Dusk Till Dawn

Чимин не любит думать о том, какого это — умирать. Но иногда всё же думает. Например, тёмной-тёмной ночью, когда все, кроме него, уже давно спят. И в моменты таких раздумий он часто задавался вопросом: неужели после смерти будет так же темно и одиноко? Это было бы слишком жестоко — заставить его жить прежней жизнью, но теперь уже целую вечность. Но эти мысли никогда не беспокоили его, когда он был рядом с Юнги. Потому что Юнги и был тем, кто спасал его от этой темноты и одиночества. Потому что с Юнги всё было по-другому, с Юнги он сам был другим. И только в самом страшном кошмаре ему могло присниться, что всё это в один момент закончится. Наверное, всё, что происходило с ним сейчас, и было тем самым кошмаром. Чимин не знал, что теперь будет с их отношениями и как он сможет смотреть в глаза Юнги, но точно знал, что как прежде уже никогда не будет. На душе было паршиво, и настроение хуже некуда. Он не хотел, чтобы сегодняшнее свидание заканчивалось так, не хотел убегать от Юнги и заставлять его нервничать, и уж тем более он не хотел, чтобы тот узнал о его заболевании вот таким образом — не от него самого, а от Чонгука. Но с другой стороны, Чимин был благодарен за это лучшему другу: всё-таки, Юнги заслуживал знать правду, которую Чимин так и не успел озвучить ему лично, и теперь он хотя бы понимал, почему ему пришлось так быстро сбежать, ничего не объяснив. Только сейчас, сидя с отцом и Чонгуком в холле клиники, Чимин понимает, что не столько его волнует то, что на него всё же попал солнечный свет, сколько то, как всё произошедшее повлияет на их отношения с Юнги. Чимин не любит думать о том, какого это — умирать. Но с сегодняшнего утра, с того самого момента, как он впервые ощутил на своей коже лучи убийственного светила, эти мысли не давали ему покоя и словно сами по себе забирались к нему в голову. Произошло то, чего он так боялся. То, чего так опасался его отец и от чего так старался его уберечь. То, что рано или поздно могло его погубить. И что ему теперь делать? Неужели он испортил всё своими же руками? Что скажут врачи после новых обследований? Что скажет доктор Чон, когда он зайдёт к нему на приём? От безысходности Чимину хотелось просто упасть на пол и разрыдаться, но он продолжал молча сидеть на диванчике в больничном холле и смотреть в одну точку, пока в голове бушевали вихри нескончаемых мыслей и вопросов о том, что будет дальше. А будет ли вообще? — Я лишь одного не понимаю, — произносит сидящий рядом с Чимином Соджун, сложив руки в замок и опираясь локтями на свои колени. — Когда ты начал так легкомысленно относиться к своему здоровью? Ты знал наше главное правило, которого мы придерживались на протяжении всей твоей жизни, но впервые за столько лет ты посмел нарушить его, зная, какими это может обернуться последствиями!.. Под «главным правилом» отец подразумевал, конечно, никогда не выходить на солнце. Чимин лишь тихо выдохнул и стиснул зубы, сжав пальцами ткань чёрной толстовки. Он знал, как рассержен на него отец, но спорить с ним у Чимина не было ни сил, ни желания. — Или этот мальчишка так вскружил тебе голову, что ради него ты готов пожертвовать своим здоровьем и всем, над чем мы так упорно работали? Если бы не он… — снова произносит мужчина, но Чимин, услышав эту реплику, больше не может молчать. — Что?.. — тихо переспрашивает он, хотя прекрасно расслышал каждое слово отца, и устремляет на него негодующий взгляд. — Не смей осуждать Юнги, он ни в чём не виноват! — повысив тон голоса, возмущается Чимин. Соджун смотрит на него слегка возмущённо, но больше растерянно, потому что впервые тот отвечает ему подобным образом: раньше Чимин не позволял себе ни малейшего пререкания с отцом. — Юнги даже не знал о меланозе, поэтому не вздумай обвинять его! Это исключительно моя вина… Я… я просто… очень сильно сглупил, — Чимин сложил руки на груди и откинулся на спинку дивана, мысленно соглашаясь со своими же словами и в сотый раз прокручивая в голове то, что произошло буквально несколько часов назад. Тогда, на пляже, он совершенно забыл о том, что должен следить за временем и не задерживаться надолго. Забыл о том, что эта волшебная ночь, увы, не бесконечна. И Чимин даже думать не хочет о том, какой ценой он может заплатить за свою глупую ошибку, совершённую абсолютно случайно. — И тем не менее… — тяжко вздыхает мужчина, — сейчас это уже неважно. Ты попал под солнечные лучи. У парня в животе что-то болезненно кольнуло. Он молча отвернулся, не желая продолжать этот разговор, и натянул рукава толстовки по самые ладони. Попал под солнечные лучи… И что теперь будет? На