Облако и горечавка

      Проснувшись утром после второго дня экзаменов, Риндо, чуть пошатываясь ото сна, вышел из гостиной, сделал пару шагов по коридору и остановился напротив двери в их с Раном комнату.       Их с Раном… Четыре месяца прошло с тех пор, как он открывал эту дверь, а с начала отношений с Соей — несколько недель, за которые он ни разу не пригласил того к себе — они всегда встречались где-то на нейтральной территории, лишь пару раз он был дома у Сои, и в каждый из них над его шеей дамокловым мечом висел образ Нахои, неважно, бывшего в тот момент дома или нет.       Соя вопросов не задавал. Он вообще был чертовски понимающим для восемнадцатилетнего гопника со стажем и внушительным вице-капитанским послужным списком. Хитрые, ушлые и проницательные гопники Риндо в их с Раном кругах общения встречались часто, но вот проницательные, чисто по-человечески — почти никогда. А Соя был как раз из таких. Но при этом Риндо особо никогда не задумывался в такие моменты о чувствах самого Сои — это он понял только сейчас и внутренне вздрогнул, осознав, на что, будь он на месте Сои, походили бы для него эти отношения — на такие, в которых за спиной постоянно маячит призрак прошлого — незримый, вроде бы неосязаемый и даже не мешающий, но существующий в таких, казалось бы, мелочах. Риндо тяжело вздохнул, обнимая себя руками, и снова посмотрел на дверь. Четыре месяца прошло. Нужно было двигаться дальше.       Он подошел вплотную и вжался лбом в дверное полотно. Белая древесина была теплой и чуть шершавой на ощупь, но все, что было спрятано за ней, запечатано на долгие месяцы, отдавало холодом и резало кожу и сердце тысячей тупых скальпелей. Все слова, жесты, прикосновения, что они с Раном дарили друг другу, отгородившись от всего мира этой самой дверью, теперь предстояло выпустить наружу и отпустить. Сделав глубокий вдох, Риндо отчаянно поскребся в нее и осторожно повернул ручку.       — Привет, Ран.       Комната встретила его тишиной и пустотой. Раном она больше не пахла, в воздухе витало лишь запустение, скорбь и взвившаяся из-за распахнутой двери пыль. Ран смотрел на него с их общего фото, стоявшего на письменном столе рядом с его ноутбуком и книгой, которую так и не успел дочитать. Этот алтарь имени Рана, сам того не ведая, создал сам старший Хайтани — ноутбук и фоторамка стояли там постоянно: Ран работал здесь, занимаясь документами, а книгу он просто оставил, встав с постели в день битвы, рассчитывая вечером дочитать, три страницы всего осталось. Не сложилось.       Риндо присел на кровать, обволакиваемый вязким полумраком комнаты, серые шторы в которой были полностью задернуты, и снова взглянул на фото.       — Как ты там? — спросил он в пустоту. Такие разговоры всегда казались Риндо проявлением помешательства, но сейчас он готов был взять свои слова обратно: становилось легче. Тяжелая скорбь, заново сковавшая его горло, стоило войти в их спальню и взглянуть на все эти вещи, перестала душить и рвать сердце; желание кричать и бессильно громко плакать отступило. Сердце все еще сжималось от тоски, но слова, что Риндо хотел ему сказать, нашли выход, и от этого было не так невыносимо.       — Я полюбил кое-кого, представляешь? Не думал, что после тебя вообще смогу кого-то к себе подпустить, но он меня и не спрашивал, — Риндо тихо усмехнулся, разглаживая ладонью складки на одеяле. — И я хотел бы пригласить его в гости и еще… Знаешь, — тяжелый прерывистый вздох сорвался с его губ, — может быть, предложить ему переехать ко мне. Не знаю, согласится ли он, но я, похоже, очень этого хочу.       Риндо ненадолго замолчал и закрыл глаза руками, упершись локтями в колени.       — Я так скучаю по тебе, Ран, — Риндо тихо всхлипнул и вздрогнул от пробежавшего по шее непонятно откуда взявшегося сквозняка. — И я всегда буду любить тебя. Но я хочу двигаться дальше. Соя дорог мне, и я хочу быть рядом с ним всегда, понимаешь?       Ответом ему была лишь тишина. Риндо шмыгнул носом, вытер кончиками пальцев слезы в уголках глаз и раскрыл шторы, впуская дневной свет, которого эта комната не видела уже очень давно. Открыл окно, позволяя свежему воздуху проникнуть внутрь, скомкал постель, завязал ее в узел из простыни и выставил в коридор. Вещи Рана уместил в двух больших контейнерах с крышками и, составив их друг на друга, поставил в вечно пустовавший шкаф в гостиной. Взял со стола их фотографию, поцеловал изображение Рана и поставил на полку рядом с его книгами. Их он убрать не решился, почему — сперва даже сам себе объяснить не мог, но потом понял: ему очень хотелось, чтобы Соя узнал, каким был Ран, может быть, изменить его представление о нем, ведь книги, которые любит читать человек — это хороший повод узнать его самого, и Риндо уверен, Соя бы очень удивился, и Ран бы ему понравился, пусть для этого было уже слишком поздно.       