3.
28 октября 2022 г., 21:31
— Я не оспариваю твоё законное право на отказ, но ты был немного… резок? Разве нет? Чонгук вознёс тебя в высокую степень, а ты в ответ метнул в него не самые приятные слова с явным подтекстом о невоспитанности. Гук даже поскорее ретировался из кафетерия.
— Он сказал, что спешит на пару.
— А ты сам-то в это веришь?
Тэхён закладывает карандаш за ухо и адресует Чимину полный сомнений взгляд поверх своего скетчбука, зарисованного до дыр. Смотрит долго и требовательно на сидящего рядом друга. И так смотрят на Чимина очень часто в последнее время.
В небольшом парке академии практически пусто — только на противоположной стороне несколько студентов с музыкального факультета, оккупировав пару лавочек, наигрывают на гитарах что-то нестройное, но приятное. Однако в остальном одинокий парк содействовал одному — невмешательству в разговор. Когда Намджун и Хосок отвели свои пары и укатили на велосипедах домой, Юнги на своих двоих отправился в пешее путешествие до музыкальной студии, а Чонгук так и не появился на горизонте, Тэхён решил завести тревожащий его разговор. Терпел долго, и на протяжении всех пар было видно, как трудно ему это даётся. Но заводить беседу в заполненной академии всё равно, что доверять тайну сотне ушей.
А полупустой парк и успокаивающие линии бессмысленных набросков наводили на нужный лад.
Чимин тоже откладывает карандаш и разочарованно подставляет лицо услужливому ветру. Рисовать плечом к плечу с вместе с Тэхёном на знаковой лавочке под светом нежаркого солнца, иногда даже без слов, что-то сродни терапии. Но с началом вопросов закончилось спокойствие.
Не отвечать — не вариант.
Пак мысленно возвращается к вопросу друга. Верит ли Чимин в эту отговорку Чонгука? Определённо — нет. Чон даже малейшего шанса не оставил для того, чтобы в неё можно было поверить. Хотя, наверное, старался. Но только осознание не помогает. Скорее даже наоборот. Чимин, захватывая со стола тетрадь для Чона, не думал, что их единственная за день беседа закончится бегством Чонгука и их пассивной ссорой.
— Ещё пару месяцев назад Чонгук обращался ко мне с такой же просьбой, — покрутив в руках карандаш, произносит Чимин. — Я отказал ему.
— Так же грубо?
— Я не грубил, — возражает Пак. — И Чонгук моё «нет» понял с первого раза. Сегодня всё пошло по другому сценарию.
— Да уж, — Тэхён восстанавливает воспоминание об их утре в кафетерии и соглашается скорее сам с собой, — сцену вы выдали напряжённую. Наверное, подтекст здесь был другой.
А какой здесь может быть подтекст, думает Пак, кроме его собственных странностей.
На лавочку опускается тишина. Даже гитаристы перестают бренчать на струнах, поэтому молчание робко прерывает только шелест листьев граба над головами и росчерки карандаша на бумаге — Чимин добавляет несколько резких штрихов на рисунок. Поджимает пухлые губы, прокручивает кольцо на указательном пальце левой руки.
— А согласиться не вариант? — спустя время снова пытается Тэхён.
— Повторю в сотый раз, — Чимин добавляет к своей нервозности нахмуренные брови. — Я не люблю фотографироваться.
— Не любишь? Или боишься?
И все жесты сходят на ноль — кольцо застывает на пальце, карандаш замирает над исчерченным листом. Поражённый Чимин всем корпусом обращается к Тэхёну и набирает в грудь побольше воздуха — это даётся с трудом, будто собирается сразу ответить на абсурдное заявление. Но ничего не отвечает.
Тэхён склоняет голову к плечу — терпеливость не его сильная сторона, но добросовестно ждёт ответа на свой вопрос. Он был задан не наугад, не пальцем в небо. Тэхён знал, что спрашивать.
Чимин наконец оживает.
— Не говори глупостей.
— Ты ведь и правда у меня само изящество, Чонгук тоже так думает. А ты выглядел так, словно слушать его тебе неприятно. Но, если хочешь, закроем эту тему.
Ким утыкается лицом в скетчбук, снова берёт в руку карандаш, делает вид, будто его целиком и полностью интересуют наброски.
Но взгляд Чимина, скользящий по профилю друга, ощущается на физическом уровне.
Спустя долгих пять минут тишину разрезает усмешка.
— Ты знаешь меня лучше, чем нужно для создания образа сильного человека, — кривится Чимин. — Я не думаю, что буду достаточно хорош для этой роли, я на неё не подхожу и в конце концов подведу Чонгука — такая формулировка тебя устроит?
