4.
8 ноября 2022 г., 15:00
— Окупается? И чем же, интересно, окупается мой скверный характер? — допытывается Чимин, выдыхая в потолок завитки дыма.
Допытывается так, будто они с Чонгуком всё ещё стоят у кирпичной стены тупика недалеко от дома Намджуна и Хосока, будто лёгкие надрывно свистят, будто с последних слов Чона прошла какая-нибудь минута. А не два с половиной часа.
А ведь в действительности прошло уже больше двух часов, солнце лениво клонилось к шести, в их комнату из открытого окна активно пробирался вечерний ветер. Чонгук уже успел перекинуть все драгоценные фото на ноутбук и, привалившись спиной к стене, отсматривал материал. Чимин дорабатывал эскизы, время от времени сжимая губами фильтр сигареты. Да, как только лёгкие вернулись в режим штатного функционирования, Чимин сразу же закурил.
Но самое основное — он обдумывал те самые, последние слова Чона, которые волей-неволей задержались в голове. И своим вопросом ввёл Чонгука в минутный ступор.
Наконец Чон оживает и медленно потирает шею под внимательным взглядом соседа. Можно отшутиться. Ведь можно же, да? Как обычно, свести всё к несерьёзности, к шутке. Но карий взгляд напротив как-то совсем бесповоротно исключает возможность шутки.
— Когда я только поступил в академию, ты помог мне освоиться, хотя у самого были не лучшие времена, — начинает Чонгук, фиксируя взгляд на пространстве прямо над головой Чимина. Так проще говорить что-то важное.
Чимин едва заметно хмыкает.
— Познакомил с ребятами. Ведь раньше моим другом можно было назвать только Намджуна, а сейчас я часть такой большой компании. А сколько раз ты меня спасал в периоды, когда всё валилось из рук, — Чон теперь, совершенно неожиданно для самого себя, смотрит прямиком на удивлённого Чимина. — Ведь серьёзно, Чимин, скверный характер? Что за фраза такая? Да ты не особо улыбчив, часто несговорчив, и, создавая вокруг себя эту табачную дымку, хочешь казаться отрешенным. Но я же вижу, какой ты.
Чонгук застывает вместе с точкой в конце последнего предложения. И понимает, что увлёкся. Возможно, и правда стоило ограничиться шуткой.
Чимин отвлекается от эскизов, забывает про сигарету — она брошено тлеет между указательным и средним пальцами, и незаметно для себя подаётся вперёд — по направлению к Чону.
— Ну и? Какой же я?
Лёгкие вырабатывают на полную. Гортензия к чему-то очень внимательно прислушивается.
А Чонгук готов зашить себе рот. Надо было молчать. Не будь этого вопроса, не было бы и напрасных попыток прямо сейчас подыскать в опустевшей голове слова — а что ответить? Зона беспрекословной откровенности здесь, к сожалению, заканчивается.
Чон глубоко вздыхает. Его лицо подсвечивается холодным светом монитора ноутбука. Но Чимину кажется, будто он видит оттенки розового на скулах Чона.
Чонгук ещё раз набирает в грудь побольше воздуха. Честное слово, так и задохнуться можно. И на выдохе произносит только:
— Такой… — так и не добавляя ничего.
«Неописуемый? Если хочешь. Невероятный. Такой, что тебя трудно подогнать под какое-то определение. Пускай ты хочешь казаться хуже, чем есть… Невыносимый порой, да. Но этот минус тоже из разряда плюсов. Такой красивый, в конце концов. И речь идёт не о внешности. Не только о ней».
Всё это выстраивается в ровные мысли в голове. Но, начни Чонгук говорить, сразу же образуется бесформенная масса обрывков и фраз. Чон знает, поэтому ограничивается только пространным «такой» и, будто в поисках поддержки, обращает взгляд к ноутбуку.
Зато Чимина, кажется, это всё забавляет. Уголки его губ приподнимаются в улыбке. Сигарета летит на дно чашки.
— Такой? Всё ещё очень непонятно, маленький.
— Боже, только не начинай, — стонет Чонгук, ощущая, как сладко ноет в груди от этого прозвища.
— Хорошо-хорошо, — внезапно уступает Чимин, приподняв руки в знак поражения, и выражение его лица не поддаётся объяснению.
Он уже готов вернуться к своей работе, когда Чонгук, хитро улыбнувшись, решает вдруг нанести ответный удар. Чон и правда нашёл в своём ноутбуке поддержку.
— Хён, а хочешь я покажу тебе, какой ты?
Внезапно.
Чимин застывает с карандашом в руках и снова поднимает на Чонгука вопросительный взгляд. Самое время для чувства подвоха.