Он потратил на уборку всей квартиры около четырех часов. Пылесосил, мыл, чистил, стирал, выносил мусор, будто повинуясь какому-то странному, инстинктивному, древнему зашитому в подкорку желанию сделать свое жилище лучше и красивее, не для себя но чтобы оценил тот, кому хотелось предложить свою руку, сердце и что угодно — предложить разделить жизнь. И надеяться, что не получит отказа.       Закончив уборку, он заказал через интернет новые постельные принадлежности и белье и, сделав себе ромашковый чай, взял в руки телефон и набрал номер Сои.       Соя ответил очень не сразу. Прошло гудков пять или шесть, прежде чем он наконец снял трубку. На фоне обеспокоенного «да?» звучала музыка из видеоигры и ругань Нахои.       — У тебя есть планы на вечер? — спросил Риндо без долгих приветствий, пока вся его решительность не улетучилась.       Соя помешкал.       — Нет, вроде, мы тут с Хоей в приставку играем, — неуверенно протянул он, — а что такое? Хочешь увидеться?       — Очень, — честно ответил Риндо. — Я приеду через полчаса, ладно?       — Но, Рин, — испуганно возразил Соя и понизил голос: — Хоя…       — Увидимся через полчаса, — перебил его Риндо. — Люблю тебя очень, — ласково добавил он и повесил трубку, не дожидаясь очередной порции нервных возражений: дело и без того предстояло непростое, и Риндо волновался безумно, поэтому теперь вместо того, чтобы унимать тревоги Сои, нужно было успокоиться самому, собраться и придумать, что привезти Нахое в качестве подношения. Что-то подсказывало ему, что одним печеньем он в этот раз не отделается.       Риндо явился на порог квартиры Кавата, прижимая к груди двухкилограммовый клубничный торт. Была мысль, что лучше не привозить Нахое ничего, потому что что бы он ни выбрал, рискует в итоге, что Нахоя затолкает ему его же презент куда поглубже. И, если смотреть с этой позиции, клубничный торт был хотя бы мягким, поэтому за свою жизнь и здоровье в общем и целом можно было не опасаться.       Дверь ему открыл Соя. Открыл так быстро, что у Риндо сложилось впечатление, что он дежурил все это время под дверью в ожидании, когда в нее позвонят. Трогательно испуганное выражение его лица и привычный домашний наряд делали его похожим на перепуганного звереныша, и Риндо тут же, не выпуская торта из рук, прижался щекой к щеке Сои, теплой, чуть покрасневшей, и мягко поцеловал. На эту секунду, которую они соприкасались кожей, забылись все тревоги и волнения, и все, кроме них двоих перестало быть важным. Но все вернулось. Риндо сделал глубокий вдох, набирая полные легкие смешанного с любимым запахом воздуха, и отстранился.       — Я пришел поговорить с твоим братом, солнышко, — ласково сказал он, поддев пушистые волосы Сои кончиком носа. — Ты только не волнуйся, хорошо?       Соя мотнул головой. «Ты только не волнуйся» — та самая фраза, после которой обычно и начинается все самое плохое. Сое, и без того встревоженному после его звонка и стремительного появления на пороге с любимым тортом Нахои (и как только узнал?) слова Риндо успокоения не принесли совершенно.       — Рииин, — жалобно протянул он, цепляясь пальцами за ворот пуховика Риндо, и вздрогнул, потому что за спиной раздались шаги.       — Ты, Хайтани, что-то совсем страх потерял, — улыбаясь, как обычно, во все тридцать два прошипел Нахоя, выходя в коридор. — Ходишь сюда как к себе домой.       Соя испуганно покосился на Риндо. Тот явно нервничал, чего за ним заметить было обычно возможно примерно с такой же вероятностью, как встретить на улицах Токио динозавра.       — Это тебе, — Риндо протянул Нахое торт и, дождавшись, пока тот возьмет его, сказал: — Мне нужно с тобой поговорить.       — С чего бы? — резко вскинулся Нахоя.       — Хоя! — попытался Соя приструнить брата, и вроде бы получилось: Нахоя больше не пытался грубить, лишь смотрел исподлобья поочередно то на него, то на Риндо. — Я ничего об этом не знаю, но, пожалуйста, выслушай его.       — Это очень важно, правда, — тихо добавил Риндо. — Где мы можем..?       — Пошли на кухню, — предложил Нахоя, обнимая торт. — А ты, — обратился он к Сое, — не вздумай без меня играть.       Соя нервно усмехнулся. О каком вообще возвращении к играм могла идти речь, когда тут такое? Дождавшись, пока дверь в кухню закроется, он тихим шагом прошел по коридору вслед за Риндо и Нахоей и остановился за углом. Голоса отсюда были едва слышны, но это лучше, чем ничего. И, осев на пол и положив подбородок на прижатые к груди колени, Соя обратился в слух.       