящийся в ней человек были словно пронизаны невидимыми струнами, и ведьмак только что неосторожно задел одну из них. Ту самую, что прозвучала короткой горькой усмешкой: - Ну что ж, смотри, Я смеюсь – пусть горит все огнем… Почему ты сразу не сказал? Тогда ты знал, что я тебя не пойму – но почему больше не дал мне шанса на это? - Дамы и господа, вы просто замечательная публика! Не забудьте заплатить чеканной монетой, если она у вас есть. Если я кому-то понадоблюсь, ищите меня у бара… Менестрель выпрямился. Не оборачивался. Расправил плечи, будто впервые за долгое время сумев сделать полноценный вдох. Человеческое сердце по-прежнему билось четкими и спокойными аккордами, даже не участив ритм. И лишь в голосе, что зазвучал громче, звенело отчаянной решимостью желание свободы – от прошлого, от боли, от себя самого… - Ну что ж, прощай! Вернуть былое не мечтай!.. Как это – говорить с теми, кому совершенно нет дела до того, что ты на самом деле чувствуешь? Себя, живого, настоящего, до пепла сжигать постоянно, избавляясь от невысказанного, каждый раз – безуспешно, потому что раны твои никому не нужны, видеть и понимать их никто не собирается, а по-другому ты сам не можешь. Потому что лишь так способен жить… - Через многое мы вместе прошли, Но прогнал меня ты прочь. Так что ж, прощай!.. Геральт до сих пор слышал музыку – ощущал ее, звенящую и пронзительно живую, в тенях качающихся деревьев за окном маленькой замковой комнаты, в танце потревоженных пылинок и трепете узких лунных лучей, пронизывающих полумрак и отчаянно тянущихся к слишком большому для такого помещения камину с грубой вычурной лепкой. Именно эта мелодия привела его туда, где должен был звучать смех, где должно было быть тепло, светло и легко, туда, где должен был сохраниться аромат радости и искренней невинности, ясный и чистый след человека, что когда-то жил в этой комнате… туда, где ничего этого не было. - Гори, Мясник, сгорай!... Здесь не было светло, хотя в камине пылало пламя, а лунный луч, пробираясь через переплетения теней, упрямо и безуспешно пытался разогнать полумрак. Здесь не было тепло – холод, причиной которого было что-то большее, чем распахнутое окно и ледяной ветер, не отступал даже перед танцующими за каминной решеткой языками огня. Здесь не было легко, хотя все, кто услышал голос – даже не музыку – столпились у дверей, отчего-то не заходя в комнату, и безмолвно расступились при виде незваного гостя. Здесь пахло затхлостью и пылью, забвением и предательством, одиночеством… и чем-то еще, острым, горьким, чем-то, к чему имели отношение хрупкие пожелтевшие листы с выцветшими строчками, беспомощно свернувшиеся под натиском не дающего тепла жара, чернеющие, рассыпающиеся неживой серостью… - И даже на смертном одре Скажу, что был прав, когда крикнул тебе - Сгорай!.. Менестрель поднялся на ноги быстрым, гибким движением, развернулся и шагнул навстречу ведьмаку – так, будто ждал только его, будто знал, что тот появится, будто сейчас и здесь желал именно этого. Глубокий чистый голос, умолкнувший на долгие годы, просыпался и наливался силой с каждым словом полузабытой песни, и теперь, замерев на отчаянной ноте выкрика-проклятия-пожелания, звенел под низким потолком, сливаясь с аккордами невидимой музыки и разбивая, вместе с тишиной, все границы минувшего и настоящего. - В огне, Мясник, сгорай!.. Глаза, когда-то напоминавшие цветом васильки и теплое небо, теперь потемнели и будто выцвели – сухие, покрасневшие, воспаленные глаза человека, не спавшего несколько ночей, смотрели на Геральта, и он не мог понять этого взгляда. Чувствовал только жар невидимых нитей, что