breathe in & breathe out.

      Душит. Неимоверно сильно. Режет горло и парализует тело.       Прошлой ночью в клубе Чонгук выпил не так много для того, чтобы ранним утром он практически разваливался на части. Причина в другом. Чонгук её ощущает каждым миллиметром тела. Она сонно дышит перегаром в затылок Чонгуку, её руки укрывают голые плечи Чона. Сердце этой причины гулко и неровно отбивает такт прямо под ухом Чонгука.       Чимин во сне крепко прижимает к себе Чонгука. Чон не сопротивляется. Слишком слаб для этого. Даже больше. Чон бессильно наслаждается этой близостью. Игнорирует все те мысли, что вчера разом замолкли и забились в углы. Даже не показывались. А сейчас вернулись уверенные в своей правоте.       «Он был пьян. Пьян. Пьян».       И только это послужило причиной тому, что требующие пьяных поцелуев губы Чимина целовали в итоге Чонгука, который оказался закономерной мишенью.       «Дурак, дурак, дурак» — словно на сломанной, разбитой пластинке крутится в голове, пока Чон пытается впитать последние крупицы момента.       За пределами их комнаты общежития торжествует раннее утро. Свежо и пахнет бледно-голубым небом. Ещё не время для его яркости. Сквозь окна просачиваются зеленоватые лучи восхода, подсвеченные листвой каштана.       Действительно свежо. Но Чонгуку в тесной близости с Чимином, на его кровати, которая слишком узка для двоих человек, душно. Чон упрямо прожигает взглядом очерченные ключицы Чимина, едва выступающие больные рёбра, шею с лиловыми отметинами. Чон насчитывает три ярких и ещё два еле заметных. Его работа. Не мастерски, но красиво. Красивее лиловых лепестков гортензии.       На Чонгуке таких отметин ещё больше. Но не больше, чем лепестков гардении в его собственных лёгких.       Пальцы Чона тихо касаются груди Чимина. Самыми кончиками. Совсем невесомо. И это как осадок ночных голодных касаний, их нежно-жалкое подобие. Пак только вздыхает чуть глубже, немного высвобождает Чона из своей хватки. Но не просыпается. И это хорошо. Если бы Чимин открыл глаза и увидел Чонгука, пригвожденного к своему телу, Чона действительно пришлось бы хоронить прямо под простынями.       Угол падения лучей меняется. Меняется их оттенок. Это, и только это напоминает Чонгуку о том, что время безостановочно движется вперёд. Секунды пальцами не удержать. Чонгук за это время пальцами только ещё раз сосчитывает рёбра Чимина, вслушивается в его тихие, без хрипов, вдохи-выдохи, с придирчивостью мазохиста прокручивает в голове на своей сломанной пластинке каждую секунду прошедшей ночи. От клуба до кровати. Банальный до слез сюжет. С той только разницей, что Чимин для Чонгука не случайная пьяная связь на одну ночь.       Чонгук аккуратно разрывает замок чиминовых рук, расплетает ноги и тихо встаёт с кровати. Она радушно молчит. Ни скрипа, ни шороха. Чимин во сне встречает неожиданное одиночество недовольным хриплым стоном и обхватывает одинокими руками скомканное одеяло, словно им пытаясь восполнить недостаток человеческого тепла. — Не просыпайся, — просит Чонгук.       Быстро натягивает первые попавшиеся джинсы, прячет плечи под клетчатую ткань рубашки и, крадучись, как вор, сбегает из общежития.

