Dusk Till Dawn

— Идём, идём! — торопит Юнги и нетерпеливо дёргает Чимина за руку, ведя его в незнакомом направлении. В незнакомом здании, по незнакомому коридору. Чимин еле успевает за парнем, растерянно оглядываясь по сторонам и повторяя один и тот же вопрос: — Хён, куда мы идём? — но ответа нет. Юнги подозрительно молчит, лишь хитро улыбаясь и бросая на него загадочные взгляды, полные какого-то задорного и почему-то не внушающего доверия блеска… Он явно что-то затеял, думает Чимин, что-то крайне интригующее и, вероятно, очень грандиозное, судя по тому, как сам Юнги этим взбудоражен. А Чимин ничего не понимает, и отсутствие какой-либо информации начинает конкретно выводить из себя. — Ну скажи, ну пожалуйста! — он уже почти что хнычет подобно маленькому ребёнку, очень любопытному и совершенно нетерпеливому. И куда его привёл Юнги? Внешний вид трёхэтажного здания, в которое они вошли буквально минуту назад, ни о чём особо не говорил, не было никакой опознавательной вывески, а может, Чимин просто не заметил в тёмном вечернем сумраке. Но и по внутреннему интерьеру этого места мало что можно понять: коридоры выполнены в минималистичном дизайне — однотонные тёмно-серые стены, такое же напольное покрытие, однако эта монотонность цветов смотрится даже стильно; почти нет ничего лишнего, и вообще того, что могло бы навести на догадку. Лишь только много дверей… дверей с какими-то вывесками. Хотя, постойте-ка. «Комната звукоинженера»? «Комната музыкальных инструментов»? «Аппаратная»? — Я не понимаю, что мы будем здесь… — слегка заторможенно произносит Чимин, но резко замолкает, когда Юнги приводит его к «Комнате звукозаписи». Старший открывает дверь, пропуская его вперёд, и заходит следом, загадочно улыбаясь, а Чимин останавливается, впадая в небольшой ступор. В недоумении переводит взгляд то на многочисленные оборудования из разных мониторов, колонок и микрофонов, то на стены, покрытые специальным ковролином для лучшей звукоизоляции, то на сидящего за аппаратурой в кожаном кресле мужчину. А вот теперь Чимину становится понятно. Это звукорежиссёр. И находятся они в звукозаписывающей студии. — Это Чимин? — спрашивает у Юнги мужчина, коротко указав головой в сторону младшего. Юнги лишь утвердительно кивает, не прекращая довольно улыбаться. А вот Чимину почему-то совсем не весело… — Эм… Что это значит?.. — спрашивает робко он, кинув на Юнги вопросительный взгляд. Если то, куда именно он его привёл, Пак уже понял, то что они здесь собираются делать — до сих пор остаётся под вопросом. Хотя, ответ же вроде как очевиден: что ещё люди могут делать в подобных студиях, кроме как записывать музыку? Конечно, насчёт этого у Чимина уже поскользнула запоздалая догадка, но ему почему-то совсем не хочется, чтобы она оказалась правдой… — Ты разве не хочешь… записать свою песню? — отвечает Юнги, немного напрягшись, потому что вид у младшего становится ещё более растерянным и испуганным, чем прежде. — Записать свою… песню? О Боже. Нет. Нет, чёрт возьми! — Мы начинаем? — уточняет мужчина, подъезжая на кресле ближе к своему рабочему месту, состоящему из большого микшерного пульта. — Нет! — резко выпаливает Чимин, глядя округлившимися глазами на немного растерянного Юнги. Не медля, он открывает дверь и выходит обратно в коридор, пока Юнги направляется вслед за ним, что-то взволнованно говоря вдогонку. — О боже, нет! Нет-нет-нет! Я не смогу! Юнги действительно привёл его в звукозаписывающую студию? Чтобы записать песню? Нет, Чимин не то чтобы зол на него, он прекрасно понимает, что Юнги просто хотел сделать ему приятное, устроил для него сюрприз, и это правда очень здорово и весьма… неожиданно. Впрочем, придумки Юнги всегда поражали Чимина своей неповторимой оригинальностью, взять, к примеру, те же самые свидания, к организации которых Мин любит подходить с креативностью и делать их по-особенному романтичными. И сейчас Чимин ни в чём его не винит, ведь дело вовсе не в Юнги и не в его сюрпризе. Дело в нём самом. В Чимине. Он никогда в жизни не решился бы на то, чтобы записать песню. Именно так, по-настоящему, в студии звукозаписи, под руководством звукорежиссёра, со всей этой профессиональной аппаратурой… Да, Чимин любит петь, Чимин умеет петь, но не настолько хорошо, чтобы делать это в студии. Он никогда не был профессионалом в этом деле, не знаком со многими правилами и основами пения, которым обучают в музыкальных школах, он не учил ноты и теорию музыки. Он всегда пел для души. Без стремления покорять сцены и строить карьеру профессионального артиста. И песни, и музыку к ним он писал тоже — для души. Потому что ему это нравилось. Просто нравилось, просто приносило удовольствие, было непринуждённым хобби и приятным способом провести свободное время и иногда выплеснуть эмоции. Но не более того. И на данный момент он явно не в том состоянии, чтобы петь. Из-за болезни он даже передвигаться стал с трудом, не говоря уже о таких вещах, как, к примеру, пение. И сейчас ему предлагают записать песню. Нет, к такому Чимин точно не готов. На такое он точно не решится. — Чимми, всё ты сможешь… — говорит Юнги, придерживая парня за плечи и пытаясь заглянуть в глаза, которые тот постоянно отводит. — Нет, Юнги… — Да, Чимин, да! — Юнги выглядит настолько уверенно и непоколебимо, что этот его решительный настрой немного пугает. — Прошу тебя… — младший наконец поднимает на него взгляд. — Это же… безумие! — Чимин даже не знает, как ему на всё это ответить и какую придумать отмазку, ведь Юнги точно не собирается отступать. — И это наверняка очень дорого, кто за это заплатит? — Не думай об этом, я уже за всё заплатил! А сейчас Чимин и вовсе в замешательстве. — Боже, Юнги… Но я… — Послушай… Я ещё никогда не видел