***
Красивая, искусственная обёртка. Мастерски оформленная внешняя картинка — это всегда очень важно. Это то, в чëм Чимин силён. Поднаторел за долгий промежуток времени. К тому же это буквально то, чем Чимин занимается на профессиональной основе, то, чему учится каждый будний день. Выстраивать в воображении, переносить на бумагу, создавать. Образ за образом. Да, для других. Но главное — для себя. И все эти рубашки, блузы и водолазки, брюки клеш и палаццо, фуражки, лоферы и украшения, стилизация под историю — крепкая и надёжная броня, служащая миражом уверенности. Но вот атласная чёрная рубашка и брюки отслужили свою смену, они спрятаны в шкаф. А Чимин стоит без защиты перед своим оппонентом — зеркалом, в одних пресных, серых, спортивных штанах. Критический взгляд — и такой же критический ответ из зеркальной поверхности. Чимин не раскладывает свою внешность на составляющие, не придирается к каждой линии и черте лица. Чимин не ищет минусы и не крепит к себе ярлык «некрасивый». Чимину просто не нравится то, что он видит в отражении. Взгляд сбегает с тёмных волос, спадающих на лоб неплотной завесой, на узкие плечи, избегает выступающих рёбер, отмечает выпирающие на запястьях костяшки, цепляется за тазобедренные косточки над кромкой штанов и падает куда-то под босые ступни. А потом взлетает к потолку, минуя зеркало. Чимину не нравится то, что внутри. И оно, возможно, с кровью и лепестками гортензии будто просачивается наружу, марая и лицо, и кисти, и босые ступни. Рядом с противоестественными цветками в лёгких соседствуют чувства или их подобия — переломанные, неправильные и ненужные; заставляющие делать или говорить совершенно не то, что хочется; заставляющие Чимина ощущать себя разбито. То ли ханахаки становилась причиной чернеющей густоты внутри, то ли наоборот. Или это было одной непрерывной зацикленностью. Чонгук нечаянно надавил на больное. Но он совершенно точно не был виноват в том, как Чимин воспринял его просьбу. За чужих бесов он явно не в ответе. Сначала эта мысль, а затем внезапный посторонний звук, влетевший в открытое окно, прерывает процесс самокопания. Чимин вздрагивает. Посторонний звук — колёса скейтборда по зернистому асфальту. Скейтеров в их общежитии достаточно, однако, Пак с уже привычной лёгкостью определяет — Чонгук наконец-то вернулся. Негромкий хлопок двери спустя время подтверждает это — Чимин ощущает его спиной, уткнувшись лицом в ноутбук и свои лекции. Так проще, если без зрительного контакта и лишних взглядов. Хару устало утыкается в стену у входа, на пол опускается рюкзак, кажется, Чонгук замирает ненадолго в нерешительности, а затем кровать на его стороне проседает под тяжестью тела. Чимин не видит, но считывает это всё по сопутствующим, заученным звукам. Минута. Десять минут. Полчаса проходит в полном молчании. Его разбавляет только шум вентилятора ноутбука и стук клавиш. Голова Чимина время от времени заполняется мыслями об этой тишине и молчащем за его спиной Чонгуке, но Пак упрямо возвращается к своей работе. Спустя сорок минут Чимин закрывает документ и сохраняет его на рабочем столе. К этому времени тишина уже в невыносимой степени долбится в уши и черепную коробку. Когда Чимин на крутящемся кресле поворачивается к Чонгуку, становится понятно — тишина так воздействовала только на него, а Чон умело абстрагировался. В руках — фотоаппарат, на голове — наушники. Чимину теперь даже на расстоянии были слышны медленные биты. Чонгук сидел на кровати и придирчиво, слегка сдвинув брови к переносице просматривал сделанные, видимо, этим днём снимки. Он не тратил внимание ни на что более. — Чонгук. Чимин покачивается в кресле и зовёт, не надеясь на отклик. Склонив голову к плечу, Пак прослеживает за одной витой прядью Чонгука, заведённой за ухо. Она поначалу изо всех сил держится, но потом падает на лицо и невесомо касается шрамика на щеке. Смешно, но Чимин ловит себя на мысли, что завидует этой прядке. Потому что все шрамы Чонгука имели одну удивительную особенность — их хотелось касаться. Естественно, Чонгук не отзывается, а только пожимает губы, будто раздумывает над чем-то. — Чон Чонгук. Чимин, помогая себе ногами, прямо на кресле подъезжает к кровати Чона и стаскивает с его головы наушники — биты становятся громче. Чонгук наконец поднимает вопросительный взгляд на Чимина. — The Weeknd? Грустишь? — Не обязательно под него грустить, — возражает Чонгук и ставит свой плей-лист на паузу. — Не обязательно, — соглашается Чимин, — но ты сейчас под него грустишь. Пак откидывается на