Нахоя явно не был настроен даже минимально нейтрально. Торт он, конечно, принял без возражений и даже набрал воды в чайник, явно только для себя. Риндо другого и не ждал, но начинать говорить было боязно.       — Давай, у тебя три минуты, — скомандовал Нахоя, скрестив руки на груди и усевшись на стул.       Риндо кивнул.       — Я люблю Сою и мы с ним встречаемся, — начал он.       — Рад за вас, ну это, как бы, не новость, — огрызнулся Нахоя. — Ты это хотел сказать?       — Вообще-то не совсем. Я просто подумал, что Соя мог бы жить со мной. То есть, — Риндо нервно зарылся пальцами в волосы и почесал кожу головы, — я бы очень этого хотел.       В кухне повисла гробовая тишина. Нахоя смотрел куда-то мимо, сжимая в кулаки лежащие на столе руки, лицо его было нечитаемым, даже привычной улыбки на нем уже не было. Прошла минута, две, Риндо уже решил было, что пора окликнуть его, а вдруг он впал в ступор или что-то вроде того, и только потянулся, чтобы коснуться его руки, как Нахоя отмер и со всей силы ударил ладонью по столу.       — Подумал он, блять! — прошипел он, сузив глаза, и с шумом втянул носом воздух. — Подумал, да?       Риндо сглотнул вставший в его горле ком и кивнул, не понимая, к чему Нахоя клонит.       — А подумал ли ты о том, как я могу отпустить брата к человеку, который, господи блять, просто ради забавы сломал ему руку и ногу? Подумал?!       Риндо похолодел. Он, конечно, не рассчитывал, что события двухлетней давности будут забыты вообще когда-нибудь, и еще в начале их отношений, когда все только-только зарождалось между ними, сказал Сое, что ему очень жаль, что так вообще получилось, хотя было очевидно, что Соя все понимал и не держал на него зла. Но с Нахоей, видимо, дело обстояло куда хуже.       — Я сожалею, — тихо сказал Риндо. — Это было давно. И мы тогда все наломали дров, — Нахоя фыркнул на эту метафору и скривился, — но я правда очень люблю твоего брата. И я сделаю все, чтобы он был счастлив и в безопасности. Клянусь тебе. Прошлое осталось в прошлом, у меня хорошая, легальная работа, я не имею дел с подозрительными типами, собираюсь поступить в университет… — продолжил он.       Нахоя смотрел на него так, как смотрят на умалишенного — со скепсисом и снисхождением.       — И этого, по-твоему, должно быть достаточно? — спросил он, приподняв бровь. — За все то дерьмо, что натворили ты и твой брат…       Риндо вздрогнул. Упоминание Рана резким рывком дернуло его и без того натянутые нервы и вырвало с корнем все остатки самообладания. Он правда старался сохранять спокойствие, но, кажется, что бы он ни сказал, Нахое будет недостаточно, и это метание оскорблениями будет продолжаться и продолжаться.       — Что ты хочешь сказать? — блекло поинтересовался он. — Что я тоже должен был сдохнуть там, вместе с Раном? Что уебки вроде нас вообще не должны ходить по этой земле? — Он резко опустил ладони на стол, и Нахоя дернулся, как от пощечины. — Так я умер, представь себе, — прошипел он и сделал глубокий вдох. — И был мертв долгое время. И только Соя смог сделать так, что я снова чувствую себя живым, — добавил, чуть повысив голос, впиваясь пальцами в столешницу. — Ты ничего обо мне не знаешь, да тебе это и неинтересно. Но не делай несчастным своего брата только потому, что я тебе не нравлюсь.       Риндо встал из-за стола и направился к двери. Разговор завершился совершенно не на той ноте, на которой ему бы хотелось, но он не мог и не хотел все время терпеть нападки Нахои. Он пришел сюда по доброй воле, посчитав, что так будет правильно, но не собирался становиться мальчиком для битья или тем, чье самоуважение и чувства можно втоптать в грязь. Ведь в конце концов, с одобрения Нахои или нет, у них с Соей все будет хорошо. В этом он был уверен, хотя на душе все равно было гадко.       — Спасибо, что выслушал, — бросил он напоследок и взялся за ручку двери.       — Подожди, — окликнул его Нахоя. Риндо обернулся. — Я вел себя как еблан, — устало покаялся он. — И ты мне правда не нравишься, но ради Сои я постараюсь… Короче… совет да любовь, добро пожаловать в семью или что там еще говорят…       Он встал из-за стола и подошел почти вплотную к Риндо. Протянул ему руку для пожатия, и Риндо, все еще чуть заторможенно — просто от неожиданности такого поворота — пожал ее в ответ.       — А теперь свали уже отсюда и дай мне поесть мой торт, — улыбнулся Нахоя своей нечитаемой улыбкой, щелкая кнопкой на чайнике. Риндо выдохнул и снова развернулся к двери, но его тут же потянули назад, совсем неласково дернув за плечо.       — Обидишь брата — убью, — шепнул ему в самое ухо Нахоя, и Риндо готов был поклясться на чем угодно, что в этот момент Нахоя широко улыбался.