человека талантливее, чем ты. Ты так прекрасно поёшь, так красиво играешь на гитаре. А твои песни — это просто… просто отдельный вид искусства! Ты помог мне осуществить мою мечту. Без тебя я бы не выиграл на тех соревнованиях, не смог бы вернуться в плавание. Ты верил в меня, когда я сам в себя не верил. И сейчас… я хочу тебя отблагодарить. Да я всю жизнь готов тебя благодарить, Чимми. За то, что ты появился в моей жизни, за то, что подарил мне самые счастливые моменты и… самую настоящую любовь. Чимин растроганно улыбается и хочет погладить его по щеке, но беспомощно роняет руку, упираясь лбом в его плечо, ощущая, как Мин целует в макушку и ласково поглаживает по спине. — Юнги, ты дал мне гораздо больше, — произносит он. — Ты научил меня жить… Любить. Поверь, это не ты у меня в долгу, а я у тебя, — он обнимает парня, обвивая руками его шею, и Юнги немного склоняется, кладя голову на его плечо. Теперь Чимин совсем не уверен, что сможет отказаться от записи песни. Точнее, он совсем не уверен, что вообще хочет отказываться. Может быть, он просто слишком себя недооценивает? Конечно, он всё ещё немного сомневается в том, что сможет спеть достаточно хорошо, но это уже не кажется таким важным, как казалось буквально минуту назад. Чимин просто сделает это. Он сможет. Ведь прежде чем покинуть этот мир, он должен оставить в нём след. Наверное, записать свою песню — один из лучших вариантов, как это можно сделать. — Ну что, Чимми? Ты согласен? — Да, но… я уже не могу играть, — Чимин смотрит на свои дрожащие руки. С тех пор, как из-за воздействия на организм ультрафиолета у него начал развиваться рак, он почти не брал в руки гитару. А если и брал, то сыграть ничего не мог, ведь тремор в руках с каждым днём только усиливался. Сейчас же они дрожат так, что это просто нельзя не заметить, ведь даже издалека эта крупная дрожь бросается в глаза. — Просто пой, — шепчет Юнги, нежно обхватывает его руки и подносит к своим губам, оставляя на бледной коже невесомый поцелуй. — Просто пой. Помещение, в котором проводится звукозапись, состоит из двух комнат, отделённых друг от друга большим прозрачным окном во всю стену. Одна комнатка для звукорежиссёра, что проводит запись с помощью своей аппаратуры, а другая — для самого исполнителя: там есть и микрофоны, и музыкальные инструменты. Чимина сразу проводят именно туда. Зайдя внутрь, он тут же видит барабанную установку, за которой сидит ударник, стоящего за синтезатором клавишника и одного гитариста с акустической гитарой в руках. Заметив их инструменты, Чимин вдруг понимает, что даже не знает, какую именно песню он должен сейчас исполнять. Юнги об этом ничего не сказал… Но потом один из работников студии заносит ему лист с распечатанным на нём текстом. Чимин присаживается на высокий стул, стоящий в центре комнаты, и, держа листочек дрожащими руками, вчитывается в строки, но когда он понимает, что это за песня, глаза от удивления мгновенно расширяются, а брови ползут наверх. Он в недоумении переводит взгляд то на текст, то на Юнги, что стоит за стеклом, в соседнем помещении рядом с креслом звукорежиссёра, и улыбается, видимо, понимая, чем вызвана такая необычная реакция Чимина. Это его песня. Песня, которую Чимин написал совсем недавно, и которая была для него по-особенному ценной, ведь он посвятил её Юнги и вложил в неё все те чувства, которые испытывает к нему. Но он никогда не рассказывал об этой песне Юнги. Он никогда ему её не пел, никогда не показывал, не упоминал в разговорах. Здесь точно что-то не так… Здесь явно что-то не сходится. Чимин уже ощущает, как начинают вскипать его мозги, пока он пытается понять, каким образом это могло произойти и откуда, чёрт возьми, Юнги достал эту песню?! — Где ты это взял? — спрашивает Чимин, взглянув на Юнги, и снова пробегается глазами по строчкам, словно пытаясь удостовериться, точно ли он ничего не попутал. — Это песня, над которой я работал… — Я снова твою тетрадь украл. Ты же не злишься?.. — произносит Юнги, склонившись к маленькому микрофону, стоящему на столе мужчины-звукорежиссёра, чтобы Чимин мог слышать его через стекло. И как Чимин сразу не догадался? С этой тетрадью связано столько моментов в их истории… В последнее время, перед соревнованиями Юнги, Чимин пару раз приглашал его к себе, чтобы посмотреть вместе фильм, и Юнги даже оставался у него на ночь. Тогда он это и провернул. Стащил по-тихому его тетрадь, пока Чимин не видел. Наверное, ещё тогда Юнги начал придумывать этот сюрприз для него. Нашёл звукозаписывающую студию, всё организовал и сам за всё заплатил… И нет, Чимин вовсе на него не злится. Чимин, наоборот, ощущает себя сейчас самым счастливым. Потому что у него — самый лучший парень на свете, который не прекращает удивлять его своими невероятными поступками. О таком человеке, как Юнги, можно только мечтать. И как Чимин заслужил его, такого прекрасного и удивительного? Что такого он совершил в этой жизни, что Небеса подарили ему Мин Юнги? Вместо слов Чимин отвечает ему тёплой, искренней улыбкой, одним взглядом давая понять, что всё хорошо. Чимин, если честно, никогда не думал, что когда-то сможет полюбить кого-то настолько сильно, насколько он полюбил Юнги… — Как будешь готов, скажи, — говорит в микрофон мужчина, — И мы запишем. Перед Чимином стоит микрофон и подставка для нот, на которую он кладёт текст песни. Он надевает специальные наушники, садится поудобнее и немного придвигается к микрофону. — Я готов. Юнги, улыбнувшись, включает камеру на телефоне и поднимает его в горизонтальном положении, чтобы взять в кадр и Чимина, и студию с музыкантами, и начинает снимать. Почти сразу после команды звукорежиссёра начинать петь, помещение студии заполняется голосом Чимина.