кресле, отчего спинка возмущённо скрипит, снова склоняет голову к плечу и ждёт непонятно какого ответа. Хотя его последняя фраза звучала больше, как окончание диалога, зашедшего в тупик. Чонгуку тоже так кажется. Он откладывает фотоаппарат, неосознанно проводит руками по наушникам, там, где секунды назад были руки Чимина, и мажет по фигуре хёна взглядом. Чимин невообразимо мягкий в безмерной домашней одежде — штанах и однотонной футболке, с тёмно-русыми волосами, забывшими про укладку, пальцами, отдыхающими от тяжести колец. На руках, выше кистей Чон отмечает покрасневшие линии, оставленные тесной близостью с ноутбуком и краем столешницы. Разгладить бы. Но сначала понять бы его мотивы, из-за которых был начат этот безнадёжный разговор. И Чимину тоже хотелось бы понять. Понять, как Чонгуку десятки раз так просто давалось слово «прости». Оно могло бы стереться на его губах, потерять всю значимость и перестать быть искренним. Но этого не происходило. Каждый раз его «прости» било прицельно и чувствовалось без фальши. А вот Чимину оно никогда не давалось с такой видимой простотой. Но это было то, что Пак должен был сделать прямо сейчас — попросить прощения. — Я не грущу, правда, — тянет Чонгук, стараясь изо всех сил подарить надежду их безнадёжному разговору. — В чём смысл слушать грустные песни, когда тебе грустно? Они гораздо уместнее ощущаются в минуты уюта и спокойствия. Разве нет? Чонгук уже размышлял на эту тему раньше. Чимин вспоминает счастливого Чона, сдавшего промежуточную аттестацию на высший балл и заунывно-тоскливый плей-лист, на весь вечер ставший фоном для всего в их комнате. Чимин удивлялся, Чонгук объяснял. — Может быть, ты и прав, — наконец решает Пак. Чонгук его убедил, но не совсем. Вряд ли сейчас он в той же степени счастлив, что и тогда. В памяти всплывает тетрадь Чонгука с лекциями, которая сейчас деловито устроилась на углу прикроватной тумбочки. — Как пары прошли? Тебя не изнасиловали морально? Чонгук приподнимает один уголок губ в усмешке и валится на кровать, уютно вытягивает ноющие ноги и подкладывает руки под голову. Напряжение, сковывающее не то, что каждое движение, каждый вздох с самого утра, наконец ослабляет свою хватку. — Благодаря тебе — нет. Всё прошло более чем отлично. Меня даже вроде как похвалили, если высшей мерой похвалы является «лучше, чем ужасно». Чимин возводит улыбку Чонгука в степень негромкого смеха. — Выше этой степени похвалы вряд ли что-то найдётся. А чем после пар занимался? — Да так, решил прогуляться. Хару соскучился по долгим поездкам. — Сфотографировал что-нибудь? — Да. — Можно посмотреть? Нет. Чонгук переводит взгляд с хёна на заскучавший фотоаппарат. Он сделал достаточно новых снимков, некоторые даже не так плохи, какими казались поначалу. Проблема в том, что где-то между фотографией храма и фотографией рыжего кота у лапшичной предательски расположилась фотография Чимина и Тэхёна, сидящих на скамье в парке академии. Сделана издалека, но всё же сделана, несмотря на все запреты хёна. Чон поджимает губы. Чимин неверно трактует жест, но именно это его и подстрекает. — Чонгук, прости меня. Я не хотел так резко отвечать тебе. Звучит очень звонко и повисает в воздухе невидимой дымкой. Возможно, это потому, что губы Чимина нечасто знали просьбы о прощении. Чонгук даже приподнимается на своём месте — распахнутый взгляд и удивление в каждой черте. — Да что ты, хён. Я попросил прощения ещё в кафетерии. Мне не стоило так давить на тебя. Но… я всё-таки немного расстроен, что не смогу сфотографировать тебя. И прежде, чем Чонгук успевает среагировать, Чимин тянется к фотоаппарату и откатывается с ним подальше от всполошившегося фотографа. — Я одолжу? — Зачем спрашивать, если уже взял? — возмущённо тянет Чонгук, настороженно наблюдая, как пальцы Чимина сжимают его драгоценность, а заодно и вещественное доказательство. Запрещённые снимки, пусть их и немного, горят сигнальными огнями и жгут пальцы не Чимина — Чонгука. — Слушай, хён, я передумал просить прощения. Беру свои слова назад. — Успокойся, — усмехается Чимин. Ну да, как же. Пару минут поиска и преступления Чонгука раскроются. Чонгук обязательно поймёт это по взгляду. И… Да. Вот оно. Мгновения спустя Чимин прекращает листать снимки — некоторые Чонгук показывал со своих рук, некоторые оставались обделены аудиторией, замирает на секунду, прищуривается, а потом поднимает на Чона тот самый взгляд. — Даже не говори ничего. — Тут так много природы, городских пейзажей и всё же моё лицо уже успело затесаться. Вместе с Тэхёном. — Я