***

      Беспощадное дневное солнце настырно светит прямо в глаза, будит, заставляет сесть на кровати и только затем — проснуться.       Босые ступни Чимина касаются холодного, укрытого сквозняком из открытой форточки пола и посылают не самый приятный импульс в мозг — открывай глаза. Подумав, Пак подчиняется. Открывает сначала один глаз, на пробу, затем второй и практически сразу ощущает все последствия виски и коньяка. Голова трещит и кажется набитой ватой, её тянет обратно, к нагретой квадратом солнца подушке. Но терпимо, всё могло быть гораздо хуже.       Сухой язык никак не помогает сухим, потрескавшимся губам, поэтому спустя несколько минут философских размышлений на тему — не пить больше никогда, Чимин поднимается со своего места. Его аккуратно и мягко тянет немного в сторону. Всё-таки ещё немного пьяный. Но это ни капли не мешает добраться до небольшого холодильника, а там, внутри — живительная влага, нектар богов, эликсир жизни. Попросту говоря — холодная, покрытая конденсатом бутылка минеральной воды. Чимин прикладывается губами к горлышку и делает с десяток больших жадных глотков. Пузырьки обжигают гортань и ощущается, что вот оно — счастье.       Даже дышится после такого легче, глубже, Чимин вдыхает полной грудью сквозной воздух и просыпается окончательно. А, когда отправляет бутылку на тумбочку Чонгука, чтобы дотянуться до счастья было проще, понимает — Чон Чонгука в комнате нет. — Странно.       Чимин, нахмурив брови, замечает наконец валяющиеся на полу футболки — свою и Чонгука, чёрные брюки, кроссовки прямиком на середине комнаты; цепляется взглядом за джинсы на своих бёдрах. Чимин сравнивает свою кровать, скрытую под лютым беспорядком простыней и одеяла, и нетронутую — Чонгука.       Чимин останавливается перед зеркалом и замирает всей сущностью, будто промерзая до костей. Всё потому, что его отражение такое растрёпанное, такое хмельное — беспорядок в волосах, мутный блеск в глазах, бледность на щеках. Его отражение такое, чёрт возьми, Чимин сразу же пускает это слово в свой разум, зацелованное.       Чимин проводит пьяно подрагивающими пальцами по искусанным, измятым губам, по россыпи лиловых пятен на шее и ключицах и прикладывает руку к груди, где пляшет ошалевшее сердце. Уж оно помнило всё с самого пробуждения, а вот Чимин только сейчас вспомнил кадры прошедшей ночи, мигающий красным и оранжевым «Гонконг» и губы Чонгука на своей коже.       И грудь одномоментно словно простреливает навылет.

***

      Чимин не мог не почувствовать — между ним и Чонгуком в последнее время что-то поменялось; возросла концентрация чего-то, чему Пак попросту не мог подобрать названия. То ли дело было в Чоне, то ли в нём самом, то ли в тех электрических разрядах, что витали между их лицами время от времени. Чимин чувствовал всё возрастающую растерянность. И дальше — больше. С того самого дня, когда Чонгуку стало плохо в лапшичной, Пак не мог отделаться от ощущения недовольства, неправильности. Просто поселилась в голове такая предательская и настырная, словно зубная боль, мысль и выкинуть её не получалось. Зато получилось задвинуть подальше — предстоящим отдыхом, разговорами с Чонгуком, песнями Эйбела на фоне и тщательными сборами перед клубной ночью.       Затем в этом деле помог алкогольный коктейль у барной стойки в компании Хосока, Тэхёна и Чонвона, который раскошелился на три коктейля за счёт заведения. И бросал сальные взгляды на бёдра Чимина. Пак видел этот прицел и не мог сказать, что ему были приятны эти взгляды. Но он твёрдо решил повеселиться этой ночью.       Однако спрятать, не значит — уничтожить.       Поначалу всё было лучше некуда. Чимина грел виски с колой, что патокой растекался внутри, кажется, топя собой все цветы гортензии; грел отменный плей-лист Юнги — его песни нельзя было отнести к типичным клубным, они не били по барабанным перепонкам, но подчиняли тело и кровь глубокому ритму. Чимин танцевал под красным светом, обхватывая руками талию Тэхёна в том, самом томном и чувственном смысле, на который вообще способны два лучших друга под градусом. Чимин улыбался их диджею. И — странное дело, но делал это без отягощения своей безответностью.       