— В смысле?
— В том самом. Я могу показать тебе наши сегодняшние фото.
Поджатые губы и забегавшие глаза явно намекают на то, что Чимин снова боится, снова пасует.
— Может быть, завтра. Или ещё когда?
Но на этот раз Чон не собирается поддаваться жалобно сведённым бровям.
— Тебе совсем не интересно?
— Интересно. Правда. Но мне сегодня хватило эмоций от фотосессии…
Но Чимин даже закончить не успевает, как Чонгук, отложив ноутбук подальше на тумбочку, вскакивает с места.
— Нет-нет-нет!
Осознавать что-то уже слишком поздно, на Чимина в буквальном смысле совершается покушение. Преступник вооружён широкой, очаровательной улыбкой и очень нежен. И его совсем не волнует то, что жертва, отчаянно сверкая глазами, забирается на кровать с ногами и зажимается в угол. Наивный. Чонгук обхватывает аккуратные щиколотки Чимина под непрестанное возмущение, стягивает его ближе к краю и сразу же захватывает в плен, сгребая в охапку.
Чимин немного задыхается, частично от увещеваний отпустить, частично от своих попыток вырваться. Чимин растрепан и возмущён до предела, потому что это уже какой-то акт насилия. Но только очень аккуратного.
А Чонгуку вообще всё ни по чем. Его руки сжимают всегда внезапно тонкую под мешковатостью домашней одежды талию. Сжимают основательно, но так, чтобы не оставить на коже следов. Лёгкие с готовностью наполняются запахом шалфея и табака. Но у Чонгука есть дело, гораздо более важное, чем наслаждение своим положением. Он вместе с Чимином пикирует на свою кровать, обхватывает его одной рукой за плечи, чтобы не было искушения вырваться.
— Советую не сопротивляться, — улыбаясь, угрожает Чон, на что Чимин недовольно пихает его в грудь плечом.
— Я сейчас полицию вызову и заявление на тебя напишу.
— Мне очень страшно, да, хëн.
— Ты вообще что творишь? — наконец интересуется Чимин, когда Чонгук ставит свой ноутбук на их тесно соединенные колени.
— Ну как что? Показываю тебе тебя. И буду рассказывать, чем можно любоваться.
— Что за бред, — продолжает сопротивляться Чимин.
Хотя путей к отступлению у него особых и нет — позади стена, под головой грудь Чонгука, который уверенно фиксирует Чимина за плечи. Да и сил после их небольшой потасовки тоже нет, растрепанность на пределе, причёска больше похожа на гнездо. Чимин даже раскраснелся от сопротивления. Поэтому Пак, бросив ещё один недовольный взгляд на довольного Чонгука, опускает голову на его грудь. Так ведь удобнее, чем держать голову навесу. Правда.
— Ладно, давай, показывай.
Если честно, если быть совсем откровенным, у Чимина есть возможность вырваться.
Нет желания.
Ближайшие полчаса Чон говорит, практически без умолку, акцентируя внимание своего слушателя на нужных аспектах фотографий. А их Чон, оказывается, сделал около сорока, поэтому материала для лекции было предостаточно. Чонгук говорит об удачно лёгших полосах света, о необходимом минимализме в кадре и точной подобранности деталей. Но по большей части, Чон, время от времени проводя пальцами по линиям своей модели на фото, говорит о том, как гармонично Чимин вписывается в кадр. И о том, что именно Чимин задаёт удачно лёгшие тени и придаёт всем деталям законченность.
Чимин слушает внимательно, ведь иначе это было бы неуважением по отношению к труду Чонгука. Слушает и первое время становится заложником нахмуренных бровей и прищурено-придирчивого взгляда. Чимин видит то же, что и каждый раз в зеркале — заросшую цветами душу, перепачканные мысли, которые марают внешний облик. Картина складывается стандартная и она не доставляет никакого удовольствия. Пак всё ещё не понимает, почему Чонгук, который, увы, знает всех его бесов в лицо, так рвался именно Чимина сделать своей моделью.
— Я ничего особенного не делал, — проговаривает в конце концов Чимин, вглядываясь в очередной свой крупный план. Боже, сколько их только было.
— Вот именно.
Чимину приходится взглянуть на Чонгука в поисках ответов на эту фразу. А Чонгуку приходится держать себя в руках, потому что в своих руках он всё ещё держит Чимина. Очень близко. План «прикрывать всё своей профессиональной деятельностью» работает безотказно.
— Ты ничего особенного не делал. Просто слушал меня, да и действовал самостоятельно удачно. Никаких вычурных поз и помпезности. На тебе была своеобразная классика — джинсы и футболка, чёрное и белое. И суть в том, насколько ты был прекрасен в этой простоте и ненадуманности.