проходил мимо парка, вы красиво смотрелись, разговаривали, видимо, о чём-то важном… Чимин хмыкает. Злится или нет? — Я сделал фото и ушёл. Не стал вам мешать. Чимин сканирует взглядом Чонгука — пряди будто бы из-за волнения выглядят ещё более вьющимися, а они всего лишь разговаривают о фотографиях. Хотя вряд ли для Чонгука фотографии относятся к категории «всего лишь». Пак ещё раз всматривается в задумчивого себя и участливого Тэхёна, услужливая память подкидывает все соответствующие фразы из разговора на скамье парка; и молча возвращает Чонгуку фотоаппарат. Конечным пунктом поездок Чимина на кресле по всей комнате становится кровать. Чимин закуривает, привалившись спиной к стене, и наконец обращает внимание на подвисшего Чонгука. — Я подумаю над твоим предложением пофотографировать меня. Чон, кажется, готов задохнуться здесь и сейчас. — Только подумаю, маленький. Ничего не обещаю, — улыбается в дым Чимин. Быть в состоянии ссоры и глухого молчания с Чонгуком выше его сил, тоже.***
— Что ты смотришь? — Я размышляю. — Тогда, о чём ты размышляешь, глядя на меня в упор? «Возможно, о том, какой ты невероятный в каждом движении и повороте головы? Или о том, что твои взгляды выбивают весь воздух из лёгких и заставляют задыхаться? Буквально», — думает Чон, подперев щеку рукой. Но вслух произносит тоже отчасти правдивое: — Думаю о том, где и как я хочу тебя сфотографировать. Логично, что для этого мне нужно на тебя смотреть. Нужно. Необходимо. Да, молодец Чон Чонгук. Теперь всем взглядам и любованиям можно найти одно простое профессиональное объяснение. — Я ещё не согласился, — напоминает Чимин, выглядывая из-за манекена. — Но ты обещал подумать. А это уже половина дела. После своих пар Чонгук по всей академии разыскивал Чимина и нашёл его в дизайнерском крыле, в безлюдной аудитории. Там и остался. На предложение «не ждать и идти домой одному» Чон сразу же отмахнулся коротким «мне интересно». Не соврал. За Чимином всегда было интересно наблюдать, а за работающим Чимином — вдвойне. На его шее змеёй вилась сантиметровая лента, через одно плечо была перекинута чёрная лента шёлковой ткани, левое запястье перетягивала широкая резинка с утыканной игольницей. Чимин уже около двух часов кружил вокруг манекена, сотни раз успел свериться со своими эскизами, несколько раз — уколоться о булавки, спрятавшиеся в ткани и только пару раз одобрительно кивнул самому себе. Раскроечный стол был полностью погребён под производственным беспорядком — образцы ткани, ножницы, мелки и маркеры, раскройки и альбомы Чимина. Рядом стояло ещё несколько манекенов и раскроечных столов, но на них всё было расставлено по местам, убрано после окончаниях пар, они выглядели немного сиротливо. За одним из свободных столов и расположился Чонгук, держа фотоаппарат наготове. На всякий случай. Уходить действительно не хотелось, на это буквально не было ни единого повода. Пустая аудитория была заполнена солнечным светом, пробирающимся сквозь высокие окна, и подавляющей тишиной, прерываемой только их беседой и звуками работы Чимина. Направляясь к хёну, Чонгук захватил для него стаканчик кофе, к которому Пак время от времени благодарно возвращался. Чимин не показывал усталости, но она всё же незаметно поселилась в немного растрёпанных волосах и выделяющихся кругах под глазами. — Хён, почему ты остаёшься один после пар? У других разве выходит быстрее? — Кто-то имеет возможность заняться этим дома, — бормочет Чимин, отходя от манекена подальше и рассматривая образовывающийся силуэт чогори. — Но ты прав, у кого-то работа идёт быстрее, потому что проект выбран не такой трудоёмкий. Я же добровольно загрузил себя по полной. — Не жалеешь? — А ты жалеешь, когда у тебя по итогу получается сложная, ни на что более не похожая фотография? — Ни капли. — Вот и я о том же. Чимин нашёл очень точное сравнение. Чонгук думает, что тоже выбрал для себя самый трудоёмкий проект. — Почему ты решил окунуться в историю? — спустя несколько минут усталого молчания задаёт вопрос Чонгук, укладывая голову на столешницу. Но всё также не отрывает взгляда от Чимина. — Я люблю, — Чимин замедленно проводит свободной от булавок рукой по волосам, подбирая подходящие слова, — люблю то, как история, исчезнув в прошлом, не перестаёт влиять на настоящее. Мне нравится то, что сейчас я просто инструмент истории, адаптирующий её для нашего времени. Чонгук лукаво прищуривается. — Да уж, хён, ты частенько предпочитаешь жить прошлым. Чимин в очередной раз выглядывает из-за манекена, но только сейчас это выглядит угрожающе. Потому что Пак, прикрыв один глаз, целится. Оружие — тонкая булавка, цель — парень с убранными в хвост длинными прядями и насмешливой, но доброй и усталой улыбкой. Он опять проводит параллели с Юнги. Но на него очень трудно злиться. Чимин прислушивается к копошению лепестков в своей груди. И вдевает булавку в чёрную ткань. — Сейчас я всё уберу и пойдём. На сегодня хватит работы и тебе, и мне.***