самом деле, ответ на этот вопрос уже давно живёт где-то вглуби подсознания, но Чимин не теряет надежды на лучшее, надежды на то, что эти пару секунд на солнце не сильно повлияют на его здоровье. Но это всего лишь надежда. И она никак не способна противостоять неоспоримым фактам: малейшая доза ультрафиолетового облучения может стать для Чимина смертельной. Одна капля солнечного света на его коже — и последствия непоправимы. Но вера в какое-то немыслимое чудо была единственным на данный момент, что не давало утонуть в омуте беспросветного отчаяния и потеряться в своём страхе, как в чёрной дыре. И до чего же всё-таки удивительно: ещё вчера, в Ульсане, он был самым счастливым человеком на свете, а сейчас, сидя в клинике, ощущает себя самым несчастным. — Да-а, шикарная больничка, — произносит Чонгук, что сидит напротив Чимина, и оглядывает просторный больничный холл. Но Чимин знает, что так он просто пытается разрядить обстановку, накалившуюся уже до предела. — И кормят, наверное, вкусно… Чимин встречается взглядом с лучшим другом и лишь слабо улыбается ему, потому что на большее он сейчас не способен. Как минимум потому, что очень сильно устал, и больше морально, нежели физически. Хотя, сегодня утром Чимин думал, что побьёт мировой рекорд по скорости бега, потому что никогда ещё он не бежал так быстро, как от восходящего солнца, убежать от которого так и не смог. И всё-таки физическая усталость не идёт ни в какое сравнение с моральной, ибо никогда Чимин не нервничал так сильно, как сегодня. Он решил отвлечься от своих тревожных мыслей и начал рассматривать холл клиники, который, на самом-то деле, уже выучил наизусть, ибо в этом месте бывал огромное количество раз. Светлое просторное помещение с высокими потолками и панорамными окнами, открывающими вид на проснувшийся утренний Пусан, заставлено несколькими диванчиками и высокими комнатными пальмами в горшках. В холле в ранние часы ещё не очень много людей, изредка мимо проходят медсёстры или врачи в белых халатах. Чуть дальше расположен вход в приёмное отделение с привычной для него суетой, лестница и лифты, ведущие на верхние этажи. Вообще-то, Чонгук прав: здесь всё шикарно обустроено, ведь клиника весьма дорогая и славится в Корее своими профессиональными работниками, известными во всей стране, новейшим медицинским оборудованием и современными методами лечения. Внутри царит уютная и спокойная атмосфера, а врачи добры и дружелюбны, и каждый из них старается сделать лечение максимально комфортным для своего пациента. И несмотря на всё это, больница всё равно остаётся больницей — местом, пропахшим антисептиками, лекарствами и человеческим страхом. Здесь словно поселился незримый больничный дух, что подавляет весь твой позитивный настрой и вселяет самые неприятные мысли о бренности твоей жизни. — Пак Чимин, — любезно произносит подошедшая к парню молодая медсестра в белом халате, отвлекая его от раздумий. — Пойдёмте со мной. Чимин, тихо вздохнув, медленно встаёт с дивана, переглядывается с отцом и Чонгуком и уходит вслед за медсестрой в кабинет врача, ощущая, как трясутся от страха коленки. — Всего какие-то пару секунд на солнце, — произносит Чонгук, когда Чимин удаляется и они с Соджуном остаются наедине. — Всё будет хорошо, слышите? — но мужчина ему не отвечает, лишь прикрыв руками лицо и тяжело вздохнув, и чувствует, как к глазам подкатывают с трудом сдерживаемые слёзы. Кабинет Чон Хосока выполнен в спокойных бело-голубых тонах. Очень много свободного места, а из мебели только небольшой письменный стол с аккуратно сложенными на нём бумагами, два кожаных кресла и такой же диванчик, стоящий чуть поодаль. И белая дверь в процедурную, куда Хосок и велел отправиться Чимину, как только тот вошёл в кабинет. Пак быстро переоделся в больничную белую рубаху и лёг на кушетку. Хосок, натянув на руки резиновые перчатки и надев на лицо медицинскую маску, сел на стульчик около кушетки и принялся осматривать кожу Чимина через специальный прибор, представляющий собой круглое увеличительное стекло, обрамлённое подсветкой. — Как это произошло? — спрашивает у него врач, не отрываясь от своего дела. — Чистая случайность, — вздохнув и отвернув голову, коротко ответил Чимин. Говорить об этом совсем не хочется. Сначала ему промыл все мозги отец, а сейчас ещё и Хосок начнёт. Нет уж, спасибо. Но врач, услышав его ответ, лишь украдкой взглянул на него и больше ничего не сказал. Видимо, понял, что тот не в настроении говорить на эту тему. Процедурная снова погружается в тишину, прерываемую лишь едва слышным дыханием двух людей. Хосок ещё примерно десять