♫︎ Serendipity — Jimin ♫︎

Парень поёт первые строки песни, прикрыв глаза. Поёт без застенчивости, без какой-либо скованности, позволяя своему голосу свободно парить по воздуху; дрожащими руками слегка сжимает коленки, но глаза не открывает, сосредоточившись на своём голосе, и даже не смотрит в листочек с текстом песни. «Когда ты позвонил мне, Я стал твоим цветком. Мы словно ждали этого, Мы цветём, пока не увянем.» Ведь все слова он знает уже наизусть. Ведь все эти слова он написал своей же рукой, и все они были посвящены только одному человеку. «Возможно, это провидение Вселенной, Просто так и должно быть. Ты знаешь, я знаю, Я — это ты, а ты — это я.» Чем больше моё сердце трепещет, Тем больше я боюсь. Судьба всегда завидовала нам. Мне так же страшно, как и тебе. Когда ты смотришь на меня, Когда касаешься меня…» Барабанщик начинает отбивать на ударных неспешный, расслабленный ритм, и Чимин распахивает глаза, слегка удивившись, ведь совершенно позабыл о находящихся с ним в одной студии музыкантах. Но он продолжает петь, мысленно поражаясь тому, как же хорошо звучит его песня вместе с профессиональной аранжировкой. Гитарист легонько перебирает струнки гитары, тихие нотки вылетают из-под пальцев клавишника, и игра музыкантов сливается в одну единую мелодию, не слишком громкую, но при этом такую нежную, плавную и чистую, что в душе Чимин восторгается тому, насколько это красиво. Он отчётливо слышит ту же музыку, что написал сам, слышит знакомые аккорды: даже с такой аранжировкой песня звучит так, как и звучала изначально, так, как она и должна звучать. Лицо Чимина озаряет искренняя улыбка, когда он замечает, что Юнги снова снимает его выступление на видео. Он поёт только для него, для него одного… Перед глазами мелькают воспоминания: их первая встреча на станции, их волшебные свидания под звёздами… Чимин улыбается и поёт. Поёт, поёт, поёт, получая от этого истинное удовольствие. Ничто не способно сковать его в этот момент: ни посторонние люди, ни что-либо другое. Его голос звучит громко, звенит, струится, словно ручеёк; он то тянет высокие ноты, то немного затихает, и звучит гладко, чисто и уверенно. И ничуть не жалеет, что согласился на эту авантюру с записью песни. Это определённо того стоило. Таких эмоций от обычного пения Чимин не испытывал уже давно… Его трепечущее сердце готово птицей вспорхнуть ввысь. Он сам готов вспорхнуть. Высоко, к самым облакам… «А может, всё дело в Юнги, во взгляде которого столько любви, поддержки и гордости за Чимина, что смог переступить через свой страх и сделать то, чего так боялся и что сейчас казалось уже абсолютно не страшным. Может, именно он внушает Чимину такое стойкое ощущение комфорта, спокойствия и полной безопасности. Может, именно Юнги помогает Чимину раскрепощаться и быть самим собой. Помогает ему по-настоящему жить.» Он не просто поёт — он благодарит Юнги, благодарит за всё, что тот для него сделал, за всё, чему он его научил. Он не просто поёт — он говорит с Юнги, делится с ним всеми своими чувствами, мыслями, отдавая вместе с песней всего себя. Выкладывается на полную, поёт так, как он не сможет спеть уже никогда, так, чтобы когда-то Юнги включил эту песню и вспомнил о том, что у них было самое лучшее лето в их жизни. Что у них была самая лучшая жизнь.