скользили по лицу, шее, плечам, пробирались под ребра – как неизбежное напоминание о безвозвратно уходящих в прошлое неспетых песнях, непрозвучавших разговорах, не пройденных вместе дорогах… как последняя даже не просьба – требование. Услышать. Понять. Остаться – или уйти… - В огне, Мясник, сгорай, сгорай, сгорай, сгорай, сгорай, сгорай… сго-рай… С каждым рваным словом-выдохом бард отступал назад, а музыка распускалась чернотой и пурпуром под прижатыми к груди ладонями и заполняла собою все – горечью беззвездного неба, последним криком оборванной струны, холодом, от которого было не уклониться… - Посмотри… С обожженных пальцев на неровный каменный пол мертвым серебром падал пепельный дождь. Менестрель посмотрел на сгоревшие обрывки прошлого, поднял голову – и ведьмак, повидавший на своем веку монстров, мутантов и чудовищ, которые заслуживали жалости, и людей, что не стоили даже этого, и не дрогнувший ни перед кем, сейчас отступил перед увиденным. Бард растер белесый пепел носком сапога, и с потрескавшихся губ сорвалась последняя строчка. - …я сжигаю мосты… На Геральта смотрели глаза человека с израненным сердцем, сожженной душой, разбитыми в каменную пыль чувствами и голосом, что проснулся лишь на эти короткие минуты для последнего прощания. …Иные слова недостаточно просто прочесть. Их услышать надо, Волк. Того человека, кто сказал их, услышать надо. Тогда и поймешь… Уходи, ведьмак. Отпусти. Нас обоих. …А чего ты ждал, спрашивал себя Геральт. Того, что менестрель покачает головой, тихо проговорит «Да нахрен…» и первым сделает шаг навстречу? Обнимет, как ни в чем не бывало, коротко и крепко, и не потребует объяснений? Что потом они останутся вдвоем, разольют по кружкам эль, вино, или что-то еще крепче, и Геральт все равно расскажет? О том, что и почему случилось с допплером-двойником. О происшествии в Таннеде, о спасении в Брокилонском лесу, об исчезновении Ласточки и ее долгих поисках, об утраченной надежде и едва не сломленной вере в свои силы. Об обретении и потере друзей, о спасенных и отнятых жизнях. О залитых кровью ступенях старой сторожевой башни в южной провинции, и о том, как ведьмачий меч расквитался с тем, кто отнял утраченное и невозвратное – рассчитался за все и за всех. О том, чье имя услышал вероломный противник перед тем, как равнодушный клинок навсегда лишил его этой возможности. О том, чем завершились поиски нильфгаардским Императором наследницы Цинтры, о том, что было после… О том, что есть сейчас – где-то далеко в Северных Королевствах, где-то рядом в Синих Горах, где-то совсем близко, вот здесь, на расстоянии вытянутой руки, холод, что еще может растаять, пустота, которая еще может уйти… Чего ты ждал, спрашивал себя ведьмак, глядя в прохладные спокойные глаза. Того, что бард будет слушать, замолкать, спрашивать и затихать снова, возьмет перо и молча станет заполнять ровными строчками серые хрупкие листы? А потом, все так же молча, сядет на лошадь и вместе с Геральтом покинет замок… чтобы однажды заговорить опять, как раньше, весело, живо, порой ехидно, но – как всегда – прогоняя тишину, заполняя пустоту, растапливая лед… Чего ты ждал, Белый Волк? Не будет этого уже. Ни так, как раньше, и никогда больше. Потому что время слов прошло. Уже давно прошло, несколько лет назад, во время их последнего разговора в Каэр-Морхене. Ведьмак знал, что мог понять уже тогда – бард сдержал слово и не вмешивался в его жизнь после случая в горах, не искал и не просил помощи, не рассчитывал, что его вытащат из-за решетки и уж тем более не намеревался возвращаться. Последовал лишь потому, что был нужен. Пусть даже на