Нехорошая квартира

Леша родился в достаточно религиозной и консервативной семье. Веровать в божье чудо с тремя монетами в кармане — это долг каждой ячейки провинциального общества. Родители постулаты смертных грехов нарушают с завидной регулярностью и укора совести не ощущают: матом ругаются грязным, рукоприкладствуют и слюни завистливые глотают при виде новенькой соседской машины. Отец пьянствует и после работы редко появляется трезвым на пороге квартиры; мать украдкой читает сообщения от воздыхателей в телефонной книжке. Перечисленное не мешает им мнить себя людьми благодетельными и правильными, да только лживы их гнилые слова о любви к всемилостивому богу. Леша тоже раньше верил — теперь нет. Будучи глуповатым ребенком с наивным взглядом на уклад мирской, надеялся на появление светлой звездочки в небе под названием чудо. Ночами не спал и слезами горькими упивался, искренне выпрашивая жизнь в счастливое русло направить. Вырос. Ожесточился. Он помнит многое. Родители после вечерних разборок до ссадин кровавых следующим утром молятся в тени красного уголка и клонят мрачные головы к половицам. Синхронно шепчут в полголоса робкие просьбы ниспослать блажи кусочек и простить согрешения нечистые. Приказывают повторять. Маленький Алешенька послушно опускается рядом и жмет ладони в жесте просящем. Глаза закрывает и едва заметно переминает губами: показывает обманчиво, как дань благодарную господню воздает; удобным старается показаться и хорошим, лишь бы по макушке потрепали ласково, лишь бы полюбили и назвали словом добрым. Он был жалким. Вспоминать мерзко, как ради одобрения родительского унижался и ползал, колени в кровь взбивая. Терпел, зубы до скрежета стискивая, и надеялся свет яркий увидеть за старания собственные. Пытался лучшим стать, но не получилось. Разочаровался. Устал. Леша ненавидел воскресенья. Вместо утренних мультиков по первому каналу отправлялся на службу в городской храм — это испытание более нервозное для ребяческих нервов. Страх наводит и тоску. Толпа стариков петляет к воротам резным под аккомпанемент трезвонящих колоколов на вершине кремниевой башни. Воронье, кричащее в небо лазурное, вздымается и хлопочет угольными крыльями над прикрытыми платками головами. Спрятаться хочется. Леша пальцами цепляет края пуховика и дрожью холодной покоренный прижимается к маминому боку. Внутри дома святого жутко: тусклое пламя тающих восковых свечей лики древние искажает и отбрасывает тени кривые на позолоченный алтарь; пространство полупрозрачной вуалью ладана душного стягивается и дышать становится сложнее; кадило цепное возле лица проскальзывает и гремит, смуту стихшую оглушая; хор голосов нежных, скрытых возвышающимся над потолком иконостасом. Голосами тягучими, словно мед цветочный, благодать долготерпеливому господню и архангелам возносят. Умоленные и хвалебные песни. Аллилуйя паточная, священников темные рясы, скользящие по полу тихо, и аромат разливающегося в потиры глубокие кагора. Терпкое, разбавленное вино в прикуску с твердью просфоры. Слово упоенное даришь и клянешься быть овцой верной. Пальцы тело перекрещивают. Поклон. Холодные губы касаются промасленной рамы деревянного киота, и чувствуется, как слюни чужие смешиваются во рту с собственными. Мерзко. Горло душит освещенная серебряным крестом вода. Голову поднимаешь — тридцать три пары глаз взирают сверху и грозят проткнуть мечами сердце. Хватает паники чувство щемящее. Мысли темные. Страх липкий. Бежать хочется. Слезы по щекам стекают. Безысходность и истинная покорность в страданиях. Нельзя. Ничего нельзя. Запрещают. Леша помнит, как потерял сознание на причащении. Дело было перед первым сентября — школьники из семей набожных благословение и напутствие перед новым учебным годом просили. Очередь вечной казалась и долгой. Навалился на