Чимин и сам толком не понял, как согласился на роль модели для Чонгука. Это было слишком внезапно для обоих, слишком спонтанно, но так или иначе классический читательский вечер под плей-лист Чона прервался согласием Чимина. И, пожалуй, стоило согласиться только лишь для того, чтобы увидеть, как Чонгук теряет связь с космосом, роняет из рук томик манги, а следом отплясывает победный танец прямо на своём любимом ковре. — Ты слишком радуешься, — фыркает Чимин, наблюдая со своей кровати явление в виде скачущего Чона. — Хорохорился ведь, что моё согласие это только вопрос времени. Чонгук тут же, резко останавливается, одёргивает футболку и убирает с лица растрепавшиеся волосы — всячески пытается избавиться от всех признаков его безудержной радости. Но это не сильно помогает. Чимин задерживается взглядом на лице Чонгука — его карие глаза пылают так, что ничем это скрыть не удастся. — Я знал, но всё же определённый процент риска существовал. Чудной. Чонгук перевязывает хвост на затылке и, завалившись вместе с мангой обратно к хёну на кровать, устраивается напротив и закидывает ноги на ноги Чимина. Неудивительно, что одно простое согласие вызвало тёплое и настойчивое желание получить ещё больше — касаний, контактов, позволений. Это называется наглостью, думает Чонгук. Но Чимин, кажется, был не против. Он только время от времени отрывался от книги, чтобы каждый раз отыскивать глазами лёгкую и непонятную улыбку Чона.***
— Я тут подумал, — Чимин неспокойно озирается по сторонам не так, будто это квартира их друзей, а так, словно светлые стены в любой момент могут предательски сомкнуться над его головой; и нервно проводит ладонью по своему предплечью. — Может быть, мне стоило надеть что-то другое? Футболка и джинсы выглядят слишком просто. Слишком просто? Не тогда, когда мягкая хлопковая ткань футболки слетает с покатых плеч, свободный вырез обнимает выразительные ключицы, а каждый выбранный аксессуар ненавязчиво, но умело подчёркивает изящность Чимина. В каждой простой линии искрилось нечто, что не давало Чонгуку успокоить крылатых насекомых в груди и спокойно настроить фотоаппарат. — Я попросил тебя так одеться. И сейчас только уверился в верности своей просьбы. Ты… — Замечательно выглядишь, — заканчивает Намджун, забирая у Чонгука возможность сказать эти обязательно-важные слова Чимину. Чонгук бы разозлился, честное слово. Ведь, если судить по лукавой улыбке и ямочкам на щеках, Джун сделал это специально. Но в ответ на его финальные наставления обида была бы грубостью. Да и на то, что Хосок с Намджуном с нескрываемой радостью согласились предоставить свою квартиру для съёмки — тоже. Аккуратная, наполненная светом квартира в небольшом доме на тихой улице. То, что Хосок и Намджун нашли такую тихую улицу в кричащем, вечно живущем городе — было чудом; но также именно этот факт так точно им обоим подходил. Каждая комната, даже маленькая кухня, вечно пахнущая бергамотовым чаем, была готовым местом для съёмки. Наверное, именно поэтому социальные сети Джуна пестрели домашними фото: сонный Хосок, завернутый в плед, щурящийся из-за солнечного света у окна; задумчивый Хосок, читающий книгу, сидящий на небольшом ковре у низкого дивана; дурашливое парное фото в зеркале, демонстрирующее парные толстовки; безмятежный Хосок, ухаживающим за бонсаем. И этот список можно было продолжать бесконечно. Юнги иногда подтрунивал, открыв своего рода лавку предсказаний «кто же будет на фото в новой публикации Джуна». Чонгук хотел бы присоединиться к этим дружеским насмешкам, если бы в тайне не завидовал. Будь у Чона возможность, он бы делал точно также с более частой периодичностью. Светлая квартира субботним днём вместила в себя шумную, разнородную компанию — не только Чонгук и Чимин стали гостями, спустя час, проведённый за распитием золотистого ароматного чая, раздался двойной стук в дверь. На пороге стояли Тэхён и Юнги, не желавшие пропускать такое событие. Никто до конца не верил в то, что Чимин согласился. Меньше всего в это верил Чонгук. И тем не менее. Намджун ободряюще сжимает широкой ладонью плечо Чона и выходит из гостиной. Чонгук