минут осматривает кожу Чимина, а особенно его правую руку, на внутренней стороне которой образовалось едва заметное тёмное пятнышко, а после выключает прибор и отодвигает его в сторону. — Всё, Чимин, можешь вставать, — мягко произносит он. — Одевайся и проходи в мой кабинет, я пока позову твоего отца. Чимин привстаёт на кушетке, молча глядя вслед выходящему из помещения врачу, и начинает не спеша переодеваться, словно специально оттягивая время. Ему страшно. Страшно думать о том, что собирается озвучить доктор Чон. Страшно услышать то, что он всей душой надеется не услышать. Но он всё же одевается и выходит из процедурной в кабинет, где в одном из кресел напротив стола Хосока уже сидит отец. — Воздействие солнечного света было минимальным, — записывая что-то, рассказывает Хосок, когда Чимин опускается в кресло. — Физические последствия, которые ты видишь, — он обращается к парню, украдкой взглянув на его руку, — должны исчезнуть. Но, как тебе известно, ксеродерма не проявляет себя до инициирующего события. Чтобы узнать, было ли это оно, нужно сделать снимки и анализы крови. — А если это было… оно? — спрашивает Соджун. — Будем решать проблему по мере поступления, — спокойно отвечает Хосок, но нотки беспокойства в его голосе всё равно слышно. — Если появятся какие-то симптомы, например, дрожь в руках, боль в мышцах, снижение моторной функции, немедленно сообщите мне. — Да, конечно… — тихо отвечает мужчина, переглянувшись с сыном, и снова устремляет взгляд на врача. — А что там с университетом? Как исследования? Начался второй этап? — Я узнавал на той неделе, — говорит после недолгого молчания Хосок. — К сожалению, новостей пока нет.

* * *

Прошло уже три дня с их последней встречи, а Чимин всё так же не выходил на связь. Юнги проверял телефон каждые пять минут, но… от Чимина не было ни звонков, ни сообщений. Юнги не спал ещё ни разу после того свидания с Чимином. Их последнего свидания. Под глазами пролегли тёмные мешки, желудок болезненно ныл от отсутствия в нём еды вот уже несколько суток, голова раскалывалась от боли, а тело ослабло настолько, что даже встать с кровати для Юнги не представлялось возможным. «— Он болен! — выкрикивает Чонгук, а в глазах у него застывают слёзы, и Юнги в один миг перестаёт дышать от только что услышанных слов и от того, сколько боли прозвучало в надрывистом голосе парня. — Он болен, Юнги!» Эти слова будто бы въелись, вросли внутрь, поселились в его голове и без конца раздавались из недр разума бесконечным эхом. Он болен. Чимин болен. Всего два слова, а Юнги уже ощущает, как нестерпимо болит от них где-то в груди, болит в самом сердце. «— У него меланоз! Ему нельзя находиться на солнце… Оно убивает его...» Меланоз. У Чимина меланоз. Ему нельзя находиться на солнце. Стоя тем утром на крыльце его дома, глядя вслед скрывшемуся за дверью Чимину, прокручивая в голове то, как разнервничались Соджун и Чонгук и воспроизводя в мыслях слова последнего, Юнги ещё не мог осознать всё произошедшее в полной мере. Лишь стоял, не двигаясь, не дыша, не чувствуя даже биения собственного сердца и желая всеми фибрами своей души, чтобы всё это оказалось просто страшным сном, который приснился бы ему тогда, когда они с Чимином задремали бы на том пляже, встречая самый потрясающий рассвет на планете. Но всё это происходило наяву. Всё это было взаправду. И Юнги, шокированный, потрясённый, словно выпавший из реальности в глубокий омут своих запутанных раздумий, не мог даже сдвинуться с места. У Чимина меланоз. Ему нельзя находиться на солнце... Как Юнги добрался до дома, он не помнит. Не помнит, как не разуваясь, не здороваясь с родителями и не пытаясь отдышаться, ворвался в свою комнату, запер дверь и плюхнулся за рабочий стол, сразу же включая ноутбук. Пальцы сами по себе забегали по клавиатуре, набирая в поисковике название заболевания, о котором поведал Чонгук, а мышка начал кликать по всем сайтам подряд. Вникать в сложный язык медицинских терминов было трудно, но он просто обязан разобраться в этом и разложить всё по полочкам. Часы пролетели незаметно. Весь день Юнги провёл в таком сильнейшем стрессе, какого он не испытывал даже тогда, когда травма плеча лишила его возможности заниматься плаванием. Он перерыл весь интернет, вычитывая данные о болезни под названием пигментная ксеродерма, и без конца названивал Чимину, но тот ни на один его звонок не ответил. За окном было уже темно, но Юнги всё продолжал дрожащими пальцами писать парню десятки сообщений, и ни одно из них не было даже прочитано. Что же с Чимином? Как он себя чувствует? В порядке ли он? Почему не отвечает? Почему