стоящего ребенка спереди. Крики визгливые по бокам слышит — раздирают уши и голову изнутри. Пол мозаичный затылок целует. Кровь густая растекается между расщелин. Пачкает крестообразную вставку камней мраморных. Вдох сквозь силу. Пальцы невидимые туго сжимают глотку и дышать не дают. Больно. Конечности дрожью сводит. Течет изо рта пенистая слюна. Тело обмякает. Усталость. Шумит в ушах неприятно. Спать хочется. Ангел крылатый с фрески тяжелым взглядом одаривает и сжимает меж пальцев острог жезла золотого. Выжигает белоснежным нимбом глаза. Гонит прочь. Гонит вон. Гонит навсегда. Тень разодранная проскальзывает сквозь огниво холодящее. Шепчет слова добрые — подбадривающие и хорошие. Одаривает касанием жарким плечи и вылизывает сердце ноющее изнутри. Любит искренне и по-настоящему. Говорит ласковое: «защищу. Не бойся. Спи». Пепел серебряный перед взглядом завивается, и Леша проваливается в сон с невидимым отпечатком губ теплых на лбу. Проснулся на кушетке приемного отделения от запаха нашатыря возле носа. Медицинские сестры с улыбками добрыми кольнули болезненно иголкой в вену и подсоединили с пузырем физраствора. Кап. Кап. Кап. Легче стало. Мать молчала. Вернулись на маршрутке переполненной домой. Ударили и назвали выродком. Сказали, что Леша опозорил честь семейную, и соседи кости мыть будут до скончания времен. Самочувствием не поинтересовались — было плевать. Лишь бы не узнал никто, лишь бы сплетен грязных вокруг фамилии не ходило, лишь бы языки болтливые ссохлись, проклятиями заросли сорочьи клювы. Леша отправился в угол, а на следующий день красовался на школьной линейке с синяками на лице и носом подбитым. Девятый год обучения начался нехорошо. Сказал классной руководительнице, что с лестницы свалился и ударился больно. Не поверила, но лезть в чужое дело не стала — неприлично и не хочется. Одноклассники раскраску боевую не оценили и попросили навыки уличные продемонстрировать после уроков. Пошвыряли во дворе портфельчик, поддернули карманы и отправили домой. Родители общаться перестали и игнорировали намеренно — показывали, какого это виноватым в собственном несчастье быть. Плевать. Леше стало плевать. Плевать на все. Семечко злое посеялось, и проросток молодой корешки внутрь души пустил. Быстро вырос и скрепился с землей, чехликами острыми в аорту внедряясь. Голос — хриплый и теплый — пеленой туманной внутри головы сохранился. Ночью сказки рассказывал успокаивающие о жизни хорошей и кажущейся неправильной — вольной и свободной. Леша соблазну сладкому поддался. Перестал хорошим притворяться и скинул с плеч давящее бремя послушания, откинул в сторону смирение стадное и покорность цепную. Меняться стал на глазах: повзрослел и познал мир со стороны неприглядных красок. Учебу забросил и с пьедестала отличника свалился на скромные скамейки двоечников. Времени стал больше проводить наедине с собственными мыслями и плеером музыкальным. Школьный психолог назвал изменения резкие вхождением в запоздалый пубертатный период. Эндогенные гормоны пошаливать стали и заставили мальчика смирного превратится в тень мрачную. Бабки подъездные обозвали одержимым духами злыми и бесами. Пусть так будет. Леше плевать. Леше стало похуй. Родители сердились и боролись. Делали многое, но отступили. Поняли бессмысленность поступков и пустили ребенка собственного на самотек. Стерпелись и привыкли. Позволили жить в соседней комнате и иногда клевали по голове — сын единственный все-таки, пусть и хуевый донельзя. Леша с равнодушием полным принимал внутрь слова сказанные и поступки, лишь бы отстали и оставили в одиночестве желаемом. Он целиком и полностью разочаровался в мире и ощутил, как стало легче дышать. Поломал руками линзы розовых очков и выточенные перспективы на дальнейшее счастье. Стих и обернулся мясным мешком костей, бесталанным