* * *

Юнги опубликовал видео из студии звукозаписи на Ютуб. Чимин, конечно, долго возмущался, умоляя удалить, ибо «это всё равно никто не будет смотреть», но Мин был непреклонен и не прекращал повторять, что видео обязательно наберёт популярность, что у Чимина талант, о котором должен узнать весь мир. А Чимин знал: Юнги пытается сделать всё возможное, чтобы сохранить как можно больше воспоминаний о нём. Чтобы помочь ему осуществить как можно больше всего. Чтобы скрасить его последние дни яркими и счастливыми моментами… Вчера они примерно час пробыли в студии, так как записать всё идеально с первого раза, конечно, не получилось. То перезаписывали гитарную партию, то барабаны, то куплеты самой песни. Всё-таки, это не так уж и просто, но тем не менее, Чимин получил незабываемое удовольствие от процесса записи. Теперь звукорежиссёр занимался сведением и редактированием песни. Результат не должен заставить себя долго ждать, и Чимину уже не терпелось его услышать. А ведь ещё недавно он думал, что никогда бы на такое не решился. Всё благодаря Юнги… Юнги сделал для него столько всего, что Чимину хочется откровенно расплакаться, ведь он никогда не сможет его за всё это отблагодарить… Даже не то чтобы не сможет — просто не успеет. Признаться честно, Чимин уже и не чувствует, что живёт. Он чувствует, что доживает. Осталось немного… Рак, возникший в его организме из-за влияния солнечных лучей, безжалостно высасывает из него жизнь. Каждый день забирает всё больше и больше. Чимин попал на солнце буквально на пару секунд… И эти пару секунд изменили всё навсегда. Может быть, однажды, через много-много лет, учёные всё же придумают лекарство, которое поможет полностью излечить человека с пигментной ксеродермой, которое поможет ему прожить долгую-долгую жизнь и умереть в тёплой, уютной постели от обыкновенной старости, а не от солнечного света. Может быть, однажды, через много-много лет, об этой редкой болезни никто и не вспомнит. Но сейчас… сейчас медицина беспомощна. Да, есть определённые препараты, которые нужно принимать пациенту с меланозом, есть врачи, у которых пациенту необходимо наблюдаться, но всё это не поможет вылечиться полностью, всё это — лишь меры безопасности, а так как болезнь настолько редка, что поражает всего одного человека на миллион, никто даже не хочет финансировать исследования по созданию лекарства против этого недуга. И разве же эти люди виноваты в том, что родились с таким заболеванием?.. Они ведь тоже заслуживают быть здоровыми. А чтобы продлить оставшиеся тебе годы, есть одно основное правило, хорошо известное всем тем немногим людям, которым не посчастливилось родиться с пигментной ксеродермой — всего лишь не выходить на улицу в светлое время суток. Но если это правило нарушить… надеяться на спасение уже точно бессмысленно. Надежда... Единственное, что помогает Чимину не сойти с ума окончательно. Говорят, она умирает последней... Надежда Чимина умрёт вместе с ним. Чимин перестал есть. Ещё пару дней назад из-за своей слабости ему было просто очень сложно пить и есть самостоятельно, даже если желание и было. Но теперь пропало и желание, и вообще потребность. Конечно, он старался есть хотя бы чуть-чуть, ибо видел, как обеспокоен его состоянием отец. Да и не только отец: Юнги с Чонгуком от него тоже практически не отходили. Юнги оставался у него на ночь, а Чонгук приходил утром, и весь день Чимин проводил рядом с самыми дорогими ему людьми. Один раз к нему даже зашёл доктор Чон. Просто увидеться, просто спросить, как тот себя чувствует. Просто попрощаться. Именно за этим Хосок и приходил. Чимин знал. И хоть врач не сказал об этом ни слова, Чимин всё чувствовал сердцем. Хосок — замечательный врач. Он действительно верен своей работе. Для него это даже больше, чем просто работа — это его призвание. И Чимину правда трудно представить, что где-то в мире есть такой же светлый и добрый доктор, как Чон Хосок, доктор, к которому никогда не страшно заходить на приём, доктор, который становится тебе не только доктором, но ещё и другом, готовым даже в очень тяжёлый момент улыбнуться тебе самой искренней улыбкой и вселить в душу хоть и маленькую, но всё же надежду. Крошечную надежду на лучшее. На то, что даже самая последняя минута будет совсем не страшной. Чимин стал много спать. Настолько, что мог задремать в любой момент. Он рано засыпал и поздно просыпался, а в то время, когда не спал (в последнее время без сна он проводил часа четыре, не больше), ощущал чрезмерную сонливость. Ему стало сложно показывать живые эмоции. Ему с трудом давалось улыбаться, он стал даже меньше разговаривать, постепенно уходя в себя. Как будто Чимин умирал не только физически, но и морально. И папа, и Юнги, и Чонгук это видели. Пытались его разговорить, развеселить, рассказывали ему что-то и много шутили. И с такими весёлыми лицами, что Чимин невольно задумывался о том, насколько же нужно быть сильным, чтобы каждый день надевать эту маску неискренней весёлости, когда на самом деле тебе хочется кричать истошным воплем от раздирающей изнутри боли?.. Наверное, в такие моменты, в моменты, когда твой близкий человек медленно уходит из этого мира, сильным становится каждый. Ведь нет ничего хуже, чем показать этому уходящему человеку свою душевную боль. Это только лишь всё усугубит. Но Чимин знал, прекрасно знал и видел, как встревожены Юнги и Чонгук. И как морально плохо его папе. Он часто слышал его всхлипы из соседней комнаты по ночам и замечал, как блестят в его глазах слёзы, которые он отчаянно пытается скрыть за своей доброй улыбкой… Но Чимину правда было чуточку легче, когда все, в том числе и он сам, делали вид, что всё хорошо, когда все улыбались, пусть