не перезванивает? Юнги ходил кругами по комнате, погрузившейся в ночной мрак, сжимал до боли свои волосы и хотел закричать самым отчаянным, душераздирающим криком, хотел завыть, точно безнадёжно потерявшийся волк. Что ему делать? Поехать ли прямо сейчас к Чимину? Или пока не тревожить его? Хочет ли вообще Чимин его видеть? Чонгук ясно дал Юнги понять, что ему стоит уйти. Да и позволит ли Пак Соджун встречаться им после того, что случилось? Так много вопросов и так мало ответов… Он обессиленно упал на кровать, устало прикрыв глаза. «— Значит, ты на домашнем обучении. Это, наверное, круто? — Честно говоря, всё с точностью до наоборот: папа обо мне слишком печётся.» Чимин не ходил в обычную школу, как все остальные подростки. Он учился на дому, потому что не мог выходить из дома в светлое время суток. «— А может… как-нибудь встретимся? — Я днём безумно занят, но… вечером я свободен.» Они всегда встречались только по вечерам. Юнги ни разу не доводилось видеть Чимина днём, и ещё ни разу до этого момента он не размышлял об этом всерьёз, думая, что днём Чимин действительно «безумно занят». «— У меня нет никаких планов… Я буду учиться на каких-нибудь онлайн курсах, заниматься музыкой, но… я не собираюсь никуда уезжать, — отвечает парень, задумчиво глядя куда-то вдаль за оконное стекло.» Чимин не строил никаких планов на жизнь, потому что знал, что проживёт не так долго, как ему бы хотелось, и что многого он просто не сможет осуществить из-за своей болезни, что обрубила возможность жить нормальной, полноценной жизнью и принудила постоянно избегать солнца. «— Знаешь… — Чимин поднимает голову с чужого плеча и заглядывает ему в глаза. — Ты не просто «парень в бассейне». И я не хочу, чтобы ты отчаивался и опускал руки. Сделай всё, что можешь, сегодня, а завтра покажет. Надо жить здесь и сейчас.» Чимин не давал ему опускать руки, поддерживал его так, как не мог поддержать никто другой, и искренне верил в него, когда больше никто не верил, хотя как раз таки у Чимина были по-настоящему серьёзные проблемы, ведь жизнь его могла оборваться в два счёта. И он понял гораздо раньше, чем Юнги, что жить надо здесь и сейчас. Чимин так долго это скрывал… А ведь если бы он сказал ему раньше, Юнги ни за что на свете не допустил бы того, что произошло. Ни за что на свете он бы не позволил Чимину оказаться на солнце. Юнги не вставал с кровати весь следующий день, хотя за это время не сомкнул глаз ни на минуту. Назойливые и не самые приятные мысли не покидали его голову, не давая расслабиться ни на одно мгновение. Чимина нет. Никаких новостей о нём тоже. А Юнги ничего не может предпринять и от своей беспомощности чувствует себя вдвойне ужаснее. Он не выпускал из рук телефон, без конца проверяя свои сообщения, которые всё так же оставались без ответа. «Чимми, давай поговорим» «Прошу тебя» «Я с ума схожу» «Давай я приеду и мы обо всём поговорим» И десятки, десятки других сообщений, которые будто бы отправлялись в никуда. В пустоту. И не счесть, сколько раз Юнги безрезультатно пытался до него дозвониться. Всё было тщетно. Всё бесполезно. От Чимина ни слуху ни духу. Будто исчез. А потом у Юнги началась подготовка к соревнованиям по плаванию, на которых будет присутствовать тренер из Сеульского университета и которые решат его дальнейшую судьбу. Только вот плавать Мин будто бы разучился. И вовсе не из-за прооперированного плеча. Мысли о Чимине преследовали его даже в воде бассейна, и думать о чём-либо, кроме его любимого Чимми, по которому он чертовски сильно соскучился, было абсолютно невозможно. Впервые Мину было так сложно сосредоточиться на тренировке: движения давались с большим трудом, руки и ноги будто не слушались, и во время он совсем не укладывался, из-за чего была велика вероятность того, что на соревнованиях он просто не сумеет показать удовлетворительный результат. И тренер по имени Миндже — мужчина примерно шестидесяти лет, что обучал Юнги ещё с самого начала его занятий плаванием — не оставил Мина без тонны возмущений и раскритиковал его по полной программе. «Плавать, как раньше, ты больше не сможешь» — говорил Миндже, даже не задумываясь о том, как болезненно бьют по живому его слова. Хотя, самостоятельно оценив своё положение, Юнги начинал думать, что тренер в какой-то степени прав. Если раньше плавание было для него не просто хобби, а пылкой, страстной любовью и настоящим спасением, то сейчас даже это не могло унять его душевных тревог и помочь отвлечься хоть ненадолго. Ни университет, ни плавание, ни скорые соревнования и вообще ничего в этом мире не могло волновать его сильнее, чем Чимин.