Но больше всего Чимина грело его место на диванчике, рядом с Чонгуком. Удивительно заманчиво переливалась лоснящаяся ткань его брюк, поблёскивали простые гвоздики в ушах и покачивались витые пряди. Чимин без зазрения совести поддавался этой заманчивости и тратился своим вниманием на соседа. — Знаешь, — криком шептал Чимин прямо на ухо Чонгуку, — я видел у выставочного центра новые афиши. На следующей неделе там будет проходить выставка работ молодых фотографов. Думаю, тебе будет интересно. Не хочешь сходить вместе?       Чимину доставило удовольствие то, с какой готовностью Чонгук закивал на это предложение головой. То, как заинтересованно Чонгук смотрел на него.       Чимин танцевал с Чонгуком под частые песни Эйбела, почему-то ограничивая себя в прикосновениях, хотя до этого вдоволь испробовал на прочность бёдра Чона. Руки только с ювелирностью очерчивали контуры танцующего совсем рядом.       Но беда пришла, откуда не ждали, в лице бармена, про которого Чимин уже успел позабыть. Его внезапное приглашение на танец смешалось в мозгу с внезапной хмельной волной, подтолкнувшей к согласию, которое подчинялось правилу этой ночи — повеселиться, отпустить себя и не думать ни о чём. Глубоко за рёбрами, под ворохом лепестков гортензии пульсировало — это не то, не тот человек, не тот танец. Однако, это не помешало Чимину отправиться вслед за Чонвоном и вскоре ощутить его руки на своей талии.       И, соглашаясь, Чимин выхватил из всей общности две частности — недовольный взгляд Чонгука. И его полное бездействие.       Возможно, это, а, возможно, и что-то другое подтолкнуло Чимина перевести простой танец в плоскость поцелуев из разряда — пьяно, горячо и нацелено на одного конкретного зрителя. Чимин не понимал своих действий, просто — делал. Позволял себя целовать, подставлял открытые участки кожи под поцелуи, но сам не целовал. Увиливал, уводил губы в сторону каждый раз, когда чувствовал опасность. В какой-то из моментов Чимин потерял Чонгука, сидевшего на втором этаже, из виду, а нашёл взглядом уже на танцполе, совсем рядом, пытающегося отбиться от назойливых рук незнакомца.       «Трус!» — почему-то вспыхивает в голове Чимина вместе с возмущением, пока чужие губы на шее ощущаются теперь так обжигающе, словно это раскалённый уголь.       Неприятно, неправильно.       Чимин взорвался ровно в ту секунду, когда цепким взглядом выхватил непозволительное — губы незнакомого парня на несогласно покрасневших щеках Чонгука. Никогда ещё так сильно не возмущалась гортензия в груди, никогда ещё так упрямо не царапала рёбра, подгоняя Чимина оттолкнуть одного ненужного человека и пройтись кулаком по скуле другого.       Никогда эти ревнивые цветы не успокаивались так резво, как в тот момент, когда губы Чонгука в ответном жесте потянулись к его губам, когда Чонгук оплетал руками его шею, когда Чонгук прижимался телом к его телу.       Оказывается, это всё, что было необходимо Чимину от этой ночи. Или не только от этой ночи.       Наверное, поэтому каждое слово, каждое действие отложилось в памяти кристально чистым воспоминанием.       Чимин уводил Чонгука из осточертевшего клуба, не разрывая сцепленных рук. Чимин и Чонгук расселись по разным сторонам заднего сиденья такси во избежание любого импульса, сосредоточенно смотрели каждый в своё окно, на проплывающий ночной город. Но они всё также продолжали цепляться мизинцами.       Чимин начал стягивать с Чонгука футболку ещё на подходе к двери их комнаты, а закончил снимать свои кроссовки у самой кровати.       Чимин прекрасно помнил ошалело-счастливые, неверящие глаза Чонгука, когда тот падал спиной на простыни и тянул Чимина за собой. Чимин помнил свои руки, уже тянувшиеся к широкому поясу брюк Чонгука. Руку Чона, лёгшую на его губы, и самого Чонгука приложившегося губами к тыльной стороне своей ладони. Получился такой щемящий поцелуй без прямого контакта. Он как-то особенно врезался в память. — Прости, я не хочу делать это с тобой под градусом.       И Чимин почему-то соглашался с этими словами, с этим карим, блестящим взглядом. Чимин сгребал в объятия разомлевшего Чонгука, смыкал руки на его лопатках, по-дурацки сплетал ноги, путаясь в ткани чёрных брюк, и прижимал его к своей груди, практически сразу проваливаясь в пьяный сон без сновидений.