опускает фотоаппарат. Чимин сидит напротив на невысокой тумбе у простой, однотонной стены, рядом только тумбочка. На ней ваза с сухоцветами. И ничего больше. Именно такая картина создавалась в голове Чонгука, даже Чимин, неожиданно для всех и самого себя нервно сжимающий пальцами края тумбы, немного неуверенный, вписывался в неё. Чон поднимает фотоаппарат к лицу, настраивает фокус и делает глубокий-глубокий вдох, словно перед долгим погружением. Цветы в его груди неспокойно перешёптываются и скребут лепестками лёгкие, но они не дают покоя с того самого момента, как Чонгук переступил порог квартиры своих хёнов. К чёрту. Чон сам фокусируется, сосредотачивается на маленькой копии Чимина на экране фотоаппарата. Пак наконец перестаёт блуждать взглядом по всей, уже давно знакомой обстановке и бросает взгляд-прострел прямо в объектив. Стреляет прицельно. Гардения в груди Чона возмущается. — Что мне нужно делать? Чонгук мягко улыбается. — Немного расслабься. Я не расстреливать собираюсь. «В отличие от тебя». — Напомню тебе, — хмурится Чимин, — я не люблю фотографироваться, не умею этого делать. — Боишься, — доносится с кухни от Тэхёна, на что Пак незамедлительно закатывает глаза и обхватывает свои плечи руками. Нет, так не пойдёт. Немного подумав, Чонгук достаёт свой телефон и подключается к колонке, притаившейся на широком подоконнике. — Если ты включишь The Weeknd… Чон не отрывается от своего телефона, а только невинно смотрит на Чимина. В следующую секунду комнату помимо света плотно заполняет знакомая мелодия и знакомый голос. Чимин немного откидывает голову назад и возмущённо, но с улыбкой выдыхает: — Нет, честное слово. Ещё немного и его песни вытеснят у меня из головы опенинги из аниме, которые сопровождают твой образ. Щелчок. Чимин удивлённо, но запоздало дёргается и возвращает взгляд довольному Чонгуку, успевшему снова взять в руки фотоаппарат и даже сделать первый снимок. — Видишь, это совсем не больно и совершенно не сложно. Чон просматривает фото, которое стало началом для исполнения его маленькой мечты и не сдерживает слов, рвущихся сквозь пелену лепестков в груди. Даже не старается. — Тем более, когда ты такой красивый. Чимин застывает с полуулыбкой на губах, а Чонгук снова щёлкает фотоаппаратом. Ещё и ещё раз. Пак всё также зажат, но не акцентирует на этом собственное внимание, следует указаниям Чонгука: меняет положение, наклон головы, следует взглядом за фотографом и старается хотя бы немного, но расслабиться. Забыть на время о своих бесах. И у Чимина это, кажется, немного получается. Чонгук по ту сторону фотоаппарата чувствует себя также взвинчено, но в самой счастливой категории этого слова. Чонгука коротит, когда несколько тёмных прядей выбиваются из прически Чимина и бросают ненужные тени на светлую кожу. Чонгуку хочется самому исправить это, поэтому его тёплые пальцы возвращают прядки на место, случайно касаются гладкого лба и ненароком задерживаются на бесконечную секунду. Чонгука коротит, потому что тёмно-русые волосы Чимина пахнут шалфеем и немного табаком, кожа просит прикосновений, а выжидающий взгляд доводит до сбитых сердечных ритмов. — Причёска испортилась? — интересуется Чимин, встревоженный этой заминкой. — Мне сходить к зеркалу? Чонгук убирает руку, а на пальцах так и остаётся ощущение касаний волос Чимина, прядь за прядью. — Нет. Я уже всё поправил. Всё идеально. И делает ещё один снимок. Прямо так — с близкого расстояния. Скорее всего это фото будет из разряда тех, что хочется распечатать на огромном полотне, чтобы можно было рассмотреть каждую линию, каждую точку на лице, каждый блик. К горлу незаметно, но неотвратимо поднимается короткий сухой кашель. К сожалению, у Чонгука точно такая же проблема, что и у сидящего напротив Чимина. У Чонгука своя безответность, красивая до возмущения в лёгких; своя болезнь; своя особая везучесть. Потому что два человека, больных ханахаки, на одну комнату общежития — это слишком много. Чонгук особым усилием загоняет подальше под черепную коробку эти мысли, а кашель — подальше в глотку. Не время. — Я думаю, — цедит Чон немного сдавленно, — нам нужно немного поменять фон. И оглядывается. С Пак Чимином в роли модели он не прогадает ни в каком случае. — Давай сюда. Чимин и сам может встать, пройти пару шагов и занять новое место; но Чонгук не может не ухватить его изящное запястье, мягко потянуть за собой и усадить на подоконник. Плотные хлопковые шторы разлетаются в разные стороны под руками Чона, и теперь для солнца нет совсем никаких преград — сегодня оно светит мягко, бледно, что им только на руку. Солнце топит фигуру на подоконнике, а Чимин с наклёвывающимся азартом одёргивает футболку, бегло оценивает свой внешний вид и обращается к Чонгуку за новыми указаниями — что делать, куда смотреть, как чувствовать. Немного вошёл во вкус. — Приподними немного голову, — Чон направляет кончиками дрогнувших пальцев подбородок Чимина. Чимин слушается, Чонгук припадает на одно колено и звучит затвор фотоаппарата. — То, что нужно, — хвалит Чон. — Теперь держи руки у лица. Указание звучит пространно, поэтому Чон снова цепляет любимое запястье, придаёт Чимину такую позу, какую нарисовал у себя в голове. — Очень хорошо. Снова доверительно щёлкает фотоаппарат. Со стороны дверного проёма слышится восхищённый выдох. Чимин и Чонгук одновременно поворачивают головы на звук. Кажется, они оба слишком увлеклись процессом, потому что не заметили, как собралась целая толпа наблюдателей. Намджун немного неловко привалился к стене, будто совсем не хотел мешать Чонгуку, разрывать с трудом установившуюся атмосферу комфорта; из-за его плеча выглядывало заинтересованное лицо Хосока; другую сторону заняли Юнги и Тэхён, оба широко улыбались. И именно Тэхёну принадлежал восхищённый выдох. — Кто-нибудь когда-нибудь видел Чимина таким покладистым? — поясняет Тэхён. — То есть ты только этому поразился? — Юнги оценивающе оглядывает Чимина, с головы до босых ступней. — Чимин, необычайно выглядишь. И Чимин ненавидит это. То, с какой лёгкостью пара несчастных слов от Юнги переворачивает вообще всё. Они близки, также как и со всеми в их маленькой компании; ближе, кажется, только вечный лучший друг Тэхён и странным образом — Чонгук, особенно в последнее время. Но все действия и слова Юнги с самой первой их встречи и по сей день становятся причиной завихрений в груди. Так, словно он не друг и не должен им быть. Так, словно он издевается, произнося эти слова и бережно обнимая за талию Тэхёна. Чимин ненавидит и эту ревность, и эту обиду, и эти мысли; чувствует себя грязным из-за них. И Чимин упускает тот момент, когда вырвавшаяся из-под контроля гортензия начинает брать над ним верх. Незаметно для всех, но Пак ощущает одну волну, подкатывающую к горлу, за другой, впивается побледневшими пальцами в подоконник под собой и ловит первые искры паники. На людях приступов не случалось уже очень давно. О том, куда бежать, нет ни малейшего представления. Светлые стены и правда стали ловушкой. — Чимин-хён, какой кошмар! Эти слова насильно разрывают вакуум паники и одновременно вгоняют в холодный пот. Неужели всё-таки заметно? — Как мы могли забыть, что вход на выставку открывается в пять часов. А уже половина! Чимин с отупением пытается сфокусировать взгляд на подорвавшемся Чонгуке. — Что за выставка? Кажется, это был Намджун. — Выставка современного искусства, хён. Чимин хотел вдохновиться, да и мне не помешает, — тараторит Чонгук, на ходу засовывая фотоаппарат и телефон в рюкзак, прихватывает Чимина за плечи. — Пойдём, Чимин-хён, мы уже и так опаздываем. Извините, ребята, что так быстро убегаем. Чонгук буквально волоком утягивает Чимина к выходу, игнорируя четыре поражённых взгляда, отмахивается фразами «билеты уже раскуплены» и «в следующий раз вместе сходим», и не чувствует ни малейшего угрызения совести за это враньё, зато чувствует относительное облегчение, когда подъездная дверь за ними захлопывается. А Чимин уже хрипит, не скрываясь, хватает пересохшими губами бесполезный сейчас воздух и изо всех сил цепляется пальцами за джинсовку Чонгука. И всё равно в его голове в беспорядочный клубок собираются вопросы «Какая выставка?», «Какое искусство?», «Что ты несёшь?». Чонгук бегло оглядывает, к счастью, практически безлюдную улицу и тянет Чимина в совсем неприметный, узкий проулок между двумя домами. — Потерпи немного, Чимин. Всё будет хорошо, — бормочет Чон. Когда цель оказывается достигнута — тесные, глухие стены, заканчивающиеся с одной стороны тупиком, Чонгук аккуратно, но настойчиво впечатывает Чимина в вертикальную поверхность и обхватывает его лицо ладонями. — Чимин, — очень требовательно. — Чимин, смотри на меня, будем дышать вместе. Звучит, как что-то очень трудновыполнимое. Вместо вдохов у Чимина получалось только судорожное хрипение, лёгкие разрывались на части, а перед глазами плыли разноцветные круги. Фигура Чонгука размывалась по контуру. — Я… не… не могу, — захлёбываясь, давит из себя Чимин и руками хватается за ладони Чонгука, обхватывающие его щёки. — Я не знаю таких слов, — хмуро