через силу, пусть сдерживая слёзы, но улыбались. Впрочем-то, смерть мамы они с отцом переживали так же, как и нынешнюю ситуацию: улыбку на лицо — и вперёд. Можно подумать, беда рассосётся, если делать вид, что её нет. Или если не прекращать надеяться на лучшее в глубине души, хоть это уже не имеет никакого смысла. Он не мог не улыбнуться, когда Чонгук пытался рассмешить его очередным анекдотом или какой-нибудь дурацкой, но смешной шуткой, шутить которые умел только он один. Даже если улыбаться у Чимина не было ни физических, ни моральных сил. Он не мог оставаться равнодушным ко всем попыткам Юнги поднять ему настроение, засыпал в его объятиях, просыпался от его поцелуев и всегда держал за руку. Словно без его руки он бы просто не выстоял на ногах, словно рука Юнги ему жизненно необходима, везде и абсолютно всегда, и по-другому — нельзя. И конечно, Чимин никак не мог позволить своему отцу впадать в уныние. Возможно, предпринимать что-то было уже поздно, потому что Соджун каждый день находился в сильнейшем стрессе в связи с последними событиями, и Чимин это видел, но всё равно старался подбадривать его, пытался отвлечь от нехороших мыслей и волнений. Чимин мало что мог сделать в этой ситуации, но отчаянно хотел хотя бы немного помочь своему папе справиться с этим, ведь знал, как тому больно и тяжело. А Соджун старался держаться и не показывать сыну своего подавленного состояния. Дабы не расстраивать его сильнее. Можно сказать, все они — и Чонгук, и Юнги с Соджуном, все они помогали друг другу переживать этот нелёгкий период в их жизни. И самое главное, помогали самому Чимину, за что он был им безмерно благодарен. Без их помощи и поддержки он бы просто не смог выстоять против болезненных ударов коварной судьбы, перед которой он казался себе самым слабым и уязвимым человеком на свете. Но с людьми, которых он так сильно любил и которые так же сильно любили его, он был готов выдержать любые невзгоды. Да, было трудно. Ведь Чимин не жил, а доживал. Но он старался. Старался оттянуть наступление самого последнего дня. Старался усердно, изо всех сил, сил, которых у него уже почти не осталось. И вот он тихо сопит носом, снова задремав на тёплом плече Юнги, пока они с Чонгуком и Соджуном смотрят какой-то комедийный фильм по телевизору в гостиной, уплетая палочками китайскую лапшу из коробочек. Соджун в своём любимом кресле, Чонгук, как всегда, разместился на полу. Всё, как в старые добрые времена… Только теперь ещё и с Юнги, который легонько поглаживает Чимина по спинке, словно котёнка, что удобно умостился на нём и заснул самым сладким сном, и перебирает пальцами светлые чиминовы волосы, целуя парня в макушку и прижимаясь щекой к его голове. Так хорошо и спокойно в эту минуту, словно нет никаких болезней, никаких тревог, никаких проблем. Растянуть бы этот момент на целую вечность… Чимин вдруг открывает глаза и удивлённо глядит на Юнги снизу вверх, будто и не помнит, как тут оказался и что здесь делает, но оглянувшись на Соджуна и Чонгука, что увлечены фильмом, или просто делают вид, что увлечены, встаёт с минова плеча и садится на диване рядом, и руку не отпускает, слегка поглаживая ладонь парня короткими пальчиками. А Юнги умилительно улыбается и чмокает его в губы, мысленно желая этот поцелуй продлить ещё хотя бы на минутку. — Мне нужно сбегать на причал, малыш… Вернусь через час, — говорит Юнги, грустно вздохнув. Уходить от Чимина ему не хочется, но сегодня он никак не может не явиться на работу: «Грейс-53» нужно как следует подготовить и привести в надлежащий вид, так как завтра приезжает её хозяин, который заберёт свою яхту на какое-то время. Ту самую моторную яхту, предназначенную для морских прогулок, совсем небольшого размера, с белоснежным корпусом, высокой мачтой и треугольным белым парусом. Ту самую яхту, которая так пригляделась Юнги, когда он впервые пришёл на эту подработку, и ту самую, на которой произошёл их с Чимми первый поцелуй. Чимин с заметной печалью в глазах опускает взгляд, поджимает губы и вздыхает так тоскливо, что у Юнги сердце сжимается. Оставлять его одного не хочется, и самому без него оставаться — тоже. Пусть даже и ненадолго. Чимин явно недоволен и отпускать его не хочет, продолжая держать за руку, но и не говорит ничего, не просит, чтобы тот всё отменил и остался, понимает: работа есть работа. Или просто слишком слаб для того, чтобы что-то говорить лишний раз. — Я бы глянул на эту крутецкую яхту, которую ты драишь, — произносит с пола Чонгук, отвлекаясь от фильма, и оборачивается на сидящего сзади Юнги. — Ты упустил свой шанс, — отвечает Мин, поднимаясь с дивана. — Хозяин приедет завтра. Это последний обход… — с некой грустью в голосе произносит Юнги. — Вернусь через час, — повторяет он, взглянув на Чимина, и, наклонившись, целует его в лоб напоследок. — Не скучай, хорошо? — Хорошо… — тихо отвечает Чимин и вновь горестно вздыхает, наблюдая за тем, как ладонь Юнги исчезает из его руки, оставляя лишь неприятную пустоту. — Я провожу, — говорит вдруг Соджун и встаёт с кресла, и вместе с Юнги они направляются к двери. Чимин, оставшись с Чонгуком, смотрит им вслед, прокручивая в голове недавние слова Юнги. Слова о том, что сегодняшний обход — последний, так как уже завтра за яхтой приедет её хозяин. «— Это… твоя? — спрашивает Чимин, изумлённо оглядывая небольшую, белоснежную и очень изящную прогулочную яхту, к которой его привёл Юнги. Она выглядит так прекрасно, что Чимин от восторга приоткрывает рот. — Нет, я просто присматриваю за ней, — отвечает Мин и ловко взбирается на палубу. — Это «Грейс-53», — Юнги протягивает руку Чимину и помогает ему забраться в яхту. — Может, как-нибудь мы с тобой пройдёмся на ней вдоль бухты