Лучшее, что может дать цветок

*** …Если бы Истина могла говорить, она бы рассказала, как однажды над тихой заводью заклубился-вспенился серый туман, пронизанный бликами васильковых молний, задрожало безмятежно-чистое небо над склоном холма, покрытым густо-изумрудным травяным ковром, подняли головы лошади – антрацитово-черная и атласно-белая… О том, как в густых серых завитках коротко и ярко вспыхнуло рыже-красное пламя – раз, другой, третий, приближаясь, разрывая туманную завесу в клочья, пробиваясь к свободе теплом и светом. Темно-багровые щупальца тянулись следом, почти настигая, стремясь достать, коснуться, опутать, забрать… шипели и таяли, и все равно – вырастая из дымной серости снова, опять тянулись, искали… О том, как женщина в васильковом платье, отбросив с лица смоляные локоны со струйками пламени и пепельными нитями, вскочила на ноги, вглядываясь нефритово-зелеными глазами в закипевшую огненным золотом заводь, напряглась, подалась вперед, из последних сил сдерживаясь, чтобы не протянуть руку. О том, как тяжелел, темнел клубящийся туман, багрово-черная паутина сплетала сеть вокруг синих молний, молчаливое рыже-красное пламя отчаянно трепетало затухающими искрами… О том, как вдруг полыхнуло – серебром, янтарем, фиалками, васильками, цветом, светом, дождем и солнцем, звездами и полынью, соленым морем и теплым хлебом. Печать – волк, звезда, ласточка – вспыхнула на багровом тумане, ненадолго сдержав ледяные щупальца. Черное перо пробило завесу, пламенным росчерком рассекло линии, разорвало темноту – всего на несколько мгновений, но и их было достаточно. Огненный лепесток вырвался на свободу, потянулся вперед, как ладонь к ладони… О том, как взвыла громовым рыком темнота, да поздно уже было. Держась за тонкую дрожащую руку женщины в васильковом платье, с мокрого песка поднялся на ноги молодой человек с серо-синими глазами. Убрал со лба темно-медные пряди, улыбнулся. Как солнце была эта улыбка, настолько светлая и теплая, что багровый туман дрогнул и рассеялся с тихим вздохом, соскользнув за горизонт успокоившейся заводи. Лошади, которых снова было три, встрепенулись, будто очнувшись, устремились вверх по склону, скрылись за изгибом холма… Вот только Истина говорит лишь с теми, кого встречает у обрыва дороги. А потому женщина кивнула молодому человеку и, не выпуская его руки, повела вдоль песчаного берега к травяному ковру. В изумрудно-густой зелени переливались искры – фиалковые, янтарные, васильковые, серебристые. Молодой человек наклонился, поднял одну искорку – она распустилась в его руке полупрозрачными стеклянно-синими лепестками, – пристроил в петлицу белой рубашки… …- История с Цири так тебя ничему и не научила, похоже. - Это же не Предназначение, Нэннеке. Это всего лишь… - Обещание. Твое и старого графа, которое должен был выполнить его младший сын. А вышло так, что долг отца сполна заплатил старший, даже о том не зная. Седовласый ведьмак обернулся, отвлекшись от наблюдения за неподвижным человеческим телом на кровати храмовой кельи, янтарные глаза непонимающе сузились: - Заплатил? Жрица Богини Мелитэле вздохнула. Столько лет ведьмак рядом с менестрелем провел, а до сих пор не понял, не задумался даже, почему всезнающая Судьба свела его именно с этим человеком. Легко на случайность списал, да вот только опыт жизненный подсказывал жрице – все случайности закономерны. Иначе бы не произошли… …Последнее, о чем достопочтенная Нэннеке могла бы подумать той ночью – так это то, что одна из послушниц вдруг во время обязательной молитвы откроет помутневшие глаза и не своим голосом сообщит, что ведьмаку Геральту из Ривии нужна помощь в спасении человеческой жизни. Последнее, что хотела сделать настоятельница Храма – открыть портал в незнакомое место, ориентируясь лишь на необходимость обнаружить Белого Волка, и получить в результате в качестве полуночных гостей самого ведьмака и его неизвестного спутника, который то ли уже не жил, то ли еще не умер… Нэннеке вопросов не задавала, тем более, если времени было мало, а дело касалось жизни и смерти и являлось настолько серьезным, как считал Геральт – поэтому она просто велела ведьмаку оставить незнакомца в храмовой келье и рассказать, кто это и что привело к подобному исходу. А выслушав, прогнала Белого Волка прочь и, взяв необходимые эликсиры, принялась за работу. Неизвестного мужчину, что будто находился в глубоком холодном сне, звали Юлианом, он являлся странствующим менестрелем и был для Геральта… кем он был для седовласого ведьмака, тот не говорил. Нэннеке уточнять не стала. Не чужой, не враг – и достаточно, за первого ведьмак и переживать бы сильно не стал, за второго не просил бы о помощи. А таким растерянным своего горячо любимого сына – да, названного, считай, так то и Весемиру не мешало в свое время отцом для ведьмаков быть – настоятельница не видела уже давно. Не просто знакомым был для Геральта спящий менестрель, кем-то большим, в чем сам ведьмак то ли другим, то ли себе признаваться не желал. И да, перевела дыхание Нэннеке некоторое время спустя, смыв с тела и ладоней Юлиана засохшую кровь и частицы приставшего пепла, хвала Мелитэле, менестрель просто спал. Прочитать память и уловить едва слышный шепот человеческой души, ее страхи и надежды, для настоятельницы труда не составляло – не нравилось ей то, что делать это приходилось без дозволения, да выбора особого ситуация не дала, коли знать было нужно, как и чем помочь. А так вышло, что менестрель невольно стал Обещанным за спасенную однажды жизнь его отца – именно старшего сына граф принял из рук повивальной бабки, когда стоял над телом ушедшей в мир иной первой жены. Обретенным Юлиан был для