— Не вяжутся со мной все эти слова, — с небольшой запинкой произносит Чимин, почему-то тихо, глядя на Чонгука снизу вверх.
— Вяжутся, — снова спорит Чон. — И с внешностью, и с тем, что внутри.
— На фото нутра не видно.
— Видно. Ты был робким и немного напуганным, не в своей тарелке. Кажется, будто это всё негативные эмоции, но именно они обнажают душу. А в ней мне всё нравится.
Чонгук прикусывает щёку изнутри. От звуков остаётся только шум вентилятора в ноутбуке, да глухая дробь сердца, которое ухает прямо в горле, щёки опаляются жаром.
Это снова было слишком. Очень на грани.
Время, да и, наверное, всё пространство вокруг застывает, загустевает. Сантиметры, а их между лицами Чимина и Чонгука чрезвычайно мало, будто наполняются небольшими электрическими разрядами. Возможно, на улице собирается гроза — проносится в голове Чона. Но за окнами раскидывалось только нежно-дымное голубое небо, уже предчувствующее нескорый закат. Так что гроза здесь совершенно не при чём.
Спустя долгие минуты Чимин облизывает губы и вдруг произносит.
— Позировать обнажённым я тебе пока не буду.
— Подожди… Что? — еле давит из себя Чонгук.
Обнажённым? Об этом же и речи не было. Хотя, если так подумать. Стоп, нет. Не надо думать об этом. Мысли определённо не хотели собираться во что-то цельное, но потом…
— А, — коротко роняет Чонгук, не сумев сдержать внезапной, немного нервной улыбки. — Ты про…
— Да, обнажённую душу. Но согласен, шутка глупая.
— Да, это было просто ужасно.
Но Чонгук смеётся и заражает смехом Чимина, который вновь расслаблено опускает голову на плечо Чона. Электрические разряды разлетаются по комнате и гаснут, будто их и не было.
***
— Я завтра встречаюсь с Джун-хёном в нашей лапшичной. Нужно показать фото. Хосок-хён тоже там будет. Ты не хочешь пойти со мной? Тихо звучит в комнате, объятой сном. Чонгук, уже забравшийся под плед, наблюдает за тем, как Чимин расстилает свою кровать и, устало потянувшись, тоже ныряет под одеяло. — Конечно. — Отлично, — улыбается Чон. — Спокойной ночи, хён. — Доброй ночи, маленький. — Хён! — Смирись, — Чимин переворачивается на бок, лицом к Чонгуку. — Мне нравится тебя так называть. «Мне тоже, хён. Мне тоже».***
Чимину как-то легко и свободно идти по залитой солнцем улице и ощущать застрявшие в прядях дуновения ветра, пока под боком с одной стороны шумит автомобильный поток, а с другой — на скейте катит Чонгук. Их рабочая среда закончилась очень быстро — утро прошло в уютной тишине, пары пролетели на удивление быстро, а с Чонгука, поджидающего своего хёна у главного входа академии, началась среда ленивая, улыбчивая и ожидаемо очень вкусная. Во всяком случае, посиделки с друзьями в небольшой, колоритной лапшичной всё это и подразумевали. Чимин решительно разгрузил день и отложил корпение над своим ханбоком ради этого. Завтра можно будет завалить себя удвоенной нагрузкой, возможно, пожалеть об этой ленивой среде, возможно, не спать всю ночь, но это завтра. А сегодня Чимин улыбается глазами, но возмущённо поджимает губы, наблюдая, как Чонгук петляет на скейтборде между встречающимися на пути столбами и прохожими, уезжает вперёд. На Чоне чёрная худи, надетая поверх водолазки, и широкие джинсы. Но потерять его в толпе практически невозможно — стоптанные, но всё ещё яркие синие конверсы служат двумя мелькающими сигнальными огоньками для выискивающего взгляда. Да и Чонгук периодически возвращается к Чимину и катит рядом, довольный из-за того, что можно продемонстрировать свои навыки. — Маленький, а на своих двоих не судьба? — интересуется наконец Пак. — Повыпендриваться можно и в скейтпарке. — Я провел несколько часов за партой, — дуется Чон, всё же подхватывая на руки Хару — им с Чимином приходится остановиться на светофоре. — Практически без движения. Не будь таким жестоким, дай мне скорость прочувствовать. — Боже, — Чимин закатывает глаза и тянет за запястье застопорившегося Чонгука. — Только далеко от меня не уезжай. И аккуратно. Хватит твоим коленям и одного шрама. Чонгук снова опускает скейт и смакует просьбу хёна. Ничего особенного, но она отдаёт таким уютом и сквозящей заботой, что Чон, медленно и несильно отталкиваясь одной ногой от тротуара, не может не улыбнуться. Чимин не может не