* * *

♫︎ Berlin — RY X ♫︎

Хосок стоит на крыльце дома семьи Пак, и сегодня он не в привычном белом халате, а в простых свитере и брюках. Он прислонился поясницей к перилам и сложил руки на груди, и глядя вниз, в одну точку, ожидает, когда Соджун хоть что-то ему ответит. Если, конечно, он вообще сможет это сделать, потому что Хосок прекрасно видит, как трудно даётся мужчине сохранять самообладание. Прошла уже неделя после того, что случилось тем солнечным июньским утром, а пару дней назад Чимин сдал все необходимые анализы, чтобы выяснить, как попавший на кожу солнечный свет повлиял на его организм. Но результаты этих анализов… оставляли желать лучшего. Об этом и пришёл сообщить отцу Чимина доктор Чон. — Давайте повторим анализы, — настойчиво просит спустя минуту Пак, сидя в плетённом кресле напротив врача, и поднимает на него блестящие от слёз глаза, полные самой тщетной и отчаянной надежды. Конечно, Соджун знал, к чему всё идёт, знал, что ничего хорошего ждать не стоит, но крошечный огонёк какой-то призрачной, ложной надежды на несбыточное чудо всё так же трепетал в самой глубине его души. — Может, результаты будут иными?.. — В этом уже нет смысла, — тяжко вздохнув, отвечает ему Хосок. — Рак начал развиваться. Темпы его развития… — А как же исследование? — перебивает его Соджун очередным вопросом. — Его свернули, я узнал сегодня утром. Нет финансирования. Мужчина замолкает, снова задумчиво опуская взгляд и больше ничего не говоря, а Хосок продолжает стоять на крыльце, хоть и понимает, что делать ему здесь больше нечего — он сказал то, что должен был, и сейчас может просто уйти. Но Соджун выглядит таким разбитым, сломленным и подавленным, что сердце невольно сжимается при одном только взгляде на него. Хосоку его искренне жаль. И Чимина тоже. Поэтому просто взять и уйти, оставив Соджуна наедине со своей болью, он сейчас никак не способен. — Я… я делал всё, что от меня требовалось, — спустя несколько минут произносит мужчина дрожащим, надломленным голосом, и Хосок видит, как сложно ему говорить и сдерживать слёзы, что застыли в глазах и вот-вот скатятся по щекам. — С тех самых пор, как он был маленьким… Как громко бы он ни плакал, ни выл, ни кричал, я не пускал его на улицу, — Соджун встаёт с кресла и подходит к перилам, становясь рядом с врачом и опираясь на них локтями, и устремляет взгляд куда-то вдаль. — Я не пускал его в парк, не позволял ему ходить на пляж… Он умолял меня, просил о том, что есть у каждого… А я ему во всём отказывал. Но ради чего? — он на пару секунд замолкает и смотрит на Хосока, что сам уже еле сдерживается от того, чтобы не заплакать от его слов. — Ради этого?.. Хосок быстро смахивает с щеки предательскую слезу. Почему же так больно за людей, даже не являющихся тебе родными? Доктор Чон за свою хоть и недолгую, но насыщенную подобными случаями работу повидал и слёзы, и смерть, и горе от утраты любимых, но всегда старался оставаться стойким и не предаваться душевной тоске за своих пациентов и их близких людей. Потому что знал, на что шёл, и что в данной профессии важно сохранять спокойствие и выносливость, несмотря ни на что. Но в сердце так нестерпимо больно сейчас. У обоих. До невозможности. И контролировать это чертовски сложно… До невозможности. — Ксеродерма — болезнь, лишающая ребёнка обычных радостей жизни, — отвечает Хосок. — Но за все эти годы он ни разу не пал духом, ни разу не пожаловался. Он во всём находит хорошее. А как он рассказывает про Вас… Я никогда не видел, чтобы подросток так обожал своего отца. Правда. Между мужчинами снова воцаряется тишина. Лишь спустя несколько минут Соджун задаёт врачу самый главный вопрос: — Сколько осталось? Чимин наблюдает за ними из окна своей комнаты, но не слышит почти ничего из их разговора. Конечно, он мог бы открыть окно и расслышать каждое слово, но делать этого не хочется. Он и так понимает, с какими новостями