и посмотрим на закат…» Внезапное воспоминание заставило сердце Чимина забиться чаще и громче, с уст слетел судорожный вздох, а в животе что-то болезненно кольнуло от осознания того, что они так и не посмотрели на закат. Юнги ещё не ушёл. Юнги ещё не ушёл… — Постой! — выкрикивает вдруг Чимин. Выходит как-то совсем отчаянно. — Я… я хочу пойти с тобой… Юнги, застыв на месте и держась за ручку двери, чтобы её открыть, смотрит на Чимина с недоумением и лёгкой растерянностью. Чонгук же оборачивается на лучшего друга, переводя взгляд то на Юнги, то на Соджуна. — Чим, ты чего?.. — с опаской спрашивает Чонгук, поднявшись с пола на ноги. И куда Чимин собрался идти в таком состоянии, да ещё и не дожидаясь, пока сядет солнце? — Пойти куда, Чимин-а? — спрашивает Соджун. — На яхте… В море… — объясняет тот, пытаясь встать с дивана, но сил ему попросту не хватает. В голосе Чимина слышится самый настоящий страх. Страх того, что сейчас отец его просто никуда не отпустит. Да и сам Юнги от этой идеи вряд ли в восторге... — Я хочу пойти с тобой на яхте в море, Юнги… Посмотреть на закат… Выражение лица Юнги медленно меняется. Теперь он понимает. Понимает всё. И то, о чём просит Чимин, и то… насколько это опасно. Ведь на часах — только пять часов, и за окном ещё светит предвечернее солнце. А Чимин и сам это прекрасно понимает. Он знает, что если сейчас выйдет на солнце, то «последнего дня» можно будет не ждать. Этот «последний день» будет уже сегодня. Его организм просто не сможет выдержать ещё одного воздействия солнечных лучей и протянуть хотя бы пару дней. Для него это будет слишком. Юнги стоит, опустив взгляд, и ничего не отвечает. С одной стороны, это ведь желание Чимина, которому осталось жить совсем немного, и Юнги всё на свете готов отдать, чтобы каждое желание Чимина обязательно было исполнено. Но с другой… подвергать его такой серьёзной опасности сейчас ни в коем случае нельзя. Да, Юнги сам ему говорил, что когда-то они проводят закат, катаясь вместе на той чудесной яхте. Но тогда он даже не подозревал, что у Чимина есть такое коварное заболевание, при котором осуществить это будет просто невозможно. Вот, что способно сделать с Чимином малейшее пребывание на солнце. Всего каких-то несколько секунд — и его уже не спасти. Так что же с ним произойдёт, если они будут встречать закат?.. Ведь это даже не секунды. Для Чимина это будет слишком долго. Слишком опасно. — Чимин-а, будет лучше, если ты… — начинает отец, но тот даже не даёт ему закончить фразу: — Пап, пожалуйста… Разреши мне… Я умоляю тебя… — Чимми… — вмешивается Юнги. Он подходит к дивану, на котором сидит Чимин, и опускается перед ним на корточки, заглядывая в глаза. Говорить пытается не спеша, аккуратно, чтобы не обидеть отказом, и чтобы точно донести до Чимина причину этого отказа. — Ты ведь знаешь, что это кончится плохо… — Моя жизнь в любом случае кончится плохо, Юнги, — спокойно отвечает тот. — Дело только в том, когда именно это произойдёт. Сегодня, завтра? Какая уже разница? Эти пару дней, что мне остались… они же ничего не меняют. Я могу умереть чуть позже, но буду жалеть о том, что мы так и не встретили закат на яхте. А могу чуть быстрее, но… самым счастливым человеком на свете, Юнги. Я хочу провести свои последние мгновения рядом с тобой… Жить надо здесь и сейчас… Помнишь?.. — говорить Чимину становилось всё сложнее, так как к горлу подкатил неприятный ком, и слёзы грозились дождём хлынуть из его глаз. Чонгук, наблюдая за другом, тяжко выдыхает, опуская голову, и слегка жмурится, чтобы не зарыдать прямо там. Соджун же подходит к Чимину, переглядываясь с Юнги. Чимин может умереть чуть позже, но будет жалеть о том, что они так и не встретили закат на яхте. А может чуть быстрее, но самым счастливым человеком на свете. По одному взгляду Юнги Соджун понимает: Мин начинает сомневаться, правильно ли будет отказывать Чимину в его, возможно, последней просьбе. И сам Соджун это прекрасно понимает и точно так же, как и Юнги, колеблется. Меньше всего на свете ему бы хотелось заставить Чимина жалеть о том, что он не успел осуществить своё последнее желание… Ведь на самом-то деле, Чимин прав: даже если сейчас он выйдет на солнце, ничего не изменится. Бояться больше нечего. Самое страшное уже произошло. Тогда, ранним солнечным утром, которое останется в памяти у Соджуна на всю оставшуюся жизнь. Чимин в любом случае протянет недолго. И Чимин не боится признать эту правду — он может только смело взглянуть ей в глаза. Потому что он сильнее их всех вместе взятых. Юнги, уже совсем ни в чём не уверенный, в ожидании ответа смотрит на Соджуна. Смотрит с вопросом в глазах и глубокой, глубокой болью. Юнги на всё готов пойти ради Чимина. Ради его счастливой улыбки. Ради того, чтобы он никогда не плакал и никогда ни о чём не жалел… И в этом Соджун может только его поддержать, потому что и сам он готов свернуть горы, чтобы с его сыном всё было хорошо. Но вся проблема в том, что хорошо уже никогда не будет. Поэтому всё, что в его силах — это позволить Чимину просто быть счастливым, провести со спокойной душой и искренней улыбкой на лице свои последние дни… или последний день. — Не волнуйся, пап… — тихо произносит Чимин, глядя на него снизу вверх. У него в глазах столько мольбы, столько надежды… Соджун не замечает, как по щеке стекает одинокая слеза. — Я правда этого хочу… Больше всего на свете... Я прошу тебя… Разреши мне… Соджун не может, просто не может запретить ему. Не может не отпустить его вместе с Юнги. Если Чимин действительно этого хочет, то разве же сможет он так жестоко с ним поступить?.. Мужчина, собираясь с силами, тяжело вздыхает и, шмыгая носом, даже пытается улыбнуться: — Хорошо… Хорошо, Чимин.