***

      А теперь Чонгука нет рядом. И именно это — самое неправильное из того, что произошло за последние двадцать четыре часа.       Чимин, всё так же стоя перед зеркалом, сжимает и разжимает правую ладонь, потому что чувствует ещё фантомную боль от своего удара. В груди шелестит беспокойство. И только. — Куда ты, чёрт возьми, подевался? — рявкает Пак, злясь в основном на себя, и отыскивает свой телефон на полу, прямиком под футболкой.       От стопроцентного заряда осталось лишь несчастных два процента, но и их хватает для того, чтобы определить — телефон Чонгука не с ним, а здесь же, в комнате. Он отзывчиво оживает рингтоном, лёжа на ковре. Отлично, теперь нет ни Чонгука рядом, ни связи с ним.       Чимин только лишь мажет взглядом по закономерным и пропитанным волнением сообщениям от Намджуна и Хосока «Куда вы с Чонгуком пропали?», «Заставляете нас волноваться!», так же встревоженным сообщениям от Юнги «Эй, вы так быстро ушли. Я могу решить, что вам не понравился мой трек-лист. В любом случае, напиши». Пак задерживает взгляд чуть подольше на сообщении от Тэхёна «Расскажешь потом, с каким вкусом бальзам для губ у Чонгука».       И, чёрт, этот отвратительный подмигивающий смайлик.       Но на этом мониторинг социальных сетей заканчивается. На него попросту больше нет времени.       Чимин быстро накидывает вчерашнюю футболку, пальцами приглаживает торчащие в разные стороны волосы и изо всех сил старается преодолеть приступ подкатившей к горлу тошноты. Организм активно протестует против таких резвых передвижений в пространстве, но Чонгука необходимо найти. И, желательно, как можно скорее, пока он не успел придумать себе лишнего, додумать что-то неправильно или принять какое бы то ни было решение в одиночку. Нужно поговорить.

***

      Чимин натыкается на Чонгука. Практически буквально. Чуть не влетает в его сгорбленную спину и не спотыкается об скейт.       Прямо на выходе из общежития.       Да. Бежать пришлось недалеко, только лишь преодолеть пару лестничных пролетов и хмельную тяжесть тела. — Чонгук, ты… — Чимин набирает в грудь побольше воздуха, но так и не заканчивает свою фразу.       И непонятно, что Пак вообще хотел сделать — обозвать Чона последними словами или выразить своё облегчение. И понять уже не удастся.       Чонгук сидит на своём скейте перед входом в общежитие, вытянув вперёд ноги, покачиваясь из стороны в сторону. И на звук оглушительно хлопнувшей входной двери Чон не мог не повернуться. Не мог не знать, что это Чимин. Не мог не надеяться.       Именно взгляд цвета свежих каштанов остановил поток всех слов, которые могли бы сорваться с губ Чимина. — Я хотел драматично сбежать, — начинает вдруг Чонгук. — Но не смог. Не захотел, вообще-то. — И хорошо, — тут же отзывается Чимин, приподняв уголки губ в улыбке. — Сила моей злости была бы прямо пропорциональна времени, на протяжении которого я бы тебя искал.       Пак огибает несостоявшегося беглеца, садится на невысокий бордюр и тоже вытягивает ноги. Его светлые джинсы уже не выглядят так представительно, мятые, кое-где грязные, дыра на правом колене шире разошлась по краям. Но удивительнее было бы, если она выдержала натиск этой ночи. Грудь опаляется вновь накатившими воспоминаниями.       