заметить. — Ты сегодня какой-то улыбчивый. — Правда? — Да. — Ну так… День замечательный, дорога ровная, ты идёшь рядом. Почему бы не улыбнуться? Чонгук оглядывается через плечо на Чимина. Чонгук сам себе поражается, но почему-то подобные слова произносить всё проще и проще. Приятнее. Возможно, они относятся к той категории слов, которые лучше будет озвучить, чем нет. Особенно, когда Чимин выглядит после этих слов так ошарашенно и растерянно. Он, прищурившись, сканирует Чонгука взглядом. — Последнее условие обязательно? — Более чем. Оно самое главное. — Чон Чонгук, ты флиртуешь со мной? — Кто знает. Подмигнув хёну, Чон набирает скорость в два толчка, плавно объезжает мусорный бак, зазевавшегося школьника и снова возвращается к Чимину. И тот, кажется, вообще ни на секунду не отрывал от Чонгука оценивающего взгляда. В конце концов Пак заводит пряди чёлки назад, немного вздёргивает подбородок и возвращает себе лидерство парой слов. — Неплохо, маленький, неплохо. Чонгук недовольно поджимает губы. На самом деле не так уж и недовольно. Да, надо брать в расчёт то, что ему это безумно нравится. И просто уже даже нет сил и актёрского мастерства играть недовольство. «Боже мой, да называй меня так сколько-угодно. Можно почаще. Поздравляю, Чон Чонгук, ты чёртов фетишист. Кому рассказать, что я в таком большом восторге от этого прозвища, покрутят у виска. Даже Намджун-хён засмеёт». Так думает Чонгук, когда аккуратные пальцы Чимина крепко цепляют его за руку и тянут куда-то вправо. Приходится проигнорировать дрогнувшее сердце и увести скейт в нужную сторону. Чон вопросительно выгибает бровь. — Я же просил тебя быть аккуратнее, а ты в облаках витаешь. Там плитка неровно уложена, сейчас бы растянулся на дороге. — А... Точно. Чонгук оглядывается через плечо, будто не до конца верит Чимину, а потом возвращает взгляд на их сцепленные руки. Чимин почему-то не отпускает. Держит крепко, но аккуратно. Чон ощущает кожей прохладу серебра на пальцах — на указательном простое кольцо, подарок Тэхёна, с выгравированным изнутри годом рождения обоих. 1995. Чимин практически никогда не снимает это кольцо. На безымянном пальце — витая лоза с небольшими бутонами цветов, она занимает всю фалангу и выглядит насмешливо в отношении Чимина, но очень в его стиле. — Тебя ещё и за ручку вести надо? — интересуется Пак, проследив за взглядом Чонгука. — Ну, вообще, было бы неплохо. Вообще, если честно, это предел мечтаний. — Дурачок, — смеётся Чимин. Но эту маленькую прихоть Чонгука исполняет — оставшиеся до лапшичной метры ведёт его за руку и даже особо не обращает внимание на то, что в какой-то момент Чон подбивает скейт и дальше несёт его в руках. Если честно, лучащееся подавляемой улыбкой, довольное лицо Чонгука не может не трогать. Чимин ощущает это. И, пускай ощущение будто приглушено слоем гортензии, Чимин ему поддаётся.***
Намджун молчит. Долго-долго. Просто молча и вдумчиво листает фотографии на ноутбуке Чонгука, пока рядом остывает заказанная им порция риса с морепродуктами. Чонгук, уже давно привыкший к этому ритуалу оценивания, спокойно дожидается вердикта, поглощает свою лапшу и только время от времени поглядывает на хёна. Иногда по его лицу в такие моменты можно определить какие-то эмоции, но не сейчас. Сейчас Намджун только лишь — сосредоточен. Кто нетерпелив и немного взвинчен, так это Чимин. Он, сцепив руки в замок, вообще не отрывается от Джуна и тоже, кажется, ждёт итоговой оценки их с Чонгуком работы. — Ты-то чего так волнуешься? — вдоволь насмотревшись на прошитую нервом фигуру Чимина, не выдерживает Хосок. — Ну, я же тоже принимал в этом участие, — нехотя принимая факт своего волнения, роняет Пак спустя время. — Он переживает, что может подвести меня, — добавляет Чон более конкретную причину. — Глупости какие, — сразу же возражает Хосок, его возмущённый взгляд пригвождает Чимина к стулу. Сила поддержки Чон Хосока — это вам не шутки. Он всегда так — сразу же вспыхивает, если кто-то из их компании, по его мнению, недооценивает себя. — Все мы видели, как вы оба выложились на полную. — А я ему тоже это говорил, — с наигранно горестным видом подхватывает Чонгук, укоризненно тыча палочками в сторону Чимина. — Вдалбливал в голову вчера