короткое время. Там, на мосту, менестрель действительно уходил навсегда – так, как умел, по-человечески просто и больно, без велеречивых оборотов и поэтических сравнений, всегда так раздражавших Геральта. Ведьмак мог понять, что это – именно прощание. Понял, но не сразу. Сейчас ему дали второй шанс. Шанс, который он не хотел использовать, но отказаться от которого не мог. Уже не имел права. Один из тех, с кем ведьмак готов был идти по дорогам необъятного мира, больше не желал быть частью его судьбы. Все, что было позволено Геральту – принять этот отказ и его последствия, какими бы они ни были. …- Знаешь, чего я боюсь? - Не знаю. Скажи. - Того, что стану похож на тебя. - О чем ты? - Из вас ведь так чувства все вытравливали, верно? Сначала огнем мутационных эликсиров, затем холодом то ли смерти, то ли сна. Как клинок закалили все равно что… - Ты боишься стать клинком? - Нет. Боюсь, что мне – как и тебе – однажды все будет безразлично… Геральт приложил руку к груди, немного левее серебряного медальона, поклонился. Под ребрами стучало сильно и глухо. Прощай. Пойми. Прости. Выпрямившись, он развернулся, боясь увидеть в выгоревшем взгляде отказ даже в этой последней просьбе, и сошел по выщербленным ступеням мимо странно молчаливых собравшихся. Ему ведь должно было стать легче, он же убедил себя в этом – пусть не увидятся, не встретятся, не услышатся более, главное знать, что менестрель где-то есть. Где-то – просто живой. Должно же быть легче, верно? Не было. Только непонятной темнотой давило, сминало, раскалывало где-то слева под ребрами понимание того, что его отпустили. Вычеркнули из жизни, как что-то, переставшее быть значимым, важным и близким. Что-то, за что уже не держались, за чем не следовали, что перестали искать – ибо отдавать, не получая ничего взамен, нельзя бесконечно. Даже самые сильные устают. Дарить. Верить. Быть. С чего это началось? …Мне нравится, что ты просто хандришь в углу… Чем это могло бы стать? …Друзья на то и нужны, чтобы возвращаться… Когда это завершилось? …Посмотри, я сжигаю мосты… Ведьмаки. Не способны. Чувствовать. Тогда почему все вот так… не так? Не так, как должно быть, а так, как есть. Будто слова, как равнодушные лапы ветряков, сбивали с ног раз за разом, а тот, кто их произносил, упрямо поднимался – избитый, израненный, изломанный – и возвращался туда, где нанесли удар. Будто новые шрамы ложились поверх старых, рассекая уже зажившие рубцы, забираясь глубже, словно в настойчивых поисках того, что еще способно жить. Откуда оно, то самое ощущение – чувство, черт побери – почти настоящей, физической боли там, где болеть уже давным-давно не может, да и не должно, ведь у ведьмаков нет души… …- Я им, наверное, завидую. Йен и Цири. С ними ты не притворяешься. - Кем? - Не-человеком. - Но я и так не человек. - Перестань. Что бы про вас, ведьмаков, ни говорили, душа у тебя есть. Живая. Замерзла только, как будто ты от сна холодного очнулся, а она не успела за тобой. Им удалось тебя разбудить. Иногда быть кому-то нужным не так плохо… Хотелось послать к чертям все – обиды, недомолвки, неуслышанное и несказанное, нанесенные и так и не залеченные раны, долгое молчание и холод отчуждения. Не уходить, а сделать первый шаг самому. Развернуться, снова взбежать по лестнице, высадить дверь, если та вдруг окажется запертой, обнять этого невыносимого упрямца, как он сам сделал когда-то – обнять и держать, пока не успокоится дыхание, пока не придет в норму сердце, пока не вернется время слов. Потому что, пусть к прошлому возврата и нет, но до сих пор остается право на настоящее и даже грядущее – не с ними прежними, но