Облако и горечавка

      Соя впервые оказался у Риндо в тот же вечер. Без вещей и чемоданов — Риндо не озвучил ему того, что сказал Нахое, хотя по его взволнованному лицу и глазам на мокром месте понял, что тот слышал если не все, то достаточно для того, чтобы из-за этого распереживаться: Соя просто поймал его посреди коридора, взял за руку, ничего не говоря, и застыл так, вжимаясь лбом в его плечо.       — Поехали ко мне, солнышко? — ласково проведя рукой по его волосам, предложил Риндо. Соя кивнул, и вот они стояли в его спальне и целовались, чувственно и неторопливо. Совсем иначе, потому что наконец можно было никого не опасаться и никуда не торопиться. Это было как в первый раз, и было даже немного волнительно.       Риндо стянул с Сои футболку и замер. Неверяще, словно видел перед собой что-то настолько хрупкое, что оно вот-вот рассыплется, исчезнет рассеявшись в полумраке его собственной спальни, только коснись, потянулся пальцами. Соя поймал их, сжал и поднес к губам, обдавая костяшки теплым дыханием. Настоящий, такой красивый и настоящий.       Кожа Сои — бледная, без единой отметинки, как чистый лист бумаги — даже, кажется, родинок на ней видно не было, тонкая настолько, что можно было проследить взглядом каждую спрятанную под ней дорожку голубоватых вен. Коснуться хотелось так, что дрожали руки. Риндо их на талию уложил осторожно, чуть сжал пальцы и огладил большими выступающие ребра. Соя вздрогнул, сжался, придвинулся ближе, чуть сдвинув бедра — маленькое произведение искусства, пусть и без выраженных манящих изгибов и чернил на коже. Риндо мог творить на нем все, что пожелает, и он уже, кажется, знал, с чего начать.       Опустившись на колени, все еще не отнимая ладоней, мягкими, осторожными поцелуями покрыл дуги ребер, выдыхая и улыбаясь тому, как снова и снова разбегаются от его поцелуев армии мурашек. Риндо был в тактильном раю: даже самые осторожные прикосновения отзывались в его мозгу яркими фейерверками, сердце громыхало в ушах в такт новым и новым искрящимся залпам, а доносящиеся сверху шаткие, тихие выдохи были для слуха приятнее любой музыки. Он прижался щекой к напряженному животу, прикрыл глаза, счастливо выдыхая, и открыл их снова — потому что можно было, поэтому что это был не сон, а прекрасная самая что ни на есть реальность.       — Рин, — позвал Соя, вплетаясь пальцами в его волосы. — Поцелуй меня, пожалуйста.       Риндо послушно поднялся, ни на секунду не переставая касаться его ладонями. От талии выше и чуть назад, к лопаткам, вдоль позвоночника и вернулся к ребрам, щекотнув их кончиками пальцев, и уложил ладони на плечи, худые, круглые, тоненькие.       — Какой же ты у меня маленький, — восхищенно прошептал Риндо, и Соя нахмурился и сжался весь.       — У нас с тобой разница в росте всего ничего, — буркнул он, но скулы тронул румянец, и Риндо улыбнулся и ласково поцеловал его в нос. — И в комплекции тоже.       Соя просто не понимал. Даже этих пяти сантиметров и чуть большей хрупкости тела, чем у него самого, Риндо было достаточно для того, чтобы считать его таким, и обожать до восторженного писка, и хотеть залюбить всего. Соя, конечно, был недоволен, бурчал и противился, как котенок, которому не нравится, когда его гладят, но то, как благодарно он принимал ласки и как жался и касался в ответ, было красноречивее всего, что он мог бы сказать. Риндо и сам осознавал, что это его желание тискать Сою, возводить его в ранг самого хрупкого существа на свете и слепо обожать было детским и, может, по возрасту ему уже совсем не подходило, но он бы все кости переломал любому, кто заикнулся бы ему о том, что это неправильно и так нельзя. Потому что это же Соя. Вечно хмурый, синеглазый, с облачно-пушистыми, пахнущими сахарной ватой волосами, с ласковыми руками, нежными пальцами и самыми сладкими губами на свете. И все равно, что Риндо двадцать, Сое — на два меньше, а он с ним так. Любить ведь можно по-разному, главное, чтобы это приносило счастье. И к черту условности.       — Я просто люблю тебя очень, — признался Риндо. — Ничего не могу с собой поделать.       Он любовно коснулся ладонью волос Сои, запустил пальцы в голубую копну и притянул его к себе. Соя вжался в него доверчиво, погладил вдоль лопаток, вцепился пальцами в толстовку.       — Почему ты еще одет, а я уже нет? — буркнул он, в смущении опуская глаза.       — Ты еще не совсем не одет, — возразил Риндо, покачав головой. Улыбнулся мягко, но уже спустя мгновение эта мягкость стала другой, кошачьей, хитрой, от которой у Сои что-то свернулось внизу живота в тугой теплый узел. — Хочешь, чтобы я разделся? — спросил он медленно, тягуче и кончиками пальцев скользнул от лица вниз по шее, груди и животу, пока наконец не остановился на кромке пояса его джинсов. — Тогда что насчет тебя? — мурлыкнул он Сое в самое ухо.       Соя вспыхнул. Он и представить себе не мог, что потерять самообладание может быть так просто — прикосновения Риндо, его голос, весь его вид — не нужно никакой оголенной кожи, никаких манящих частей тела перед глазами — только сам Риндо, а дальше мозг все сам сделает. Соя горел и плавился, и ему хотелось только одного — прижаться к Риндо, чтобы кожа к коже и чтобы ни миллиметра свободного пространства между ними.       — Рин, — шепнул он, потянувшись пальцами к дужкам его очков. Осторожно снял их и опустил на стол, и только потом взялся пальцами за низ его толстовки. Потянул вверх резко, привстав на цыпочки, чтобы снять ее наконец до конца поскорее. И ахнул, отбросив в сторону.       Всегда в одежде, закрывавшей все, кроме шеи и кистей рук, и даже на битвах носивший застегнутую под горло форму Риндо с оголенным торсом вызвал у Сои ступор. Он просто замер, застыл, глядя на крепкое, сильное тело. Пальцы потянулись сами собой, коснулись сперва рельефного живота, а затем скользнули по украшавшей его чернильной вязи. Это было что-то захватывающее дух. Соя зачарованно вел кончиками пальцев по рисунку, не видя и не слыша ничего вокруг, все выше и выше — по груди, плечу, и дальше, к предплечью и до самого запястья. Рисунок закончился, и Соя разочарованно выдохнул.       — Нравится? — севшим голосом спросил его Риндо. Соя моргнул и посмотрел на него осоловело.       — Очень, — признался он, — я бы никогда на такое не решился. Больно было?       Самый глупый вопрос, который вообще можно было задать, но пока Риндо отвечал на него, Соя потянулся пальцами снова — аккуратно спустился вниз по лесенке ребер, скользнул по косой мышце к талии и ниже, правее, обратно к пупку.       — Детка… — зашипел Риндо, покрываясь мурашками весь. Соя испуганно поднял взгляд и убрал руку. — Не убирай, — Риндо мягко взял его руку и поцеловал в середину ладони, прежде чем аккуратно приложить к своему животу. — Мне нравится. Ты такой увлеченный.       Коснувшись пальцами подбородка Сои, он медленно, не разрывая зрительного контакта притянул его к себе и поцеловал. Глубоко, жадно, прижимаясь бедрами и просовывая ладони под тесные джинсы. Соя заерзал. Сам потянулся к пуговице, расстегнул ее и дернул вниз молнию. Затем проделал то же самое с джинсами Риндо и осторожно и с боязливой нерешительностью, отдававшейся дрожью в кончиках пальцев, отзеркалил его действие и опустил ладонь ему на ягодицу. Чуть сжал. Было приятно, мягко и правильно — чудно́е ощущение, когда ты наконец на своем месте, хотя фактически просто касаешься человека. Соя впервые испытал такое рядом с Риндо и продолжал испытывать до сих пор, и от этого захватывало дух.       — Хочешь меня? — шепнул Риндо, едва не касаясь губами ушной раковины и щекоча ее теплым дыханием. — Я вот тебя очень хочу, — он чуть сильнее прижал Сою к себе, срывая с его губ короткий прерывистый вздох.       Соя обвил рукой его шею, чуть отстранился и посмотрел прямо в глаза — без тени возбуждения, доверчиво и серьезно.       — Тогда бери.       Риндо на мгновение опешил.       — Ты хочешь, чтобы я был сверху? Если нет, то я могу уступить.       — Мне все равно, Рин. Я хочу тебя, — ответил Соя, сокращая расстояние между ними, и прижался губами, тут же проталкивая язык в приоткрытый рот Риндо.       На самом деле, Сое было не все равно. Было страшно, да, но уже несколько минут его не покидала мысль о том, что он хочет именно этого — ощутить внутри себя пальцы руки, увитой чернильным узором, а затем и член Риндо. Соя даже не мог сказать, откуда взялись в его голове эти мысли, но они сводили его с ума, заставляя прогибаться под прикосновениями, прижиматься теснее, пока воображение вновь и вновь подкидывало ему эти картины, и еще те, в которых Риндо движется внутри него, нависая сверху, а Соя сжимает его бедрами и обводит, касаясь самыми кончиками пальцев, контуры его татуировок.       Все фантазии были исполнены в точности. Было непривычно, больновато и страшно, но только первые мгновения, потому что Риндо все чувствовал — каждую эмоцию, каждый жест и каждое изменение на его лице, и был очень внимателен и нежен. Он был прекрасен, и когда двигался внутри, это было даже не про физиологию — про что-то другое — про то, чтобы наконец почувствовать себя единым целым с человеком, которого любишь, довериться ему и чувствовать себя в его руках величайшей драгоценностью и отдавать ему всего себя, исступленно, рискуя вот-вот разорваться от переполняющей любви и нежности, тянуться к нему, целовать покрытые бисеринками пота ключицы и шею и после оргазма, прикрыв в умиротворении глаза, найти его мягкие губы и прошептать, что любишь, и услышать то же самое в ответ.       Соя уложил голову Риндо на плечо и свернулся рядом с ним в укрытый одеялом комочек. Уставший, разморенный, но расслабленно улыбающийся даже с закрытыми глазами, он заставлял сердце Риндо сжиматься от нежности. Такой чудесный мальчик, хрупкий, пылкий и настолько отзывчивый, что у Риндо внутри при одном только воспоминании о том, что происходило в этой постели минутами ранее, все приятно трепетало внутри, омываемое волнами тепла, разливавшегося внизу его живота.       — Солнышко? — тихо позвал Риндо, вслушиваясь в спокойное сопение, — ты спишь?       Соя чуть поерзал и тихонько угукнул.       — Почти.       — Переезжай ко мне, Соя Кавата, я хочу быть с тобой всегда, — прошептал он и мягко поцеловал Сою в висок.       — Я тоже хочу быть с тобой всегда, Риндо Хайтани, — серьезно, как будто это не он только что нежился на его плече, едва ли не засыпая, ответил Соя. — И если ты уверен, то я согласен.