целый вечер. — Ага, вчера комплиментами завалил, сегодня флиртовал всю дорогу, — коварно улыбаясь, парирует Пак. — Чонгук что делал? — Намджун вдруг тоже присоединяется к ожившей беседе. — Серьёзно? — О, Намджун-хён, ты снова с нами. И это подрывается не Чон, а Чимин. Он практически искрится, словно закоротивший провод — зрелище крайне редкое, учитывая сдержанность Чимина в проявлении чувств, особенно на людях. — Что скажешь? Так уж и быть, Чонгук переключает своё внимание на Джуна — услышать вердикт ему тоже интересно. Но ведь и наблюдать за Чимином — тоже. Он сидит рядом, так, что без проблем выходит утонуть в аромате шалфея и подвергнуться воздействию блестящих тёмных глаз. И кажется, что это не солнечные лучи ложатся полосами на макушку Чимина, а тёмно-русые волосы источают свет. Но Намджун напротив тоже сулит что-то приятное. Он как-то довольно, удовлетворённо улыбается, захлопывая ноутбук, весь обклеенный стикерами. — Это определённо другой уровень, — подводит черту Джун. — Зайдёшь завтра ко мне после пар, обговорим рабочие моменты, но в целом это гораздо лучше того, что получалось у тебя раньше. Я же говорил, что ты не с того начал. Чонгук мягко улыбается и, уже скорее даже непроизвольно, метает взгляд на улыбку Чимина. — Да и с моделью ты не прогадал, — добавляет Намджун, переглянувшись с Хосоком. — Очень важно, чтобы фотограф и модель разговаривали на одном языке, понимали друг друга. Кажется, у вас с этим всё в порядке. — Кто бы сомневался, боже, — поддерживает Хосок, двигая к Чимину тарелку с лапшой. — Остынет. — С этим решили, — Джун лукаво поджимает губы и указывает палочками для еды на Чонгука. — Хочу теперь поподробнее услышать про то, как Чон флиртовал с тобой. — Давайте без этого, — молит Чонгук. Намджун пожимает плечами с видом «я знаю, что на самом деле тебе хочется рассказать об этом, но явно не при Чимине». И над столиком, находящимся в углу лапшичной, повисает уютная пелена разговоров. Тех самых, что похожи на небольшие океанские волны в тихий, солнечный день — не бередят душу, не вызывают тревоги. Воздух пах весенним солнцем, специями и овощами с кухни. Чонгук ловил целебное воздействие от этой атмосферы будто между строк их беседы, буквально ощущал её в те моменты, когда локоть Чимина касался его локтя. Хосок аккуратно и в высшей степени нежно поглаживал пальцы Намджуна и рассказывал одну историю из своей коллекции — о том, как его курс готовится к отчётному концерту. Чонгук слушал внимательно, но время от времени мысли в его голове становились громче слов Хосока. Мысли о том, что неплохо было бы также занять пальцы Чимина, сжимающие чашку зелёного чая. Совсем недавно Чонгук ведь сжимал пальцы Чимина в своих. И это не было похоже на катастрофу, планета не развалилась на части, льды не начали таять быстрее. А ещё Чимину, похоже нравится, когда Чон чуть более откровенен и раскован с ним, чем обычно, или произносит что-то из разряда флирта — глупого, но милого. Во всяком случае, кажется, он вовсе не против этого. Чонгук думает об этих волнительных, но приятных вещах, когда в груди что-то начинает работать с запинкой. Вверх по горлу поднимается нечто неприятное и крайне знакомое. И воздух, пахнущий солнцем, специями и шалфеем теперь кажется удушающим. Чон сжимает челюсть, застывает взглядом на полоске света, лежащей на столешнице, и с ужасом понимает — гардения совсем не вовремя снова даёт о себе знать.***
Чимин, даже если и безотчетно, но в полной мере разделяет с Чонгуком это состояние спокойствия и уюта. Особенно после того, как Намджун так лестно оценил их с Чоном совместную работу. Чимин рад тому, что не подвел Чонгука. Но ещё больше рад тому, что сам Чонгук наконец справился со своим заданием. Но спокойствие заканчивается, будто по его стеклянной поверхности расходятся мелкие трещины. — Так, как прошла вчерашняя выставка? — интересуется между делом Хосок и этим простым вопросом застаёт Чимина врасплох. — О, эм, хорошо. Было очень интересно. Да, Чонгук? Но Чонгук почему-то молчит. Чимин обращает на него взгляд с мольбой о помощи в их общей небольшой лжи. И замирает. Потому что с Чонгуком явно что-то не так — его щёки бледнеют буквально на глазах, взгляд, на дне которого прячется