Радость

      Люмин знала, что Кэйа не испытывал радости. Как и каждый в Тейвате.       Но из раза в раз обманывалась, глядя на его дерзкую ухмылку, напоминающую ей улыбку. Она таяла в его льдистых глазах, забывая, что все это въевшаяся капитану под корку маска, от которой ему уже не суждено избавится. Ведь без этой маски Кэйа уже не будет Кэйей.       Она знала, что он любит ее, но любит, скорее, больше не из радостного чувства, а из той привязанности, что образовалась в их отношениях после длительного путешествия, после того, как он закрыл ее, остолбеневшую на пару секунд, от удара Вестника Бездны, получив серьезную рану, или после того, как она перевязывала сочащуюся кровью плоть, пока он отшучивался насчет того, что наконец отдохнет в гробу без Джинн, вечных отчетов и Дилюка, а затем сокрушался, что все же не пропустил стаканчик «Полуденной смерти» перед уходом из Монштадта.       Со временем Люмин пришла к выводу, что Кэйа пьет тоже не из-за того, что это доставляет ему удовольствие. Он просто не мог его испытывать. Она понимала, что капитан пытается выглушить в себе зияющую дыру страха и одиночества, сидя один на один с бутылкой алкоголя.       «Одинок? Я? Зато никто не жужжит над ухом», — однажды сказал ей капитан. Люмин задумалась: тихо и устало — а как бы ответила она? Путешественницу окружало множество людей: друзья, знакомые и, конечно же, Паймон, как же без лучшего в мире компаньона… даже брат, хоть и был далеко, но все же близко к сердцу Люмин. Все время она с нежностью хранила воспоминания об Итэре, однако, не могла сокрыть того факта, что он оставил ее один на один с этим неполноценным миром.       Ведь в Тейвате никто не испытывал радости, не улыбался искренне и не получал удовольствия от своих занятий. Все они ощущали лишь горькое удовлетворение потребностей. Впрочем, до Люмин доходили слухи, что некоторые молодые ученые из Сумеру «баловались» препаратами, содержащими то ли дофамин, то ли серотонин — это было не так уж и важно — главное, что их организм должен был получать эти гормоны извне и не мог синтезировать их сам. Как говорил Альбедо, родится счастливым в нынешние времена считалось патологией.       Однако, думала ли путешественница о том, что станет похожа на жителей Тейвата? Что радость от ее сердца будет откалываться, словно скорлупа от яйца? Да, определенно. День за днем Люмин выполняла однообразные поручения, повторяющиеся уже в сотый раз. Хоть за них и полагалась награда, ей это осточертело настолько, что губы все реже поднимались в улыбке. Люмин не могла этого остановить и, даже наоборот, ей захотелось еще больше разбить себя, чтобы избавиться от подобных ночных терзаний.       Люмин пришла к выводу, что была совершенно одна. Она не могла поделится этим наблюдением с Паймон, услышав в ответ обиженное бурчание, потому что та осталась сладко посапывать в обители Шелкового павильона, да и путешественница подумала, что не станет загружать милого друга терзаниями своей одинокой в этой темноте души.       Тихой летней ночью Люмин сидела на кровати в маленьком номере гостиницы, где пауки плели свою паутину в углах под потолком даже ночью. Монштадтский ветер колыхал занавески. Она подтянула колени к груди и устремила взгляд на большой лунный диск, поднявшийся над городом. Где-то в далеке был слышен шум мельницы, а у таверны — голос Чарльза, который пытался выпроводить пьяного в стельку Нимрода. До рассвета было еще далеко, облака мерно плыли по темному небу.       Человек, с которым в эту ночь она делила и комнату, и кровать, и тишину, медленно повернулся к ней лицом, блуждая льдистыми, словно утренний иней, глазами по ее одинокому, у спинки кровати, силуэту, словно не понимая проснулся он или это остатки наваждения. Он положил на ее колено руку: мозолистую, с ощутимыми шрамами, но теплую-теплую до беспамятства, такую, что все тело Люмин содрогнулось от озноба, охватившего ее.       Она бы выбрала растворится от этого прикосновения, чтобы больше не обманывать себя в его лживой полуулыбке, не жить среди угрюмых людей и не искать брата, который запутался в себе и своей вере… который и видеть, кроме своей мести, ничего не желает.       Она бы выбрала все это, если бы не прижималась носом к плечу капитана, если бы на ней не сомкнулись в крепком хвате его руки. Она бы выбрала все это, однако позволит себе обмануться еще раз, точно в последний, оставляя на уголке его сомкнутого рта невесомое прикосновение губ.        Ранним утром следующего дня Люмин вновь уверит себя, что счастлива, пока может собирать информацию о брате и быть полезной горожанам, чтобы вечером вновь лишиться сна. Ранним утром она подойдет к Гильдии искателей приключений и продолжит свое путешествие.