Чимин переводит взгляд на Чонгука. Тоже немного помятый, какой-то уставший, волосы убраны в высокий хвостик. И тоже зацелованный донельзя — губы покусаны, шея украшена лиловыми отметинами. Нельзя не сказать, что это ему идёт гораздо больше, чем грустный, задумчивый взгляд. — Что ты так смотришь? — прерывает молчание Чонгук, перехватывая взгляд Чимина на себе. — Оцениваю проделанную работу, — лукаво щурится Чимин, подпирая подбородок рукой и делая взгляд на Чонгуке ещё более акцентированным. — Дурак, — хмыкает Чон и протягивает хёну бумажный стаканчик несладкого кофе. — Он немного остыл. — Ничего, — заверяет Пак, принимая кофе, касаясь пальцами дрогнувших пальцев Чонгука и не спеша прерывать прикосновение. — Спасибо.       И Чимин действительно благодарно ощущает горечь любимого напитка на губах. Это, наверное, единственное, что сейчас готов принять в себя его организм.       Чонгук делает передышку в пару чиминовых глотков, подбирает к себе колени и утыкается в них подбородком. Но не успевает ничего сказать, Чимин оказывается проворнее. — И всё-таки. Удивительно, что ты не сбежал в очередной раз.       Чонгук так и застывает с приоткрытым ртом. Фраза Чимина, пущенная поверх бумажного стаканчика, звучит мягко. Но звучит как укор? — В каком смысле? — В том самом, — весомо поясняет Чимин, коротко смеётся с растерянности в карих глазах Чона. — В том самом смысле, что это твоя стратегия. Ты либо поразительно смел, либо чертовски труслив. — А ты чертовски глуп и слеп одновременно, — парирует Чонгук немного обиженно.       В его руках не пойми откуда материализуется упаковка какого-то напитка — жёлто-белые цвета, полосатая трубочка. Чимин готов рассмеяться. Потому что это, чёрт возьми, Чон Чонгук, и он на следующий после клуба день поглощает банановое молоко.       А то, что Пак Чимина только что назвали глупцом и слепцом одновременно… Что ж, Чимин вполне готов принять этот факт. — Я знаю. И я такой же трус.       К ступенькам подкрадывается молчание. Как очередная передышка для того, чтобы задуматься — а что сказать дальше. Кофейный осадок на дне продолжает остывать, каштан, постукивающий листьями в окна их комнаты, продолжает шуметь. — Ну что, будем разговаривать? — тихо, чтобы не делать резких переходов от тишины к разговору, произносит Чимин. — Будем, — кивает Чон.       И всё же между согласием Чонгука и последующим вопросом проходит долгих пять минут. — Например, вчера. Почему ты не остановил меня, когда к нам подошёл этот… Чонвон? — А я имел на это право? — чуть громче положенного спрашивает Чонгук, ощущая, как, нет, не гортензия — сердце начинает испуганно шелестеть.       Но вид Чимина так и кричит о том, что, да, ты имел на это полное право. — Хотя бы потому, что он тебе не понравился. Хотя бы попробовал. — А если бы ты меня послал? — не сдаётся Чон, цепляется за свой страх. — Ведь правда, Чимин, ты ни разу не дал понять, что я могу хотя бы попробовать побороться за твои чувства. Ни вчера, ни до этого.       Или это страх из последних сил цепляется за Чонгука. Чимину поддаётся и этот страх, Чимин снова не соглашается. — А может быть, ты был так же сильно зациклен на своей безответности, как и я на своей?       Настойчивое дневное солнце по-весеннему прохладно греет затылок Чимина, носок его наспех зашнурованного кроссовка неуклонно склоняется к носкам кед Чонгука, тёплые пальцы выводят бесконечности на остывшем стаканчике.       Чимин знает, Чонгук смотрит на него теми же блестящими, как свежие каштаны, глазами. Теми же, что и всегда. И, кажется, практически не дышит. — Я не хотел с ним танцевать и тем более, чтобы он зажимал меня у стены, — вдруг задумчиво произносит Пак. — Тогда почему? — Я думал, мне хотелось целовать кого-то. А мне хотелось целовать тебя. Поэтому, — Чимину хочется перевести взгляд с носков их обуви на волосы Чонгука, которые спереди пока коротки для того, чтобы быть убранными в хвост, а потому волнами спадают на лицо; на тусклое серебро в пробитой брови; на шрамик на щеке. Чимин себе не отказывает. — То, что было после, мне… понравилось гораздо больше. Понравилось даже то, что ты остановил меня в итоге.       