паника, стекленеет, а грудь вздымается часто и поверхностно. Чимину от чего-то становится очень тревожно. И в голову стучатся мысли, но им во входе отказано. Намджун тоже замечает переменившееся состояние Чона, с той только разницей, что он без труда определяет причину закоротивших лёгких. — Чонгук… И Чонгука его собственное имя заставляет прийти в себя, подскочить с места. — Я отойду. Только и произносит Чон, прежде чем направиться в сторону туалетов. Над столиком повисает напряжённая тишина, и каждый это напряжение чувствует по-своему. Чимин не может заставить себя отвести взгляд от места, где ещё минуту назад сидел Чонгук. — Я пойду за ним, — произносит Чимин, вставая; ножки стула неприятно скрипят по полу. Этот же звук повторяется снова с секундным отставанием. — Не стоит, — и это Намджун изо всех сил старается сохранить тайну болезни друга. — Лучше — я сам. Так нужно. Так просил Чонгук. Так хочет, наверное, каждый заболевший ханахаки. Джун не встречал больше заболевших, поэтому не знал наверняка. Не знал и о том, что стоит сейчас напротив одного такого, но был уверен в своих мыслях. Ханахаки — настолько большая редкость, что считается серьёзным, странным и жутким отклонением, чуть ли не проказой. Но Чимин смотрит уверенно, отрицательно качает головой и особо не дожидается разрешения или запрета. — Нет, Джун-хён, — звучит мягко, но твёрдо. — Ждите нас здесь. И Чимин срывается вслед за Чонгуком. — А что вообще здесь происходит? — удивлённо выдыхает Хосок. — Знать бы ещё.***
Чимину не хотелось бы выглядеть суетящимся или выпускать ситуацию из-под контроля, но лихорадочная скорость движений, с которой он устремился к нужной дверце туалета, говорила сама за себя. А нужную кабинку найти не составило большого труда — Чимин практически сразу услышал Чона, его затруднённое дыхание и хриплый кашель. — Чонгук. Открой, — в перерывах между ударами в дверь произносит Чимин, хмуря брови от ужасающе схожих симптомов. Звуки по тут сторону двери приглушаются, будто Чон настораживается. — Чонгук. Слышишь меня? — Да, хён. Слышу, — голос Чонгука звучит сдавленно, сипло, Чимину приходится приложить ухо к прохладной поверхности. — Иди к хёнам. Я в порядке. Скоро приду. — А мне кажется, что ты не в порядке. Открой эту чёртову дверь. Но Чонгук больше ничего не отвечает. Чимин слышит глухой звук, словно от падения, приглушённый кашель — и с сердцем происходит что-то невообразимое, оно тревожно кидается на рёбра, бьётся в сбитом ритме. Но затем раздаётся размеренное, шумное дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Чимин против воли нашёптывает про себя эту мантру, пока Чонгук по ту сторону старается изо всех сил дышать спокойно, ровно. Чимин утыкается лбом в дверь, вслушиваясь в дыхание, своё или чужое, уже не разобрать, и ждёт. Так проходит бесконечное количество минут — по факту, лишь пять, в кабинке устанавливается тишина и дверь открывается. Чимину приходится спешно отступить. — Хён, ты такой упрямый. Невозможно просто, — бормочет Чонгук, пытаясь отшутиться, шагая к раковинам. — Сказал же, всё нормально. Шум воды на время блокирует возможность разговоров, поэтому пока Чон склоняется над раковиной, споласкивая руки, умывая лицо, Чимин мониторит его внешний вид. Взмокшие у корней пряди, бледные губы и кожа, подрагивающие руки — ничто из этого не способствует успокоению. — Скажи что-нибудь, во что я мог бы поверить, — фыркает Чимин, срывая несколько бумажных полотенец. — Или не возмущайся, когда я отказываюсь принимать твою помощь, когда ты сам точно такой же. «Да, точно такой же», — думает Чон, выключая кран. И, стоит ему только выпрямиться, как Чимин, одной рукой придерживая Чона за затылок, другой — принимается промокать ему лицо. Аккуратно и бережно. — Хён, — начинает было Чонгук. — Ага, я знаю. «Ты сам». Побудь хорошим мальчиком, постой смирно. И скажи мне, что это было. Чонгук на секунду прикрывает глаза, стараясь угомонить всё ещё безумно колотящееся сердце, и позволяет Чимину поухаживать за собой. Чимин, оказывается, тоже в силах его успокоить. Мягкие поглаживания, прохладная ладонь на затылке, аромат шалфея так запросто возвращают сердцу нормальный ритм. — Возможно, съел что-то не то. Или у меня вдруг