младшего брата – именно его утратой то ли проклял, то ли пригрозил молодому графу умирающий отец в случае невыполнения обещания. Теперь менестрель превратился в Отказанного – трижды словом, дважды действием… Не каждый способен попасть под подобные схождения чужих слов-желаний-обещаний и пережить их без последствий. Цири, пусть и ребенком была, так хоть Силой обладала, защититься могла при случае. Юлиан же просто человек. Еще эта печать… Жрица осторожно провела полотенцем по груди менестреля, стирая последние бледно-розовые ручейки. На коже краснели заживающие полоски разрезов, нанесенных чем-то острым и тонким. Печать, как узнала Нэннеке из осколков памяти Юлиана, для защиты от прошлого. Невидимая ранее, линиями шрамов проступила, когда менестрель в буквальном смысле сжег воспоминания о седовласом ведьмаке. Будто наложенное на самого себя заклятие, данное самому себе слово, нарушить которое равносильно смерти… Порой то, во что веришь сам, сильнее любой магии оказывается. Может быть, это менестреля и спасло, думала настоятельница. Не нарушил собственное слово. Не окунулся в прошлое, не позволил ему себя захватить-пленить горечью да отчаянием. Вспомнил – и отпустил, лишив права ранить, но оставив за собой право знать. Вот и осталась печать цела – не время еще для последнего слова бардовского. А трансформация минувшего в настоящее… ну, когда она в этом мире без боли да крови проходила? Те же Геральт, Йеннифер, Цирилла – живой тому пример… …- Трижды в долгу граф у тебя был, по твоим словам, - напомнила Нэннеке ведьмаку. – Спасение, лечение, угощение. С чего началось ваше совместное с Юлианом путешествие? Когда ты прогнать его хотел, но дальше вы все равно вместе остались – почему? - Он… - при звуке имени менестреля Геральт вздрогнул, словно оно резало слух. – Песню сложил, что мнение о ведьмаках в лучшую сторону изменила. Заказов стало больше, монет прибавилось. Крыша над головой была, голодом не сидели… Он осекся. Жрица кивнула, видя, как медленно растет темнота в янтарном взгляде: - Долг за угощение выплачен. Спасал ли он тебе жизнь во время ваших странствий, то мне неведомо, но вот с результатами последней схватки с оборотнем ты без его помощи едва ли справился бы сам. Еще один графский долг вычеркнут. Что до лечения… Нэннеке продолжать не стала. Не те это слова, что в открытую говорят. Знала – видела в глазах седовласого ведьмака невысказанный ответ на вопрос, что и не задавался даже. Душу твою он залечил, Геральт, понимала жрица. Не полностью, как и ты – ранение его отца, но все же каким-то образом, находясь рядом и словно даже не замечая стены отчуждения и холода, что ты возвел вокруг себя, сумел пробить в ней брешь. Как разбудил тебя самого – живого, способного чувствовать, видеть, понимать, ответ за свои действия да слова перед другими нести… - Закрыт долг, - глухо отозвался седовласый ведьмак. – Ничто нас более не связывает, верно? - Не рад ты этой мысли, - заметила Нэннеке. Геральт не ответил. Снова повернулся к менестрелю. Протянул руку, будто дотронуться до него желал – и отдернул тут же, словно боясь то ли причинить боль, то ли разбудить. Настоятельница коснулась обтянутого кожаной курткой плеча, легонько сжала пальцы: - Меня можешь обманывать сколько угодно. Себе хотя бы не лги. Есть связь крепче Обещанного и Отказанного. Она и держала его рядом с тобой, сводила снова и снова ваши дороги, возвращала его к тебе. И никуда связь эта не пропала. - Вот только он выбрал о ней забыть. Из-за меня. - Что не отменяет ее наличия. Тем более что помнишь ты. И вновь Белый Волк промолчал. Но жрице ответ уже не требовался. …Если бы всадники Дикой Охоты могли говорить иначе, чем воем, угрозами и бряцаньем доспехов и оружия, они рассказали бы о том, как долги и безуспешны были попытки настичь Звездоокую Дочь Хаоса, Дитя Старшей Крови, Спасительницу из одних пророчеств и Угрозу всему живому из других… О том, как близко Гон порою подбирался к девушке – во время разрушения Цинтрийской столицы, в дриадском лесу Брокилона, в маленьком одиноком домике неподалеку от Соддена, даже в Элландере и Каэр-Морхене. В последний раз Охота была совсем рядом, едва не ухватила за руку Дитя, сумевшее сбежать лишь чудом… О том, как однажды что-то внезапно стало на пути Дикой Охоты. Оно не мешало разглядеть цель, даже приблизиться к ней позволяло почти на расстояние вытянутой руки – однако никогда не разрешало эту самую руку протянуть. Вспыхивало стеной пламени, не опаляло, но удерживало достаточно долго, чтобы след девушки вновь терялся на какое-то время. О том, как Гон, раздраженный неведомой преградой, снова и снова сбивался с пути, так и не завладев желаемым… О том, как когда-то давно исчезла одна из лошадей, приготовленных для новых всадников. О том, как Охоте не удалось поймать похитителя, но получилось его пометить – ибо именно из-за него Дитя покинуло ряды Гона, даже не успев присоединиться к ним. О том, как однажды, спустя много-много лет – хотя что такое время для Дикой Охоты? – метка проявилась, позволяя Всадникам обнаружить конокрада… Вот только всадники не склонны были к долгим беседам. Просто подгоняли своих лошадей, намереваясь настичь и уничтожить то, что препятствовало поискам цели… …- Ответь хотя бы, он выживет? - А куда денется? – усмехнулась Нэннеке, размешивая в деревянной плошке густой эликсир, одним из ингредиентов которого были частицы пепла сгоревших воспоминаний. – Коли перенес все, что отцом да братом на его плечи невольно взвалено было… коли с тобой, Белый Волк, столько времени рядом был да после ранения тяжелого выбраться к жизни умудрился, что ж ему сейчас-то погибать? Слово он сохранил, память о прошлом