Чонгук молчит. Гардения в груди тоже. Будто её и нет и не было никогда. — И… мы вчера с Тэхёном танцевали. А потом он умотал к диджейскому пульту Юнги. Такой счастливый. Я это к тому, что, кажется, вчера впервые искренне порадовался за них. И мне это тоже понравилось.       Чон решается спросить. — А как же гортензия?       Чимин пожимает плечами так, будто лепестки и кровь его никогда не интересовали и не причиняли боли. Будто Чимин никогда не задыхался до разноцветных искр перед глазами и никогда не вжимался спиной в стену для того, чтобы окончательно не потерять связь с реальностью. От этого всего остаётся только Чон Чонгук. И это он на самом деле всегда оставался последним связующим звеном с миром. — Гортензия? Не знаю. Она молчит со вчерашнего вечера.       Чонгук тоже задумчиво молчит, наблюдает, как Чимин прислушивается внимательно к своему дыханию и к своим ощущениям. Они до покалывания на кончиках пальцев непривычные. — Раз уж ты откровенен со мной, я тоже скажу… Скажу, что мне нравится в тебе, — Чонгук мажет тёплым, взволнованным взглядом по лицу Чимина, — абсолютно всё. Каждый минус, каждый плюс и каждая данность. Мне нравится, как ты зажимаешь булавки или иголки губами, когда выстраиваешь силуэты на манекене; нравится, как ты сдвигаешь брови, когда читаешь; нравится, когда ты показываешь чувства. Мне нравится родинка на твоей шее. Нравится держать тебя за руку. Мне нравится, когда ты называешь меня «маленьким».       Чимин сам не замечает, как задерживает дыхание и весь обращается в слух. — И как давно? — С прошлого лета. Я только подал документы в академию, занятия ещё не начались. Ты наверняка даже не помнишь меня в тот день. Я пришёл к Намджуну, помогал навести порядок в его подсобке. А потом решил осмотреть территорию академии и общежития. И увидел тебя и Тэхёна. Тебя из разряда — в домашней олимпийке, спортивных штанах и только что вытащили из кровати. Тэхён держал в руках чемоданы, а ты… Мне показалось, ты готов был расплакаться. — Это был день, когда Тэхён переезжал к Юнги, — вспоминает Чимин. — Не суть. Суть в том, что ты стал причиной моих бессонных ночей. А потом Намджун, добрая душа, поспособствовал тому, что меня подселили к тебе. Собственно, всё, что тебе нужно знать — за всё время я не усомнился в своих чувствах и не отступил от них. Пак Чимин, ты нравишься мне невероятно сильно.       Чонгук абсолютно серьёзен, но уголки губ поддёрнуты улыбкой, лёгкой, как весенний ветер. Чонгук смотрит на Чимина, не отрываясь. И, может быть ему только кажется это, но Чон видит, как по щекам Чимина разливается едва заметный румянец. — Вряд ли я сейчас смогу ответить тебе чем-то… Чем-то таким же основательным. — Я не требую. Я могу подождать. — Пока могу сказать одно, — улыбается Чимин. — Мне хочется видеть тебя рядом на утро после того, как ты целовал меня большую часть ночи. — Ты тоже целовал меня, не забывай.       Довести Чимина до смущения. Чонгук никогда бы не подумал, что способен на это.       Но вот они сидят у ступеней их общежития, касаясь друг друга носками обуви, зацелованные, немного растерянные. Чимину не верится, что у любви есть ответность, Чонгуку тоже. Но в груди что-то начинает работать иначе. — И что нам теперь делать? — спустя время спрашивает Чимин. — Пробовать?       А это уже половина дела.       Шумит только каштан у окна их комнаты.