к ним пришёл доктор Чон — с результатами недавних анализов, которые, вероятно, оказались не самыми утешительными, судя по реакции отца, что чуть ли не рыдает прямо перед врачом. Чимин отчётливо видит поблескивающую в его глазах влагу, пусть тот и стоит внизу, на крыльце, и так же хорошо видит, как расстроен Хосок. Всё очень плохо, думает Чимин. Он шумно выдыхает, отворачиваясь от окна и переводя взгляд на Чонгука, что валяется на кровати с каким-то журналом. В последнее время Гуки каждый день приходит к Чимину, пытаясь развлекать и поддерживать его и не желая оставлять друга одного в таком состоянии. Потому что состояние у Чимина было… абсолютно никаким. Он, измученный болезнью, стал ещё бледнее, чем обычно, сбросил несколько килограммов, потому что почти не ел, постоянно ощущал неодолимую усталость во всём теле и ноющую боль в мышцах, под глазами появились синяки, а привычные ежедневные действия стали даваться в разы труднее. На некоторых участках кожи образовались пигментые пятна, не предвещающие ничего хорошего. Но гораздо хуже дела обстояли с его моральным состоянием. Ничего не интересовало, ничего не хотелось делать. Жизнь стала серой и однообразной, стремительно и неминуемо летела в бездонную, чёрную пропасть, готовую поглотить с головой своим беспроглядным мраком, и вставать по утрам стало чем-то таким непосильным, что хотелось просто спрятаться под одеялом, никого не видеть и ни с кем не разговаривать. Ощущение, будто ничего уже не поменяется к лучшему. Никогда. А может, это не просто ощущение, может, так оно и есть на самом деле. Ведь Чимин медленно умирал. Он знал это. Чувствовал. Понимал, насколько всё плохо. И впервые он это понял, когда не смог сыграть на гитаре самый простой аккорд, потому что руки начали предательски трястись мелкой дрожью. «— Если появятся какие-то симптомы, например, дрожь в руках, боль в мышцах, снижение моторной функции, немедленно сообщите мне» — отзывались в голове слова доктора Чона. А ещё он говорил о том, что «физические последствия должны исчезнуть», только вот они не исчезали. Чимин попал на солнце, и глупо было надеяться на то, что это могло пройти бесследно. Ксеродерма активно проявляла себя, а появившиеся симптомы бесспорно указывали на то, что солнечный свет всё же не пощадил Чимина: организм просто не справлялся с ущербом, нанесённым ультрафиолетовыми лучами. Бить тревогу было уже бесполезно, и результаты анализов это только подтверждали. Всё шло к одному. Это было понятно ещё с его рождения. Все понимали, что это лишь вопрос времени. Но настоящую боль Чимину приносило вовсе не его злосчастное заболевание. Самую настоящую, самую нестерпимую и мучительную боль, и даже не физическую, а душевную, пронзающую насквозь и сдавливающую все внутренности, ему приносило отсутствие в его жизни самого дорогого ему человека. Самого любимого. Необходимого, как воздух. А Чимин задыхался. Потому что этого воздуха он сам себя лишил. Сам отгородил себя от Юнги. Сам выстроил между ними эту непроходимую стену, отвергая его от себя, не отвечая на его сообщения и намеренно не поднимая трубку, когда тот звонил по десять раз на дню. Ведь Чимин медленно умирал. И осознав это, он твёрдо решил, что не может причинять такую боль Юнги. Не может заставить его страдать. Юнги не заслуживает этого. Он должен жить свободной, счастливой жизнью, не обременённой проблемами Чимина и страданиями из-за его смерти. Без Юнги было тяжело, тяжело без его постоянного присутствия рядом, без его прикосновений, самых тёплых и уютных объятий, самых нежных поцелуев и сладких губ; без его глаз-океанов и самой солнечной улыбки, без ласкового «Чимми», которого так сильно не хватало. И как бы сильно Чимин по нему ни скучал, как бы сильно ни хотел снова увидеть его, крепко обнять, ощутить его руку в своей и больше никогда её не отпускать, как бы больно ему ни было от этой катастрофической