* * *

На причале никого нет. Воздух пропитался прохладной свежестью, пришвартованные лодочки и яхты, залитые солнечным светом, едва заметно покачиваются на воде от лёгких дуновений ветерка. Чонгук и Соджун ведут Чимина по причалу, придерживая его за руки с обеих сторон. Парень настолько слаб, что едва передвигает ногами. Соджун настоял на том, чтобы Чимин всё же надел толстовку с капюшоном. Разумеется, Чимин не будет париться в ней слишком долго, ведь отец разрешит снять её, когда они дойдут до самой яхты: это лишь мера предосторожности, чтобы хотя бы немного сократить время, что ему предстоит провести под солнечными лучами. И эта мера, на самом-то деле, уже не имеет никакого смысла. Но если отцу так будет хоть чуточку спокойнее… Чимин молча шагает по деревянному причалу, крепко держась за Чонгука и папу, смотрит вниз, себе под ноги, потому что знает, что расплачется сразу же, как только посмотрит в глаза отцу или лучшему другу… А Чонгук и вовсе уже рыдает, не пытаясь скрыть своих слёз. У Чимина от тихих всхлипов, слышных с той стороны, где идёт Чонгук, от его руки, крепко сжимающей его ладонь, и вообще от одной мысли о том, какую боль испытывают его самые близкие люди, сердце готово разорваться на части. Чимин идёт прямиком к своей гибели. Добровольно. Идёт к тому, от чего он всегда старался убежать. Идёт прямо к солнцу. Но он ни о чём не жалеет. Когда у тебя осталось так мало времени, когда на счету каждая минута твоей жизни, именно тогда понимаешь, сколько всего тебе придётся потерять, сколько эмоций ты больше никогда не сможешь испытать, сколько счастливых моментов тебе придётся упустить и сколько мечт ты не успеешь воплотить в реальность. Когда у тебя осталось так мало времени, когда на счету каждая минута твоей жизни, жалеть уже не о чем. Чимин наконец осмеливается поднять глаза, сразу же жмурясь от резкой яркости, но ему удаётся разглядеть ту самую яхту. И Юнги, который уже отвязывал яхту от причала. Мин взбирается на палубу судна, улыбаясь направляющемуся к нему Чимину, наблюдает за тем, как тот, дойдя до яхты с помощью Соджуна и Чонгука, наконец-таки скидывает капюшон со своей головы, и лучи предзакатного солнца вмиг освещают его лицо. Чимин вдруг начинает счастливо улыбаться, закрыв глаза и откинув голову назад, словно нежась в солнечном свете, что так непривычно сверкает на его коже. Чимин смеётся… Смеётся, не открывая глаз, и будто наслаждается этим мгновением, проживает его каждой клеточкой тела, каждой фиброй души, каждой частицей своего существа. Солнце слепит глаза, вынуждая Чимина жмурится, лучики ласково скользят по его лицу и пробираются в волосы, а солнечное тепло приятно пригревает кожу. Так странно, так необычно, но так восхитительно, что Чимин не прекращает звонко смеяться, ощущая, как внутри него всё трепещет от волнительной радости. Он подходит к отцу и обнимает его так сильно, как только позволяет ему его ослабшее состояние. — Я не знаю, сынок, как устроена Вселенная, — говорит Соджун, давясь слезами, — но спасибо, что выбрал меня своим папой, Чимин-а. Я наслаждался каждой секундой… — он сильнее обнимает сына, пока его плечи дрожат от плача, утыкается носом в плечо Чимина, пачкая солёной влагой ткань его толстовки, и громко всхлипывает, ощущая себя в этот момент расхныкавшимся ребёнком, не сумевшим сдержать свои эмоции в себе, но при этом и не стесняется вовсе — в такой момент стеснение отходит на второй план. Чимин понимает, почему отец сказал эти слова именно сейчас. Отец будто бы прощается с ним. Конечно, сегодня они ещё увидятся, возможно, завтра утром тоже. Чимин вернётся сегодня домой. Просто… дома он пробудет уже недолго, совсем недолго. Может, день, может два, если повезёт. Может… намного меньше. Остаётся только гадать. И наверное, именно поэтому отец уже сейчас почти что прощается с ним. Но его можно понять… Ведь он, против своей воли, буквально отпускает своего сына на скорую смерть. Теперь Чимин обнимает Чонгука. Тот бесшумно плачет, не отпуская Чимина из объятий минуты две точно, обнимает, словно в последний раз, пальцами вцепляется в ткань толстовки Чимина, будто пытается остановить. Чимин поглаживает того по спине, ощущая влагу на своём плече и слыша громкие всхлипы друга, хочет уже разрыдаться сам, потому что видеть Гуки в таком состоянии — неимоверно больно. — Люблю тебя, Чим, — говорит Чонгук, судорожно дыша. Его глаза покраснели, на щеках блестят мокрые следы, но Чонгук всё равно пытается улыбнуться, а после взирает на Юнги, что стоит на палубе яхты, сунув руки в карманы. — Юнги ждёт тебя… Иди к нему. — Я тоже люблю тебя, Гуки, — говорит Чимин и обнимает его ещё раз напоследок.