в знание переродилась, что ранить более неспособно. С голосом сложнее, конечно, раз ты говоришь, что в Каэр-Морхене он вместе с одним из имен менестреля остался, но тут уж помочь не в моих силах. - Так голос к нему не вернется? – вопреки ожиданию настоятельницы, известие об утрате бардом его главного инструмента для выражения мыслей и эмоций тревожило Геральта не меньше беспокойства за жизнь Юлиана. – Это же для него как… как… - Как мечи для тебя, - сходу нашла верное сравнение жрица, обмакивая деревянный гребень в густую массу. – Похоже на то. Сам голос, конечно, не исчезнет, Юлиан сможет говорить и общаться, читать и рассказывать. Только петь о прошлом уже не в его силах, раз живых эмоций в знании нет, как радости, так и боли. А в настоящем ему и слова теперь достаточно. - Разве это необходимо? Как он раньше тогда обходился без… Геральт замолчал, но настоятельница поняла недосказанное: - Воображением брал, да остротой и горечью – их в насмешки да непотребства легко превратить, если улыбкой да весельем наигранным приправить. А с тобой рядом правда чужая в его жизни появилась, судьбы настоящие, невыдуманные встретились. Боль и счастье проснулись – да связались крепко, так что одно от другого неотличимо стало. Чужое как свое проживал – потому слова да музыка рождались, чтобы с другими делиться тем, чем обладать в одиночку не можешь. Изменила его ваша встреча, и теперь Юлиану одного воображения для создания музыки уже недостаточно. Он это понимает – потому и не пытается. Прежний источник иссушен, а где найти новый – неведомо. Семья же – нынешнее, с тобой не связанное, потому слово жизнь свою не утратит. Белый Волк поднялся с изножья кровати, подошел к окну. Слишком резкими были его движения – осторожными, тихими, но резкими. Словно зверь, в неволе запертый, что на свободу рвется, да оковы не отпускают. Словно сам загнал себя в угол, а выхода не видит, вот и мечется – незримо для других, где-то внутри себя самого, где болит что-то, настоящее и живое, а как унять это – неведомо… - Я могу тебе помочь? – тихо спросила жрица, откладывая гребень. – Может, сказать что хочешь? - Зачем ты память спаленную в эликсир добавила? – ведьмак смотрел в окно, будто увидеть хотел что-то помимо храмовых садов да теплиц. – Нити разорванные целыми не станут. - А раз не станут, ничего и не изменится, - пожала плечами Нэннеке, снимая с шеи спящего менестреля золотистый овал медальона, чтобы не запятнать цепочку густой каштаново-медной массой. – Считай, я пробую их связать. Узел, конечно, грубое решение, но кто знает… Не все же так плохо было, вдруг хотя бы счастливые моменты восстановить удастся… - Нет! Настоятельница вздрогнула, выронила медальон. С укором воззрилась на обернувшегося ведьмака: - Ты поосторожнее с возгласами, не на поле битвы находишься. Что тебя в моей попытке не устраивает? - Ты говорила, - уже тише отозвался Геральт, - что счастье и боль его одно от другого неотделимы. Вернешь одно… - …другое за ним последует, ты это хотел сказать? – жрица наклонилась, подняла раскрывшийся от падения медальон. – А это уж, милый мой, не тебе решать, если получится. Как выберет сам Юлиан, так и будет. Если примет боль просто как опыт жизненный, она вреда уже не принесет, и… Нэннеке замолчала. Всмотрелась в сохраненный между золотистыми створками предмет. Выдохнула: - Это что же… Геральт вернулся к кровати, снова сел в изножье, посмотрел на то, что так удивило собеседницу: - Qwiatum Vitae. Что ты про него знаешь? - Кроме того, что он считается несуществующим? – Нэннеке осторожно переложила на ладонь хрупкие стеклянно-синие лепестки. – Цветком жизни его старые книги называют. Говорят, растет он в одном из Разломов Иномирья, там, где всем судьбам отсчет ведется. А если случается так, что расцветает в нашем мире, значит, у рожденной в тот день жизни шанс появляется свою собственную, свободную от чужих судеб дорогу найти или выстроить… даже после… - Встречи с Истиной? Жрица покачала головой, решительно растерла лепестки в пальцах, добавила в эликсирную массу, перемешала быстрыми движениями гребня. Провела осторожно зубцами по темно-пшеничным волосам спящего менестреля, равномерно распределяя густую смесь. Посмотрела на Геральта, пожала плечами: - Хуже для Юлиана не будет, но сказки все, что про цветок этот говорят. Как и про то, что, если поделиться его лепестком, можно все же на свой выбор судьбы связать или право на дорогу подарить… И вообще, необязательно это тот самый Qwiatum Vitae, вполне возможно, что просто неизвестная пока разновидность семейства Zlaticeum. - Ты бы знала, - негромко хмыкнул Геральт. Он выглядел уже почти спокойным. - Я не могу знать все, - резонно возразила Нэннеке. Вновь повернулась к менестрелю. Как раз, чтобы заметить хрустально-синие искры, скользнувшие по окрасившимся в темно-медный цвет прядям. …Если бы ветви могучего дуба Блеобхериса могли говорить, они рассказали бы о том, как каждый год на поляне возле старого древа собирались люди. Не только они, впрочем. Были там и чародеи, и чародейки из знаменитых школ Севера, краснолюды из Махакэма, эльфы из Долины Цветов… держались обособленно, группами, хоть и принимая негласный друидский закон мира и общности в границах Места Дружбы… О том, как менестрель в васильковом кафтане и затейливой шапочке с пером сидел на траве, прислонившись к дереву, мягко перебирал чуткие лютневые струны и с легкой печальной улыбкой наблюдал, как переругиваются-перешептываются между собой собравшиеся, слушая то одного, то другого оратора, негромко споря, несмотря на увещевания друидов, отстаивая каждый свою позицию… О том, как струнные переливы, ненавязчивые и негромкие, легким