обнаружилась аллергия на что-то, — напропалую врёт Чон. — Но уже всё прошло. Чон не готов качественно врать прямо сейчас. Его приступы были достаточно редкими, и никогда гардения не заявляла о себе с таким напором. А Чимин тем временем прекращает движения. Чонгуку приходится открыть глаза, чтобы столкнуться с недоверчивым взглядом. Пак отбрасывает полотенце, приглаживает волосы Чона и заправляет передние пряди за уши. — Предположим, что сейчас я тебе поверил. Но не думай, что я не вернусь к этому разговору потом. Чонгук знает — Чимин попросту словами разбрасываться не будет, а потому сразу же начинает морально готовиться к разговору. Но радуется этой небольшой отсрочке, этой передышке. — Идём, — Пак тянет раскисшего Чонгука за рукав. — Хёны наверняка уже заждались. И переволновались. Это сразу бросалось в глаза, но Намджун сделал то, на что ни у Чимина, ни тем более у Чонгука не было сил — вернул атмосфере необходимое спокойствие, а разговорам — уют. За ними время пролетело незаметно — по улицам города разлилась приятная вечерняя полутьма. Намджун будто не хотел уходить и очень долго, вопрошающе смотрел на Чонгука. Но всё-таки вскоре они с Хосоком, распутывающим разделитель для наушников, скрылись за поворотом, а Чимин и Чонгук направились в противоположную сторону, к своему общежитию. Чон уныло тащил в руках скейт, иногда шаркал кедами по тротуарной плитке. Буря в груди улеглась, но его сильно беспокоило то, что в этот раз приступ случился мало того, что в людном месте, так ещё и при Чимине. Это словно оголило его тотальную уязвимость, обнажило слабость. Это заставляло стыдиться белоснежных цветов в лёгких, с которыми он, кажется, уже успел ужиться. Чонгук даже мог контролировать гардению, успокаивать своё сердце. Но, видимо, не в этот раз. Чон приходит в себя, когда что-то несильно врезается в его плечо. Что-то — плечо Чимина. Он, мягко улыбаясь, вопросительно смотрит на поникшего Чонгука. — Чонгук? И Чону почему-то кажется, что вот оно, настало время того самого разговора. Как-то очень быстро, без возможности на подготовку. — Я почувствовал сильное облегчение, когда Намджун тебя похвалил. Но он сказал, что нужно кое-что исправить. Чимин излюбленным жестом поправляет чёлку и забавляется растерянным выражением лица Чонгука. — Хочешь спросить, к чему я это? Если тебе нужно потренироваться в портретной съёмке, предлагаю свою кандидатуру. Я всё ещё считаю, что ты можешь найти модель получше. Но мне понравилось работать с тобой. Чонгук замечает, как Чимин прокручивает кольцо на пальце левой руки — что-то из разряда волнительного. Но улыбка явно намекает на то, что он больше предвкушает, чем волнуется. — Конечно, хён. Мне тоже понравилось работать с тобой. Чон перекладывает скейтборд из одной руки в другую, чтобы между ним и Чимином не было лишних предметов. Такой простой жест. Но Чонгуку он кажется очень важным и своевременным. — Честно скажу, я больше и не думал ни о каких кандидатурах. Я не хочу больше никого фотографировать. — Какая преданность, маленький. — Да ну хён! — тянет Чонгук, позволяя предательской улыбке лечь на губы. — Мне приятно, — добавляет Чимин, чем окончательно отправляет Чона в нокаут.***
Они вполне могли выбрать автобус, как средство передвижения, тем более — дорога до общежития была неблизкой. Но малиновый, почти догоревший закат отражался в десятках окон стремительных многоэтажек, поэтому свет проникал даже в глухие узкие улочки; зелёная дымка на деревьях превратилась в полноценные листья; автомобили шумели по-вечернему торопливо — многие возвращались с работы домой. Чимин и Чонгук по взаимному, молчаливому согласию решили возвращаться пешком. Через квартал в их руках материализуются шпажки токпокки, так что шагать по вечерней дороге становится ещё приятнее. Чимин периодически поглядывает на довольного Чонгука, уплетающего за обе щеки — он не кажется уже таким растерянным и оглушённым, каким был, когда они только вышли из лапшичной. — На токпокки аллергии нет? — хитро прищуривается Пак, вспоминая отговорку Чона. — Боже, нет. Я бы этого не выдержал, — смеётся Чонгук. — Ты мог бы прокормиться одним банановым молоком, не переживай. А Чонгук и не переживает. Если бы не гардения, этот день