♫︎ Dusk Till Dawn — Zayn Malik & Sia ♫︎

А потом медленно направляется к Юнги. Тот протягивает ему руку, помогая осторожно забраться на борт. Садится за руль яхты, усаживая Чимина рядом с собой, поворачивает ключ зажигания и заводит двигатель. Чимин машет рукой папе и Чонгуку, что наблюдают за отплытием яхты с причала и стоят там ещё очень долго, до тех пор, пока судно не уплывает на довольно большое расстояние и не скрывается из виду. У Чимина дух захватывает от того невероятного морского пейзажа, что открывается им с Юнги. Он, полностью сняв с себя толстовку и оставшись в лёгкой футболке, подходит к самому краю яхты, хватаясь руками за поручни. Кругом — только море. Огромное, бескрайнее, синее пусанское море, поражающее своими бесконечными просторами и невыразимой красотой. Чимин будто бы парит... Летит беспечной птицей над необъятной, безмятежной водной гладью. Берега уже не видно. Откуда-то доносится шум прибоя и крики морских чаек. Снизу острый нос судна с плеском разрезает воду, разбрызгивая её в стороны, прохладный ветерок легонько колышет белоснежные паруса, а с чистого июльского неба, на котором, словно на палитре художника, разлиты необыкновенной красоты оранжево-розовые краски, на Чимина светит яркое закатное солнце, постепенно приближающееся к горизонту. Губительное светило обнимает и греет его золотистыми лучами, обволакивает с ног до головы, и Чимин чувствует себя таким открытым солнцу в это мгновение, каким не чувствовал ещё никогда в своей жизни. И ему это нравится. Нравится ощущать, как оно освещает его лицо, как пригревает кожу, нравится, как на ней блестит солнечный свет, нравится это тепло и ослепляющая яркость. Он не верит своим глазам... Прямо сейчас, прямо в этот момент, солнце убивает его. Но Чимин счастлив. Чимин больше не прячется и не убегает от него. И ему нравится. Ведь это первый и последний раз в его недолгой жизни, когда он может находиться под солнцем, пока оно ещё не скрылось за горизонтом. Первый и последний раз в его жизни, когда он может встретить закат со своим любимым человеком... Яхта замедляется, и Чимин слышит неспешные знакомые шаги. Юнги подходит к нему сзади, обнимая со спины. Руками обвивает его талию, прижимая к себе, покрывает бледную кожу шеи поцелуями, точно невесомыми бабочками, щекой прижимается к его макушке, прикрывая глаза и наслаждаясь родным тёплом и любимым ароматом пушистых волос. У Чимина в глазах блестят живые искорки неземной радости и улыбка не исчезает с его освещённого солнцем лица, когда он слегка щурится и смотрит в небо, словно на нечто настолько волшебное и нереальное, что уму непостижимо, а потом — прямо в глаза Юнги, положив свою голову ему на плечо и прижимаясь к его телу ближе. — Я ждал всю жизнь, чтобы почувствовать солнце… — произносит Чимин, обнимая Юнги за шею. А Юнги целует его. Медленно, с особым наслаждением, с нежностью сминает сладкие губы, руками поглаживая талию. Целует так, как в последний раз. И Чимин отвечает, не медля ни секунды. Пусть и стоять на ногах очень тяжело, пусть тремор в руках не утихает, пусть боль и слабость во всём теле не покидают его. С Юнги Чимин даже сейчас чувствует себя самым живым на свете. Самым счастливым и самым свободным. С Юнги Чимину ничего не страшно. — Я люблю тебя, Чимми, — шепчет ему в губы Юнги. — А я люблю тебя, Юнги. Именно таким Юнги его и запомнит. Запомнит его таким же прекрасным, как и сейчас. Запомнит его освещённым солнцем. С горящими глазами, громко смеющимся и счастливым. Навсегда, на всю оставшуюся жизнь. Запечатлит этот образ в своей душе, заставит его врасти в свой разум, будет видеть его во снах каждую ночь, каждый раз, когда будет наблюдать за звёздами, находя на ночном небе те, о которых ему рассказывал Чимин; каждый раз, когда Юнги будет казаться, что выхода больше нет; когда Юнги в тысячный раз за день заскучает по нему и когда не сможет сдержать очередную слезу... Для него Чимин будет жив всегда. Будет жив в его сердце и в его памяти. Чимин сгорает. В тёплых лучах солнца и того безумного чувства, которое разбудил в нём когда-то мальчишка по имени Мин Юнги, каждый день проезжающий на скейте мимо окон его дома. И Чимин, несмотря ни на что, благодарен своей судьбе. Благодарен за то, что она подарила ему Юнги, благодарен самому Юнги, за то, что он появился в его жизни, что наполнял каждый его день самыми яркими и прекрасными моментами, самыми живыми и незабываемыми эмоциями... За то, что Юнги научил его жить и любить и держал за руку, не отпуская, до самого конца. И за то, что был рядом с ним от заката до рассвета. Чимину снится один и тот же сон. Ему примерно шесть лет, они с мамой сидят на песчаном берегу, и она поёт ему, перебирая тонкими пальчиками звонкие струны гитары. Чимин счастливо улыбается, расположившись между мамой и гитарой, ощущает приятное тепло солнечных лучей и маминых рук, что с такой любовью и нежностью обнимают его. Он бы так хотел, чтобы это продлилось вечность... И теперь это точно продлится вечность.