вздохом разносились над поляной – и замолкали вдруг голоса, все, кроме одного. Того, что говорил и пел. И слушали его и старики, о прошлом позабывшие, и дети, о будущем грезящие, и взрослые, в нынешнем живущие. Слово о народах, населяющих Континент необозримый, о жестоких и кровопролитных битвах, об именах, что в памяти и сердце ранами незаживающими болели, о дорогах, что оборвались раньше предназначенного времени, о Надежде, что маяком светит заблудшим в темноте путникам, о любви странной и великой, что многое пережила, но выстояла и столь же сильной осталась… О том, как стихал ветер в ветвях Блеобхериса, вслушиваясь в лютневые переливы, и все такой же чистый и ясный спустя много лет голос звенел над поляной, касаясь разумов и сердец каждого услышавшего. О том, как разносилась по необъятному миру история о ведьмаке из канувшего в небытие ордена, чародейке, столь же могучей, сколь и прекрасной, о Ребенке, что Судьбою был избран ведьмаку в Предназначение… О том, как однажды голос утих, лютня замолчала, и старый менестрель более не появился под кроной могучего дуба. Что с ним стало – никто не знал. Одни утверждали – сказав последнее слово, подал он руку Истине. Другие – что помечен он был Диким Гоном, и настигли те его однажды, скосили мечами да копьями. Иные считали, что скитается он отныне по земле духом бестелесным, тенью бесплотной, рядом с теми, кого Искусство музами называет – ибо нет у барда последнего слова, потому что истории никогда не завершаются… Вот только никто, кроме друидов, не понимал шепота листьев Блеобхериса. А друидам обычно не до мирских проблем… … - Уходишь? - Пора мне, - седовласый ведьмак выпрямился, направился к двери. – С этим оборотнем и так времени много зря потеряно… Он осекся уже в который раз. Нэннеке протерла гребень, отложила в сторону, надела золотистый медальон обратно. Поймала себя на мысли, что вздыхает от слов и поступков своего названного сына все чаще. Не удержала вздоха и сейчас: - Считаешь, зря? - Не подумавши сказал, - Геральт остановился у выхода, потянулся к засову. Опустил руку. Усмехнулся невесело: - Раньше понять следовало. Не чужие действия судьбу мою изменили, а мои собственные слова. Обещанное, Предназначенное, Желанное… ведь всего этого могло бы и не быть, если бы я промолчать сумел… Настоятельница возражать не стала, пусть и хотела. Спросила только: - Жалеешь? Геральт даже думать над ответом не стал, решительно покачал головой: - Только не о них. Ни о словах, ни о тех, к кому они привели. Что-то было в его голосе. Надлом какой-то прозвучал в словах, будто Геральт близко к грани неизвестной, незнакомой даже себе самому приблизился. Белый Волк распахнул дверь, вышел из кельи, задержавшись на мгновение на пороге, но так и не обернувшись. Словно не хотел, чтобы Нэннеке лицо его видела… Жрица не спорила. Не торопилась следом за ведьмаком. Осталась возле Юлиана, наблюдая за тем, как медленно возвращаются краски на еще вчера бледное лицо. Тонкие разрезы печати уже не были такими воспаленными, шрам на левом запястье белел почти незаметной ниточкой – если черным пером для слова не пользоваться, так и вообще исчезнуть может скоро. Тем более сейчас, когда необходимости в нем уже нет. Обещанный, Обретенный, Отказанный… надо же, покачала головой Нэннеке, забирая гребень, плошку и полотенце. Менестрель крепче, чем кажется. Сколько бы ему ни было отмерено лет и что бы ни встретилось на дальнейшем пути, настоятельница отчего-то была спокойна за судьбу барда. О Геральте такого она сказать, увы, пока не могла… …Ведьмак был внизу. Затепливал свечи возле статуи Богини Мелитэле. Чьи имена он проговаривал про себя каждый раз, когда вспыхивал новый золотистый язычок пламени, Нэннеке могла лишь догадываться. Но точно знала, какого имени среди них не было. - Юлиан должен скоро проснуться. Не хочешь попрощаться с ним? - «Проститься уже не сможем, у каждого свой исход…», - отозвался Белый Волк. Настоятельница покачала головой, не понимая, и Геральт пояснил: - Пророчество Цириллы. Сказала ему в Каэр-Морхене после битвы с монстрами иномирья. Оба не знают этого – Цири никогда не запоминает, Юл… бард забыл уже… - Так тебе откуда знать? – нежелание называть менестреля по имени от жрицы не ускользнуло, но заострять внимания на том она пока не стала. - Йеннифер, - ответил, помедлив, ведьмак, загасив тонкую лучину. – Перед тем как… он покинул крепость, Йен его мысли прочла. Запомнила, мне потом рассказала. - Не поделишься? Геральт отступил назад, прислонился к колонне, уперся затылком в прохладный камень. Закрыл глаза. В тишине коридора строчки звенели, дрожали в огоньках свечей, эхом затихали под сводами: - …Первый свой путь обретет, но второй первого найдет. Первый второго погубит, но кровью плата за это будет. В сердце слова несказанные заперты до последней весны, В обещанном будет отказано, когда мосты сожжены. Проститься уже не сможем, у каждого свой исход, Быль смешается с ложью и все равно умрет. Но если… - Что – если? – уточнила Нэннеке, когда пауза затянулась дольше необходимого. – Неужели и ты забыл? - Не забыл, - глухо ответил Белый Волк. – Вот только говорить не желаю. - Почему же? Думаешь, не сбудется? Ведьмак открыл глаза. Лепестки свечей плясали в желтом янтаре, тонули в черноте зрачков. Мягкий теплый отсвет касался усталого лица, будто стирая все следы времени, все напоминания о пережитом и утраченном. Может быть, едва ли не впервые за долгое время знакомства с Геральтом Нэннеке видела его таким растерянно-юным и одновременно умудренно-взрослым. Будто он сам уже давно определил для себя, что в этой жизни не стоит верить чудесам – и в то же время хотел, пусть даже и на