с ними новыми, изменившимися, отпустившими и принявшими… Хотелось – вот так вот просто, глупо, отчаянно и по-человечески больно. Хотелось… Но выцветшее небо спокойных глаз сказало обо всем. Мы не нужны. Ни я – тебе. Ни ты – мне. Даже сейчас бард оставил последнее слово за собой. Ведьмаку говорили однажды – привычное для него дело, не уважать чужую свободу. С тех пор он, наверное, чему-то научился. Вот только применять обретенные знания не желал… однако теперь его никто уже не спрашивал. …Джейраз все так же стоял у подножия лестницы – увидев Геральта, граф де Леттенхоф не стал ни о чем расспрашивать, лишь кивнул головой. - Еще вернешься? Он должен был сказать «нет», потому что минувшее невозвратно. Он хотел ответить «да», потому что грядущее неизвестно. Но не произнес ни того, ни другого. Не успел. Женский крик, одинокий, страшный и пронзительный, прорезал тишину притихшего замка. Геральт плохо помнил, как вновь оказался среди холода и выжженной пустоши. Кажется, секунду назад он намеревался снова проститься с графом, а сейчас уже застыл на пороге чужой комнаты. Пылинки по-прежнему танцевали в лунных лучах, разведенный огонь до сих пор не давал тепла, а на каменном полу высилась горка карминного пепла. Причиной необычного цвета было то, от чего что-то живое под ребрами замедлило стук, почти остановилось, посылая по венам вместо теплой крови расплавленный лед. Менестрель, шатаясь, стоял на коленях, стиснув на груди рубашку. Из-под пальцев сочились густые темно-красные ручейки, стекали на пол, собираясь в лужицу и пропитывая пепел, ткань быстро наливалась алым и чернела на глазах, а бард, свесив голову, наблюдал за этим с каким-то рассеянным удивлением, то ли не чувствуя боли, то ли уже потеряв способность ее ощущать. Он дышал часто и тихо, почти неслышно, и казалось, сам не понимал, что происходит. И среди этой страшно-спокойной тишины пронзительно и тонко, на одной высокой ноте, кричала какая-то женщина – кричала, кричала, кричала… Ведьмак сложил заклинание почти автоматически, очертив рукой полукруг. Крик оборвался тут же, но Геральт уже не обращал на это внимания – шагнул вперед, опустился на колени, мягко и решительно отвел руку барда от груди. Ничего, похожего на рану, укол или даже обычный порез, не наблюдалось, но все же на тонкой ткани багровая паутина, расплываясь, складывалась в странные очертания. - Лютик… Менестрель вздрогнул от звука произнесенного имени, запрокинул голову – лицо белее снега на вершинах гор, настолько бледное, что темно-пшеничные волосы казались почти черными. Из-за пепельного полога на секунду полыхнуло васильковым небом, сухие губы дрогнули в улыбке. - Посмотри… То ли выдох, то ли кашель – в уголке рта медленно собиралась тяжелая темно-красная капля. Васильковое небо стремительно таяло, растворяясь в помертвевшей серости, на ресницах дрожали искры, вызывающе ало переливаясь в слабом отблеске камина. - …я сжигаю… - Лютик… замолчи. Он не мог понять, что происходило, но чувствовал – что-то жестокое и непреложное, нечто рожденное Древностью еще до начала расцвета Жизни и Силы, что-то, чему он не мог противостоять ни заклинаниями, ни опытом, ни своими знаниями. Что-то, с чем не было сил бороться, ибо оно не прощало ошибок и попыток противления самому себе и наказывало за любой шаг в сторону от неписанного, несказанного, неизвестного, но все же соблюдаемого на каком-то древнем, инстинктивном уровне Закона… - …сжигаю мосты… Капля сорвалась и покатилась по призрачно-бледной коже, напряженному подбородку, шее, оставляя тонкий чернеющий след и сливаясь с тысячами подобными ей, что уже успели