нехватки Юнги, он не собирался изменять своё решение. Юнги не заслуживает этой боли и страданий. Юнги должен его отпустить. И единственным способом сделать это Чимин считал полностью прекратить общение и не выходить на связь, хоть и понимал, что поступает не совсем хорошо по отношению к Юнги, что тот волнуется, пишет ему кучу сообщений и хочет поговорить. Чимин всегда считал, что лучше ему вообще никогда ни в кого не влюбляться — в его случае это стопроцентно ни к чему хорошему бы не привело. И это было абсолютно верно. Зря он рассчитывал на то, что они смогли бы построить нормальные отношения. Ничего бы у них не получилось. Они проиграли. И теперь Юнги должен его отпустить. Как бы сложно им обоим ни было. Жаль только, что сам Чимин его отпустить никогда не сможет. — О чём они там говорят? — спрашивает Чонгук, встав с кровати и подойдя к подоконнику, на котором сидит Чимин, и выглядывает в окно. — О результатах моих анализов, — тихо вздыхает Чимин. Лежащий на прикроватной тумбе телефон издаёт очередной вибрирующий звук. Оба парня понимают — снова пишет Юнги. — Чим… Может, хотя бы прочитаешь? — осторожно спрашивает Чонгук, озираясь на неутихающий телефон. Чимин ничего ему не отвечает, отводя опечаленный взгляд в сторону, но тот рассматривает его молчание как знак согласия: берёт телефон и открывает чат с Юнги, переполненный десятками его непрочитанных сообщений. — Он хочет приехать и поговорить с тобой. — Нет, — сразу же, без раздумий, отвечает Чимин, так и не поднимая на него взгляд. Чонгук видит, как сложно даётся другу отказывать себе в том, чего он на самом деле очень хочет; видит, как Чимин переступает через самого себя, как борется со своим желанием встретиться с Юнги, и Чонгук искренне не понимает, почему друг ведёт себя подобным образом и не может просто обсудить эту проблему со своим парнем. Да что уж там обсудить, он даже его сообщения читать отказывается. — Пожалуйста, удали всё, — решительно просит Чимин, но Чонгуку ответливо слышно, как дрогнул на последних словах его голос и как Чимин пытается подавить в себе желание заплакать. — Чим… Может, ты всё-таки… — Слушай, если я прочту их, я отвечу ему, — перебивает Пак. — Затем он ответит мне. В итоге мы встретимся, а нам нельзя. — Да почему нельзя?! — недоумевает Чонгук. — Не нужно жертвовать собой, чтоб Юнги не страдал. Он взрослый парень, он справится! — Это я не справлюсь, ясно?! — не выдержав, выкрикивает Чимин, глядя на друга мокрыми от слёз глазами, и добавляет чуть тише дрожащим голосом: — Ему будет больно, а я не хочу причинять ему боль… Чонгук, не желая лишний раз спорить с Чимином, тем более когда он в таком раздавленном состоянии, молча возвращается на кровать и выполняет его просьбу, удаляя все сообщения Юнги. А Чимин открывает свою синюю тетрадь. Страница с номером телефона… Единственное от Юнги, что у него есть на данный момент, это воспоминания их встреч под звёздами и эти циферки в его тетради, написанные миновой рукой… Чимин бережно проводит по ним пальцами, а потом берёт в руку простой карандаш и открывает тетрадь на следующей страничке, на той, где до сих пор покоились стихотворные строки когда-то начатой песни, посвящённой Юнги. Он начинает выводить новые предложения, и пусть сейчас писать ему даётся гораздо сложнее, а буквы выходят совсем корявыми и некрасивыми из-за дрожи в руке, он не может игнорировать этот безумный порыв чувств и боли, что разрывает его изнутри. «Чем больше моё сердце трепещет, тем больше я боюсь. Судьба всегда завидовала нам. Мне так же страшно, как и тебе. Когда ты смотришь на меня, Когда касаешься меня…» Океан эмоций нуждается в том, чтобы его выплеснули, и сделать это на тетрадном листе — лучший вариант. Желая сыграть получившийся отрывок на гитаре, Чимин берёт инструмент и размещает дрожащие пальцы на грифе. Но из-за неутихающего тремора в руках не может сыграть правильно ни одной ноты.