обрывает Чон, показательно втягивая воздух носом и стараясь добиваться фокуса взгляда Чимина на себе. — Давай вместе со мной… «и моими барахлящими лёгкими». Намджун научил. Научил сразу после того, как в один из вечеров, когда Хосока не было дома, Чонгук сначала неплохо проводил время в квартире хëна. Пицца, сериал, только им одним понятные шутки. Но во время второго раунда игры на приставке Чон вдруг начал затруднённо хватать ртом воздух, а потом отключился. Намджун испугался, такого страха он, наверное, никогда ещё не испытывал. И всё же пришлось взять себя в руки, оперативно вызвать скорую помощь и ехать с безжизненно бледным Чонгуком в больницу. Ещё страшнее стало тогда, когда врач, принявший Чонгука, вышел из его палаты с выражением бесконечной озабоченности на лице. Врач долго подбирал слова, прежде чем рассказать Джуну о выявленной болезни. Намджун долго не мог осознать реальность происходящего. Зато вот пришедший в себя Чонгук принял эту новость с удивительной готовностью, и, кажется, не был удивлён ни капли. Только усмехнулся в больничный потолок. Чувство юмора у судьбы отменное. Чонгук тогда думал, что будет справляться с приступами, ведь уже имел дело с приступами Чимина. Однако самому себе помочь оказалось гораздо сложнее. И вот тут пришёл на помощь Намджун. Он вбил в голову Чонгука непоколебимую мантру и установку — ни за что не поддаваться панике, крепить своё сознание к мощному якорю. И Чонгук крепил все свои мысли к образу Пак Чимина в голове, успокаивал лёгкие, затыкал гардению. И, что самое главное, всегда мог помочь Чимину. — Дыши вместе со мной, — требует Чонгук. — Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Их общая мантра. Чимин сильнее цепляется пальцами за пальцы Чонгука, насильно пригвождая себя к реальности; Чон успокаивающе выводит пальцами бесконечности на холодных щеках Чимина, вжимает его в шершавую стену, заставляет стать ровно, распрямить грудную клетку, избавляя лёгкие от лишней работы. И снова повторяет вперемешку со вдохами-выдохами их мантру. Чимин спустя пару минут утыкается заплывшим, тёмным взглядом во взгляд Чонгука, подстраивается под ритм его дыхания, сначала безуспешно, но затем всё увереннее и увереннее, расправляет плечи и сводит хрипы к минимуму. — Вот так, молодец. Чонгук обретает чёткие очертания. Но воздух всё ещё с трудом пробирается к лёгким, значит дыхательные пути всё ещё забиты. — Ещё мешает что-то? Чимин еле заметно кивает. И это действие словно вызывает такой необходимый сейчас приступ кашля. Пака сгибает пополам, и, если бы не Чонгук, поддерживающий и поглаживающий Чимина по спине, его колени точно бы оказались на асфальте. Пара спазмов и Чимин сплевывает на землю красно-малиновый сгусток. А ещё спустя секунды — сползает по стене вниз, не особо заботясь о сохранности цвета и цельности своей белой футболки. Чонгук опускается напротив на корточки. Его руки упрямо и фиксирующе обхватывают чужие плечи — Чимина всё ещё опасно кренит и шатает из стороны в сторону. Краски всё никак не хотели возвращаться на его лицо. Пак благодарно вдыхает кислород полной грудью — настолько, насколько позволяет засевшая внутри гортензия, и застывает взглядом где-то в области шрамика на щеке Чонгука. — Да уж, современное искусство, — саднящее горло сдавливает слова, но Чимин разменивается даже на ухмылку. — Что? В ответ на недоумённый взгляд Чона Чимин кивает в сторону бордового на сером асфальте. Отшучивается. Хотя плечи до сих пор подрагивают под пальцами Чонгука. — Я долго не мог понять, о какой выставке ты говоришь. — Нужно же было что-то придумать, чтобы увести тебя оттуда. — Значит всё-таки было заметно, что у меня начался приступ? — с долей тревоги в голосе спрашивает Чимин. Чонгук поджимает губы и молчит несколько секунд. — Нет. Ребята ничего не заметили. — Но ты заметил. Чонгук пожимает плечами — это естественно. Хронометраж времени, проведённого рядом с Чимином, чувства к нему и, наконец, идентичность болезней научили отмечать даже малейшие изменения в состоянии Пака. Да и гардения в груди Чонгука в такие моменты неприятно копошилась. — Ты заметил. Повторяет Чимин. И что таится в этой фразе — благодарность, подозрение или что-то ещё, Чонгук сказать не может. Все интонации блокировались осиплостью. Сам Чимин вносит ясность. Он вдруг укладывает свою руку поверх руки Чонгука. — Спасибо. Значит, благодарность. — Я тебе в последнее время только нервы треплю. Ты помогаешь, а за это получаешь мой скверный характер. — Всё окупается, хён, — мягко улыбается Чонгук.