мгновение, надеяться на то, что они возможны. - Не в этом дело, Нэннеке, - мотнул головой Белый Волк. – Тем более, что все остальное уже свершилось почти. - В оставшихся строчках все так страшно? - В одной из них – да, не слишком весело, но в остальных… И вновь Геральт замолчал. Оттолкнулся от колонны, выпрямился, перевел взгляд на дверь – сквозь приоткрытые створки в прохладный коридор тянулись тонкие солнечные лучи, теплым неслышным вздохом пронизывая воздух и растворяясь в полумраке. Белый Волк шагнул лучам навстречу, остановился. Проговорил едва слышно: - Остальные строчки оставляют надежду, поверить в которую… просто невозможно. - И это говорит мне тот, кто упорно отказывался верить в Предназначение? – настоятельница обошла ведьмака, развернулась к нему лицом, сжала ладонями плечи. – Тот, кто на собственной шкуре узнал, как это – не доверять Судьбе? Тот, кто отказался от Обещанного и едва не потерял своего… едва не потерял Юлиана? И опять при звуке имени Белый Волк вздрогнул: - Чтобы все сбылось, он должен знать, как поступить. Должен согласиться с очередной прихотью Судьбы. Он, Нэннеке? Сплошное исключение даже из правил своей собственной жизни? Тот, кто умудрился послать в далекое пешее и Обещание, и Отказ, обойти отцовскую угрозу младшему брату, и при этом едва не погибнуть от выдуманных им же самим законов? – ведьмак улыбался, и странным образом в этой улыбке не было ожидаемой горечи. – Хватит с него и начальных строчек, что уже случились. Хватит того, что он сам всегда делает первый шаг и оставляет за собой последнее слово. Нет, Нэннеке. Пусть для него идет все так, как выберет он сам. Жрица вздохнула. Шагнула к ведьмаку, обняла его, прижавшись щекой к груди. Сердце – нечеловеческое ли? – стучало чаще обычного. Настоятельница отстранилась, не дожидаясь ответного объятия, взяла Белого Волка за руку. - А если все же сбудется то, о чем ты молчишь? Неужели ты до сих пор боишься надеяться? - Не боюсь, - Геральт осторожно накрыл ее ладонь своей. – Разучился. - Значит, подумай над тем, как научиться этому опять. А пока расскажи мне точно, как именно сбылось предсказанное Цириллой. Последних строчек можешь не упоминать, раз так сильно не желаешь в них поверить, так уж и быть… ...Нэннеке слушала, что говорил ей ведьмак. Думала о том, как все-таки причудливы и непредсказуемы решения Судьбы, что сводит вместе разные дороги и увлекает в свой водоворот. Размышляла, что же такого могло быть в оставшихся строчках предсказания, о чем Юлиан не должен знать – и что все-таки случится, если, даже не зная, менестрель выполнит предначертанное. Ведь «если…» - условие для чего-то, пока еще не свершенного, но до сих пор возможного. …Если бы стены Каэр-Морхена могли говорить, они рассказали бы о том, как однажды зимой тяжелые двери трапезной медленно разошлись, пропуская под своды старой крепости упрямый ветер, снежные завихрения бушующей снаружи метели, дыхание холодного ночного воздуха. И человека. Взрослого мужчину в истоптанных сапогах, потертых брюках, тонкой рубашке и изорванном кафтане, не подходящем для зимней погоды… О том, как рыжебородый ведьмак, сидящий за столом вместе с тремя мальчишками, при виде гостя поднялся на ноги, неловко опрокидывая кружку с элем, шагнул навстречу вошедшему… остановился, увидев, как резко мужчина вытянул вперед руку. На перепачканной землей и кровью раскрытой ладони полыхали рельефные линии медальона... О том, как ведьмак закрыл глаза – на мгновение, не больше, – а потом открыл, склонил голову и отступил в сторону, позволяя ночному гостю пройти к темному, мерцающему серебром стволу старого Древа. Никогда еще в крепости не было такого – чтобы люди, а не собратья-ведьмаки, отдавали дань завершившемуся Пути одного из Волков… О том, как гость, молча поклонившись, развернулся было к выходу, но был остановлен именем, что произнес рыжебородый ведьмак… О том, как той ночью в трапезной Каэр-Морхена двое сидели друг напротив друга, а под высокими сводами звучали, время от времени затихая, голоса. Хриплый, грубоватый и будто сорванный, чуть напряженный, но не резкий – спрашивал. Негромкий, чистый, поначалу неуверенный, словно только что обретший сам себя, но с каждым словом наполнявшийся силой – отвечал. А потом спрашивал сам – и получал ответы. О том, как Древо тихо звенело серебром, словно невидимый музыкант чутко перебирал, как струны, медальонные цепочки, а в воздухе медленно угасал аромат полыни, соли и теплого хлеба… Вот только стены старой крепости уже не могли никому ничего сказать. Но ведьмак помнил все. Он в последний раз поклонился руинам, что когда-то были домом не только для него одного, взглянул на изломанную линию горизонта, над которой уже разгорался новый рассвет, и направился – навстречу солнцу – на Восток от Синих гор. Первые полусонные лучики пробуждающегося дня высвечивали редкие пламенно-рыжие всплески в седой бороде и волосах ведьмака. Трое молодых людей следовали за своим наставником… …- Куда направишься? Слышала я от Трисс, что Цирилла да Йеннифер намеревались встретиться с тобой после очередного собрания Чародейской Ложи… где? - На Ривию уговор был, - Геральт закрепил на седле Плотвы сумку с провизией, проверил в очередной, десятый, наверное, раз, стремена, подпругу и поводья, привычным за долгие годы движением перекинул через плечо ремень кожаного чехла с двумя мечами. – Еще пару давних друзей думаю там увидеть, коли все благополучно у них сложится… Давно Трисс была у тебя? - Неделя как в Ложу вернулась, - отозвалась Нэннеке, отдавая ведьмаку ящичек с эликсирами. – Тревожно мне за нее, Геральт. - Почему? - От страха своего она бежит, да скрыться никак не может. А сил