* * *

— Привет, сынок, — здоровается Соджун, заходя на кухню и открывая холодильник. — Так есть хочется… Закажем китайской еды? — М-м… Да, давай… — заторможенно отвечает Чимин, даже не глядя на него. Он, сидя за столом и прикусив нижнюю губу, увлечённо пишет что-то на ноутбуке, старательно тыкая дрожащими пальчиками по клавиатуре. — Что ты там делаешь? — заинтересованно спрашивает отец, подходя к нему. — Заполняю твой профиль на сайте знакомств, — улыбнувшись, самодовольно выдаёт Чимин, поднимая взгляд с экрана на стоящего рядом мужчину. — Что?.. — тот недоумённо хмурится, вглядываясь в анкету, написанную Чимином. — Да-да, — улыбается парень и возвращается к своему делу: — Я уже почти закончил, только… фотку не могу выбрать. На одной у тебя причёска лучше, а на другой… — О нет, даже не думай! — перебивает его Соджун, которого эта затея явно не устраивает, и тянется рукой к мышке, но Чимин преграждает ему доступ к ноутбуку: он настроен решительно. — Я уже подумал! Так что садись, поможешь заполнить. Отец, поняв, что спорить с упёртым Чимином будет сейчас абсолютно бесполезно, смиренно вздыхает и плюхается на стул рядом с ним. — Так, э-эм… Смотри, что у меня получилось: «Лучший в мире отец и просто обаятельный мужчина, одинок, в поисках авантюристки, увлечённой искусством и путешествиями». — Но… я не путешествую, — поправляет Соджун. — Значит, будешь, — решив напечатать что-то ещё, Чимин снова стучит пальцами по клавиатуре, но вид его заметно погрустнел, хоть он и пытается не показывать этого. А старший, поняв всё по одному взгляду на сына, тут же встаёт со стула. — Ну всё, оставь это. — Нет, пап, пожалуйста! Прошу тебя… — с мольбой в глазах смотрит на него снизу вверх Чимин, держа за рукав и не давая уйти. — Ты потерял маму, и скоро потеряешь меня… Последние слова задевают за живое. Давят на самую больную точку. Режут острее и глубже ножа, заставляя свежую рану где-то в душе в сотый раз кровоточить. В словах Чимина прозвучала та честность, от которой было нестерпимо больно им обоим. Соджун оборачивается на сына, а у того глаза на мокром месте. Да и сам мужчина уже ощущает, как у него в глазах застывают слёзы, к которым он, в связи с последними событиями, начинает потихоньку привыкать. — Нет, — говорит отец, мотая головой и смаргивая слёзы. — Нет. У нас есть шанс… Кажется, Соджун и сам не верит в то, что говорит. — Мы всегда знали, что это неизбежно, — спокойно отвечает Чимин, несмотря на то, что выглядит так, словно готов расплакаться вместе с ним. — Поэтому я хочу, чтобы ты наконец подумал о себе. Чтобы ты… рванул куда-нибудь и путешествовал! Чтобы нашёл себе любимую женщину! Ведь человек счастлив только тогда, когда у него есть с кем разделить радости этой жизни… — Хватит, перестань… Я не могу, слышишь? Я… не могу… — невнятно бормочет что-то мужчина, уже не сдерживая себя и позволяя голосу сорваться на плач. — Пообещай мне, что позаботишься о себе… — настаивает Чимин и смахивает с щеки слезинку, после которой на коже остаётся поблескивающая влажная дорожка. — Пообещай, что у тебя будет такая же счастливая жизнь, как та, что ты подарил мне… — он шмыгает носом и через силу улыбается, снова взглянув на экран ноутбука. — Просто выбери любую женщину и иди на свидание! — Хорошо, — внезапно соглашается отец, протирая глаза. — Хорошо, я обещаю, — произносит он, после чего обрадованный Чимин крепко обнимает его. — А сейчас закажем китайской еды, — говорит он, укладывая голову на отцовское плечо и слегка поглаживая его по спине, чтобы хоть немного успокоить. Последнее, чего хотелось бы Чимину, так это видеть сейчас папины слёзы. Следующий час они проводят за просмотром бейсбола по телевизору, сидя на диване в гостиной. Только вот заказ им до сих пор не доставили. — Да чтоб тебе! Это вообще не бейсбол, я не знаю, как это назвать! — ругается Соджун, подпрыгивая на месте и размахивая рукой, в которой держит пульт, а Чимин лишь хохочет в ответ на забавные папины возмущения. В этот момент в дверь наконец-то звонят. — Ох, еда! — радуется Чимин, вставая с дивана и направляясь к двери. — Почему так долго… Чимин открывает дверь и вдруг остро ощущает, как резко останавливается сердце и перестают работать лёгкие. Никак он не мог ожидать, что на пороге вместо доставщика будет стоять Юнги. Мин, чёрт возьми, Юнги, в руках у которого — пакеты с заказанной китайской едой. — О Боже, — выпаливает Чимин. Он тут же захлопывает дверь и прислоняется к ней спиной, пытаясь дышать спокойно и равномерно и глядя на отца такими испуганными глазами, словно увидел что-то поистине страшное. — Там Юнги… — Я знаю. Это я его позвал, — как ни в чём не бывало отвечает Соджун. — Ч-что? — растерянно переспрашивает Чимин, отлипая от двери. — Зачем?.. — Ты же сам сказал, что счастлив тот, у кого есть с кем разделить радости этой жизни, — отвечает Соджун, поднявшись с дивана. — Так что… скажи ему правду, поговори с ним. Он этого заслуживает...