был бы идеальным от самого утра до позднего вечера. Такие же эмоции принесла и фотосессия с Чимином. Но вчера им тоже помешали цветы. Нет, совершенно точно — Чон никогда не захочет принять букет в качестве подарка, как и Чимин. Если Чонгук что-то и переживает сейчас, так только бесконечную нежность по отношению к человеку, идущему рядом. К его родинке у основания шеи, к плавному профилю, выделяющемуся одновременно и на фоне сумрака, и на фоне подсвеченных зданий; к его громкому смеху — раньше Чон никогда бы не подумал, что этот сдержанный Пак Чимин с факультета дизайна может так смеяться. Но их разговор как-то свёлся к школьным годам. И Чимин начал с рассказа о первой встрече с Тэхёном, а закончил легендой об их ссоре из-за пельменей. Поэтому не смеяться было невозможно. — Хён, пожалуйста, если купишь себе пельменей — скажи мне об этом, — Чонгук еле-еле проговаривает эти слова, слишком сильно мешает смех и слезящиеся глаза. — Я не хочу с тобой ссориться из-за мяса, завёрнутого в кусок теста. — Думаю, — серьёзно заявляет Чимин, — я теперь более лояльно отношусь к пельменям. На какое-то время между Чимином и Чонгуком повисает молчание. На западе догорает последняя алая полоса и краешек неба окрашивается фиолетом. Многоэтажки, торговые центры и другие результаты строительной деятельности человечества скрывали это, но Чонгук почему-то явственно представил эту картину. До общежития оставалось каких-то десять минут ходьбы, когда Пак, словно вдруг о чём-то вспомнив, спросил: — Значит, ты считаешь, что красота в простоте? Чонгук как раз искоса разглядывал острые тени, отбрасываемые ресницами на щеки Чимина, и концентрировался на моментах, когда его рука «случайно» касалась руки Чимина, поэтому вопрос застал его врасплох. Но Чон много размышлял над этим, поэтому готов был ответить сразу. Тем более, отвечая заинтересованному взгляду Чимина. — Не совсем. Точнее, не только в простоте. Красота в простоте, красота в сложности, красота в чётко организованной и стихийной расслоенности заката. — Расслоенности заката? — переспрашивает Чимин с усмешкой, но серьёзное лицо Чонгука убеждает. Чимин с готовностью принимает такую формулировку. — Или, скажем, в листочке, что застрял в твоих волосах, — продолжает Чон. — Что, правда застрял? Чонгук проводит рукой по прядям Чимина, а потом с довольной улыбкой демонстрирует пустую ладонь. — Нет, я пошутил. Но это тоже было бы красиво. Просто красоту нужно уметь увидеть, — Чонгук даже не замечает, что начинает идти практически вплотную к Чимину, притираясь плечом, теперь ощущение касаний не исчезает. — Иногда нужен кто-то, кто сможет её рассмотреть. В силу субъективности. — Интересно. Значит, красоте обязательно нужен зритель? Зато Чимин замечает то, что нужно. Ощущение касаний. И костяшки на руке Чонгука шершавые, но совсем немного, это даже приятно. — Не обязательно, — продолжает Чонгук. — Красота самодостаточна. Но если для неё находится любитель — думаю, это и есть идеальная комбинация. Чон замирает на выдохе, когда встречается со взглядом Чимина. Тёмным и тёплым, подсвеченным извне горящими вдоль дороги фонарями. Прекрасным. Но немного встревоженным. Чимин останавливается на углу их общежития — метры за разговором пролетели слишком стремительно. Чонгуку тоже приходится притормозить. — Чонгук? Ты ничего не хочешь мне сказать? Этот тихий, внезапно серьёзный вопрос звучит как гром, бьёт прицельно и, кажется, поднимает целый ворох лепестков гардении. «Да. Сейчас. Сделай это прямо сейчас. Расскажи о том, что ты чувствуешь на самом деле». То ли угрожают, то ли умоляют цветы в лёгких. Чонгук не знает, какова природа этой странной болезни, как она будет протекать дальше, есть ли вообще лекарство от разбитого сердца. Может быть, в один из дней он просто-напросто задохнётся? Как же глупо. Чон впивается пальцами в пыльную, шершавую поверхность скейта, делает вдох поглубже и выдыхает: — О чём ты? Чимин ещё несколько секунд держит Чонгука под прицелом взгляда, в абсолютном напряжении, а потом поджимает губы в улыбке. — Да так. Не обращай внимания. Направляясь в комнату за Чимином — след в след, Чонгук пытается избавиться от одной мысли. Почему эта улыбка Чимина показалась ему разочарованной.