ему в лицо взглянуть нет. Содден не отпускает, хоть и годы назад случился. - У каждого свой Содден, значит, - негромко откликнулся ведьмак, вопреки ожиданию настоятельницы, не споря. – Йен упоминала, что Трисс с ней и Цири на встречу нашу направиться желала, у Ложи дозволение получила. Хочешь, поговорю с ней? Настоятельница вздохнула, покачала головой. Разговоры в данном случае мало что изменить способны, Трисс и сама прекрасно понимает и страх свой, и причину его, и боязнь встретиться с ним лицом к лицу. Вроде и чародейка одна из самых сильных, и просто мудрая женщина, и целительница под стать храмовым послушницам, почти ни в чем самой Нэннеке не уступающая. А вот поди ж ты – перед страхом как девочка маленькая, беспомощная. Растерянная. И от того, что чародейка это осознает, самой ей легче не станет. - У каждого свой Содден, - повторила жрица. – Своих ты много встретил, да все поборол. Трисс то же самое сделать должна, иначе в пропасть невозвратную утянет. Геральт отвернулся. Слишком резко, как показалось Нэннеке. Будто задели ее слова чем-то, или напомнили. Выпытывать у ведьмака то, о чем он говорить не желает – пустое дело, настоятельница это знала, потому и дальше не стала развивать тему Соддена… или страха? Перевела разговор на предмет более понятный. - Обними девочку да чародеек за меня, сделаешь? - Конечно, - ведьмак проверял стремена уже неизвестно в какой раз. – А с Трисс я все равно поговорю, ей, может быть, поддержка чья-то нужна. Свои Содденские Холмы я тоже не все в одиночку проходил… Геральт снова замолчал. Слишком часто, подумала Нэннеке, наблюдая, как смялись ремешки поводьев в сильных пальцах, Белый Волк обрывал себя на недосказанном в последние пару дней после того, как прошел через портал с телом менестреля на руках. То ли не хотел лишнего сказать. То ли просто слов нужных найти не мог. То ли боялся чего-то, все равно что тем самым пресловутым Содденом это оставалось, не побежденным, не осознанным в полной мере, возможно даже. - Нэннеке… - Слушаю тебя. - Когда он… проснется… - Рассказать о тебе? - Нет! – Геральт мотнул головой, будто обвиняя себя за короткую вспышку, добавил спокойнее: - Не надо обо мне рассказывать. Раз он, как ты говоришь, принял, отпустил и сохранил знание о прошлом… нашем прошлом, лишние подробности ни к чему. Я просто хочу быть уверен, что он вернется домой в безопасности, к… семье своей. Пауза в словах собеседника от настоятельницы не укрылась, и Нэннеке в который раз подумала, недоумевая искренне, почему же ведьмак так и не скажет, не признает, насколько на самом деле важен для него менестрель – был, есть и останется важным. Если все несказанное уже прозвучало, если Юлиан теперь, отпустив, способен знать минувшее, не испытывая при этом боли, что в свое время обрекла на утрату воспоминаний, если нет больше никаких преград к тому, чтобы не вернуться – это невозможно, – но начать все заново, тогда почему…? Вопросов задавать Геральту жрица не стала – понимала, что их давно уже задает себе он сам. Значит, и отвечать на них сам будет, и тут уж никакая поддержка, что помогла бы, наверное, той же Трисс, не сработает. Поэтому Нэннеке лишь кивнула головой: - У капитана Элландерской стражи гостят двое его земляков. Скоро в обратный путь соберутся, с ними гостя и отправлю. С порталами пока лучше повременить, а бродячий менестрель, путешествующий с обозом, едва ли ненужное внимание привлечет. Его брату я известие дам, так что не беспокойся за Юлиана… - Лютика. - Что? – не поняла сначала настоятельница. Геральт повторил – негромко и будто выталкивая каждое слово, словно держал их в себе долго и забыл, как произносить: - Лютика. Так его звали… зовут. - Кого? – тихо уточнила Нэннеке, осознав, наконец, тот самый не пройденный ведьмаком Содден. Страх признаться самому себе в том, от чего Геральт отгораживался так долго и настойчиво. Страх принять и осознать мысль, что однажды Белый Волк стал кем-то значимым, кем-то, кого не боялись, кому доверяли безусловно, с кем просто были рядом, в ком никогда не видели устрашающего ведьмака, а понимали и чувствовали живого человека… значимым для кого-то, чья верность не сломалась даже тогда, когда едва не прервалась жизнь. Для кого-то, от кого Геральт просто отказался – трижды на словах, дважды в действиях. – Кого так зовут, Геральт? Пальцы, перебиравшие медно-рыжую гриву притихшей лошади, дрогнули. Замерли. - Ты знаешь. - Знаю, - кивнула жрица. – И ты тоже. А он? Сильная ладонь соскользнула с холки, дернула поводья, так, будто разорвать хотела. Нэннеке не сомневалась – если бы она могла видеть лицо Геральта, его глаза были бы почти черными от расширившихся зрачков. - Когда нужно было сказать, я не сказал. А теперь поздно уже. Да и не слышит он. - Геральт… - вздохнула настоятельница. Ведьмак, по-прежнему не оборачиваясь, оседлал Плотву, тронул лоснящиеся темной медью лошадиные бока коленями. - Спасибо за все, Нэннеке. - Доброй дороги, - сдалась та. Белый Волк направил Плотву к храмовым воротам неспешным шагом. Настоятельница не спешила возвращаться под родные своды, ждала чего-то, словно знала, что не все еще сказано – ей ли, кому-то другому… …Тихий ответ она не услышала – почувствовала. Знала – сейчас в храмовой келье менестрель открыл глаза. Верность другу – связь крепче Обещанного и Отказанного. …Если бы воды озера Лок-Эскалотт могли говорить, они рассказали бы о том, что предстало взору их прозрачных волн в ночь чудовищного пожара в Ривийской столице. О том, как по мощеным улицам растекались темно-багровые реки, пропитывая пористую брусчатку и навсегда оставаясь для грядущего памятью о страшном, бесчеловечном бунте, что вызван был