пропитать одежду и остаться засыхающей коркой на теле. Бард улыбался – слабо и спокойно, в матовом зеркале глаз отражались холодные языки пламени, окровавленная ладонь заскользила по полу, собирая в горсть хрупкие комья пепла. - Ге… ральт? Ведьмак осторожно прижал менестреля к себе – легкого, почти невесомого, податливого, словно послушная марионетка в руках ярмарочного зазывалы. В груди, под кожаными доспехами и серебряными заклепками, разливался холод от осознания собственной беспомощности и неспособности что-то изменить – Геральт не знал, что именно было нарушено в Древнем Законе, но осознавал, что ослабевающее и начинающее холодеть тело в его руках было наказанием за отступление от Правил. - Сделай что-нибудь. Джейраз, успевший проскользнуть к Лютику и ведьмаку до инкантации, склонился над ними, такой же пепельно-бледный, как и брат. - Сделай что-нибудь. Ты можешь… ты знаешь… Геральт мотнул головой. Время под куполом заклинания текло вязко и медленно – только благодаря этому в теле барда еще теплились искры жизни, но они были настолько слабыми, что заклинание не остановило неизбежность, а лишь ненадолго отсрочило ее. Чем-то помочь мог бы, наверное, чародей – но искать такового или же везти к кому-то уже знакомому Лютика все равно что обречь последнего на мучительное угасание. - Что нарушено? – резко бросил он, одновременно пытаясь наиболее кратко и доходчиво сформулировать в голове разъяснения своего вопроса… однако по взгляду Джейраза понял – вот так сразу и вдруг, острым шипом в сердце и ледяной волной по позвоночнику – что тот знает ответ, и ответ этот Геральту уже не нравился. - Что?! – выкрикнул он. Молочно-перламутровая вязь купола дрогнула и зазвенела, протестующее и тревожно. Ведьмак понимал, что это значит – счет и без того шел на минуты, если не на мгновения, а инкантация, и так истощившая почти все его силы, вот-вот ослабнет. – Что, Джейраз?! - Ты отказался от требуемого, даже не спросив о том, что это. Ты сказал, тебе этого не нужно, что бы это ни было и чем бы ни стало… - молодой граф выпрямился. Он был все так же бледен и с трудом держался на ногах, однако взгляда не отводил. – Твоя вина… но и моя тоже. Потому что ты поступил именно так, как я желал – не востребовал награды. - Что? – сквозь зубы повторил Геральт. - Первое, что отец примет из чужих рук, вернувшись домой, - негромко отозвался Джейраз. – Он сказал, не отдав обещанного, утрачу обретенное, - голос его дрогнул. – Я не знал, ведьмак… - Что? – в третий раз выдохнул Геральт. – Что ты лишишься брата, пожалев какую-то незначительную мелочь вроде кувшина воды или старой трости? Джейраз медленно покачал головой. Его голос был едва слышен в усиливающемся звоне беспокойно-переливчатого узора заклинания: - Он хотел отдать тебе то, что может пригодиться охотнику за чудовищами – клинок. Даже не послал за лекарем, вернувшись домой, а направился сразу в оружейную, чтобы не нарушить данного тебе слова. Вот только… - Джейраз! – выкрикнул Геральт, из последних сил удерживая инкантацию. Он не знал ответа, не желал его слышать, но понимал, что услышать должен. – Говори же, черт бы тебя побрал, почему ты ждал отказа, и что это было!.. В глазах молодого графа искрилось отчаяние. И еще что-то. Он молчал. Смотрел на неподвижное тело на руках Геральта. Ведьмак проследил за его взглядом. Понял. Обещание нарушили оба. Расплачиваться за чужие слова опять приходилось тому, кто такого исхода не заслужил. …Так это было? Когда больно настолько, что боль испепеляет. Когда холодно так, что и не больно уже. Когда ничего, кроме пустоты, не остается. Ты это чувствовал? …Лютик? ***