первобытным страхом перед чуждым, незнакомым, иным – и лишь поэтому казавшимся опасным и вражеским. О седовласом ведьмаке, истекшем кровью от глубоких ран, и о чародейке с фиалковыми глазами, что пыталась спасти его, да отдала остатки последних жизненных сил. О том, как возле неподвижных тел негромко и безнадежно ругались, утирая рукавами глаза, два краснолюда, а трое стояли на коленях. Первая – огненноволосая чародейка, что чудовищной силы штормом утихомирила пожар. Вторая – девушка с пепельной косой, что сняла с шеи ведьмака серебряный медальон и сжимала его в руке, морщась, кривя губы и пытаясь не заплакать… и все же разрыдалась, когда ее осторожно обнял третий – взрослый мужчина с темно-медными волосами и глазами, что когда-то были похожи цветом на небо, а теперь будто выцвели и погасли… О том, как уплывала в озерный туман лодка с ведьмаком и чародейкой, краснолюды молчали, огненноволосая чародейка тихо плакала, а девушка с пепельной косой взяла в руки перепачканную сажей и кровью раскрытую мужскую ладонь. Полыхнуло серебром, гибкие сильные пальцы сжались, пряча от мира и смерти память о Пути Белого Волка, а в выгоревшем небе болью и слезами вспыхнули синие искры… Вот только шепота озерных вод никто не слышал. Шелестящие волны уносили за пелену тумана тяжелую лодку… … - Достопочтенная Нэннеке! – два краснолюда отвесили почтительные поклоны настоятельнице, не забывая при этом коситься на стайку работающих в саду послушниц. Жрица, разумеется, замечала все, но понимала, что пристыжать пронырливого дельца и хваткого наемника – просто тратить время. Тем более что и Золтан Хивай, и Ярпен Зигрин вели себя вполне даже скромно, ограничиваясь лишь оценивающими взглядами – к тому же, поглядеть действительно было на что. Другое дело, что сами послушницы реагировали на очевидный интерес с прохладным равнодушием – чего было более чем достаточно для любого, кто осмеливался этот самый интерес проявить. Поэтому за своих девочек Нэннеке не беспокоилась – право выбирать всегда оставалось за ними. Впрочем, краснолюды дальше заинтересованности заходить и не намеревались. Прибыли к Храму Мелитэле на крепеньких лошадках с одной свободной в запасе, да обозом со снедью всякой для предстоящего путешествия. Именно им – землякам и хорошим знакомым капитана Элландерской стражи, гостившим у него и сейчас направлявшимся домой – и намеревалась доверить жрица своего гостя. - Леттенхоф… - протянул Хивай. – Крюк придется сделать, да ладно. Его хоть там встретят? А то ведь нас и не пустить через границу графства могут… - Встретят, - успокоила дельца Нэннеке. – И заплатят оговоренное. Не простолюдина в компанию свою берете, родственника самого графа. А граф скупиться на монеты не станет. - Да хоть бы и стал, - покрутил головой Зигрин. – Если просишь за него ты, достопочтенная, значит, сама Мелитэле привела его и нас сюда. А нам ли возражать высшим силам, верно, Золтан? - Верно-неверно, - фыркнул тот, не разделяя альтруистического порыва собеседника, но не сильно с ним и споря. – Обещались помочь, теперь деваться некуда. Надеюсь, хоть не слишком задолбает нас этот родственник? А то ведь графья – они такие… неженки да лентяи, им то не так, это не эдак… Нэннеке не сдержалась от усмешки – вот о ком так можно было сказать, так точно не о госте Храма, который за время странствий с ведьмаком и к неудобствам кочевой жизни привык, и довольствоваться малым вполне мог. - Если и задол… надоест, то только разговорами, - уверила она. За те несколько дней, что менестрель провел под крышей Храма, он замолкал, наверное, лишь для того, чтобы поесть и выспаться… Впрочем, нет, тут же одернула себя жрица, неверно так говорить о барде. Уж кем-кем, а неженкой и лентяем он точно не был. Помог Ярре навести порядок в храмовой библиотеке. Наравне с другими послушницами трудился в садах – там, куда был дозволен ему доступ. В свободные минуты оставался в кругу девушек, но вместо того, чтобы заигрывать – рассказывал. Услышав ненароком несколько баллад, Нэннеке сначала не поверила. Потом нашла в библиотеке зачитанную прежними послушницами книгу избранных стихов и сказаний за авторством некоего мэтра Лютика… вот бы догадаться сразу, когда от Геральта имя менестреля услышала. По-другому Нэннеке смотрела с того дня на человека, которого ведьмак другом лишь напоследок вслух назвать смог. Понимала, как смог пробить бард непроницаемую ранее стену, чем задеть-разбудить сумел человеческую душу хмурого ведьмака. Тем, что просто самим собой был… - Разговорами… - поморщился Хивай. – Ох, знавал я много лет назад такого разговорчивого, так от него хоть польза в дороге была. Готовить умел, да и пел хорошо, заскучать хоть не давал… - Песен не обещаю, но от готовки увиливать не стану, - внезапно послышалось от выхода. Нэннеке обернулась, увидела гостя. Кивнула приветственно, заметив, что тот уже одет для дороги: - Юлиан, эти благородные господа согласились сопроводить тебя домой… Она осеклась, переведя взгляд на Хивая и Зигрина. Те немо взирали на мужчину, в буквальном смысле слова раскрыв рты. Знают его, поняла жрица. - Сопроводить? – улыбнулся тем временем гость, поклонившись настоятельнице и почтительно наклонив голову при виде краснолюдов. – Честь оказать своим согласием, так это называется. Сопровождать – что я, знатное лицо какое? - Чтоб меня… - отмер Ярпен Зигрин, в последний момент вспомнив, где находится, и удержавшись от смачного ругательства. – То ж Юлиан Альфред Панкрац, виконт-как-там-тебя! Геральтов друг!.. Гость вздрогнул. То ли от своего имени, то ли от ведьмачьего, то ли от последнего слова. Чуть прищурился, вглядываясь в рыжебородого краснолюда. Будто вспомнить силился что-то. - Какой Юлиан? – встрял очнувшийся Золтан Хивай. – Это же Лютик… ну да, друг ведьмака. Лютик, чтоб тебя, куда ты после Каэдвена пропал, да какими ветрами в Элландер твою задн… личность занесло? Обманул, значит, Геральт, раз почившим тебя называл – али сам не знал?.. Гость не отвечал. Смотрел, переводя взгляд с одного краснолюда на другого. Хмурился. Нэннеке, заметив общее замешательство, шагнула к дельцу и наемнику, намереваясь все объяснить им, но Хивай ее опередил. Заявил то ли с обидой, то ли с горечью: - Что ж ты, Лютик, глядишь как неродной? Пока бродячим бардом был, так на равных с нами, а как в графьях заделался, так уже и не чета простые краснолюды тебе? Серые глаза гостя стремительно темнели. Настоятельница кивком указала ему на обоз и свободную лошадь, подошла, наконец, к Золтану и Ярпену и, как могла лаконично, объяснила им то, что узнала от Геральта да прочла в осколках памяти менестреля. Зигрин коротко и емко выругался, выслушав жрицу, реакция Хивая была более пространной и выразительной. Нэннеке даже не стала их останавливать, тем более что нечто подобное ощущала и сама. Вкратце в результате все свелось к тому, ради чего оба краснолюда, собственно, и появились на пороге Храма Мелитэле. - Доставим в лучшем виде, достопочтенная, - дернул себя за бороду Ярпен Зигрин, словно придавая этим жестом вес собственным словам. - Да, и поговорить заодно будет о чем, - подхватил Золтан Хивай, оглядываясь на гостя. – Тебя-то он, Ярпен, вроде как припоминать начал, а вот со мной, оказалось, на деле и знаком вовсе не был. - Многое пропустил, значит, - улыбнулась Нэннеке. – Полагаю, ты не упустишь случая наверстать это. - Уж не упущу, - хмыкнул Хивай. – Может, и прав Ярпен был, и сама Мелитэле привела барда и нас в этот Храм. Благодарствуем за разъяснения, достопочтенная, и позволь откланяться. - Доброй вам дороги, - кивнула на прощание настоятельница. – Будет возможность, передайте весточку, как все прошло. Краснолюды вновь поклонились и вернулись к обозу и лошадям. Направляясь под храмовые своды, жрица успела услышать, как Хивай представился менестрелю, как тот ответил, назвав свое имя и осторожно спросив о другом, цветочном, как Зигрин, подбирая слова – что едва ли было для него привычным делом – пояснил, что графского-то брата они, конечно, домой доставят, но придется кое-где задержаться сначала, потому как встреча важная там, в Ривии, намечена давно уже, и пропускать ее негоже… Ривия, подумала Нэннеке, когда прохлада храмового зала окутала ее. Геральт хотел встретиться там с чародейкой, дочерью… и друзьями своими давними. А коли о краснолюдах этих он речь вел, да и Лютик там окажется… Ну что ж, хоть увидятся менестрель и ведьмак еще раз напоследок… …Нэннеке остановилась. Может быть, ей только показалось, но под сводами храма вдруг стало темнее и холоднее, чем мгновение назад. *** …Если бы песочные часы могли говорить, они все равно не сказали бы ничего. Не в этом их задача. Говорит песок за гранеными стенками – шелестом, шепотом, шорохом, историями чьих-то жизней, их мечтами и действиями, их надеждами и страхами, счастьем и болью, слезами и смехом. Говорит время – перетекает песчинками-секундами, равнодушное и безразличное, одинаковое для всех, разное для каждого… Песочные часы говорить не могли. Песчинки пока молчали тоже – притихли в нижних колбах переливчатыми горстками, мерцали, дрожали, посмеивались, еще не знали, чей отсчет поведут, как распорядятся ими те, кто печати сорвет да свободу потоку песочному даст… - Которые из них мои? - Сам делай выбор. Какой печати цветок отдашь, там и дорога твоя. - Так не сказки все это? - Может, и сказки. Вот только ты здесь, и Qwiatum Vitae – право твое собственную дорогу избрать, что с Судьбой в игры играть не станет и с другими не пересечется. - Не пересечется… - тихо проговорил молодой человек, глядя на раскрытую ладонь. Стеклянно-синие лепестки трепетали, звездно-хрустальная сердцевинка мерцала убаюкивающее и мягко. – Их пути оборвались навсегда? - То мне неведомо. Но ты можешь подарить кому-нибудь лепесток, если хочешь. Тогда чья-то дорога с твоей вновь сойдется. - Могу? – серо-синий взгляд расцвел васильками. – Любому? Тогда… - темные ресницы смежились, ветер взметнул, растрепал медные пряди, вспыхнувшие пламенем в солнечном отблеске, лепестки задрожали, сорвались, разлетелись – один, другой… все до единого. Молодой человек открыл глаза. Женщина в васильковом платье покачала головой: - Опять другим дорогам право отдал. Каждая теперь сама по себе, для тебя ничего не осталось. Молодой человек улыбнулся, дунул на ладонь – звездно-хрустальная сердцевинка цветка спорхнула, взметнулась, увлекаемая теплым дыханием, улетела вспышкой следом за лепестками. Молодой человек проводил ее взглядом. Повернулся к спутнице: - Осталось. - Что же? - Я сам. Женщина посмотрела на него. Выпустила ладонь из прохладных тонких пальцев. Кивнула. - Нет теперь здесь твоих часов. И дороги тоже. - Знаю, - легко отозвался молодой человек. Коротко поклонился, бросил последний взгляд на мерцающие колбы чужих времен. Отвернулся от них и направился дальше, через покрытую росой пробуждающегося утра изумрудную траву. Не оборачивался. Если нет дороги, это не значит, что ее не существует вообще. Она есть. Ее просто нужно найти. Или построить. А Qwiatum Vitae… …сказки, так ведь? Для тех, кто хочет верить. И кто знает, наверное, это – не самое худшее из того, что может дать цветок. «…Но если вернется слово в крепость с вестью дурной, Право дороги новой получит кто-то другой, Минувшее станет грядущим, пепел впитает кровь – Тогда на дорогах Вечности встретятся судьбы вновь…» *** The End (?)