статистом на фоне разворачивающегося спектакля. Похуй. Совершенно похуй. Существовать оказалось интереснее, чем жить. Город злой проглотил и выплюнул пустышку наружу. Леша во многом разочарование нашел. Надеется на милость небесную — наивно глупо и смешно. Вчерашний школьник с сердцем раскрытым — добрым и чистым — превратился в озлобленного студента политехнического училища. Безнадежного и уставшего. А потом появился он. Мальчик из шкафа. Тот день Леша отпечатал в памяти надолго. Пораньше вернулся с работы довольный, а главное трезвый отец. Принес подаренную в честь юбилея заводского предприятия кружку и пакет ореховых батончиков. Семейный ужин перед пузатым телевизором выдался спокойным и домашним, как в счастливых голливудских фильмах. Выпили горячего чая с конфетами и досмотрели музыкальную передачу на первом канале. Начался эфир ночных новостей, и они дружно решили, что наступило время ложиться спать. Пожелали друг другу хороших снов и разбрелись по комнатам. Леша устроился поудобнее на кровати и накрылся пуховым одеялом. Разбитый экран купленного с рук смартфона рябит неприятным мерцанием. Открытая вкладка мобильного браузера грузит долго. Он свернул раскрывшийся в последние секунды сайт вконтакте и выругался под нос. Сообщества с картиночками прикольными перед сном проверить хотел, да видимо не получится. Личные сообщения не ждет — это дело гиблое и бесполезное. Он включил несколько будильников к утренней паре по механике и поставил телефон на обшарпанный проводок зарядки. Подушку толстую поправил аккуратно и уложился на бочок, утопая в сладком зевке. Желудок проурчал благодарно за плотный ужин. Настенные часики тикали тревожно, приближая стрелочки к отметки двенадцати часов. Мысли вялыми стали, неподъемными и скучными. Провалился в сон. Проснулся посреди ночи от кошмарного видения: осень промозглая приснилась и еловые ветви на сером асфальте, процессия малолюдная, выступающая вдоль узких проспектов, и бутоны алых гвоздик. Показалось, что умер. Пот ледяной тело обжег, и страх конечности сковал. Леша зажал ладонь между третьей и шестой реберной костью. Вслушался внимательно — сердце бьется, а значит живой. Успокоился немного. Приложил голову к подушке и заметил нечто странное. Комната показалась не такой, какой была прежде. Небо за оконным стеклом стемнело, затягиваясь дымными облаками, и погрузило помещение в сумеречный мрак. Нечто зловещее ощущалось в воздухе — неуловимое, но очевидное. Ветер сквозь замочную скважину подул. Повалил на линолеум хлипкие иконы из пластиковых кусочков и отбросил прочь. Скребется громко деревянная доска внутри шкафа. Дверца раскрылась под отзвук ржавых петель, и потекла с полок кофейная гуща. Расползлась липкой лужицей по полу и покрылась молочной испариной. Стало теплее. Леша испуганный вжался в изголовье кровати и ноги дрожащие обнял. Уткнулся губами покусанными в колени и взгляда отвести не мог. Обезумел, грань между реальностью и сном потеряв. Тень затаившаяся сгустилась, воронкой скручиваясь возле тумбочки, и забурлила словно. Поползла к кровати и спряталась под старыми перекладинами. Отбросила длинные черные ленты на противоположную сторону стены и разрослась, становясь шире и выше. Нависла сверху и линии, напоминающие руки, протянула вперед. Зашептала патокой хриплой в самые уши: — Не бойся. Голос знакомый. Туман угольный выцветает неспешно и клубится, переходя сквозь череду знакомых образов. Приобретает более приземленные черты: скелет черный мышцами обрастает и покрывается кожей бледной, рассеянной незаметными веснушками, кроет тело человеческое за футболкой просторной и брюками черных оттенков, волосы пепельные взъерошиваются, прядями непослушными выбиваясь из короткой прически. Бывшая тень склоняется ближе и рассмотреть лицо в полных подробностях дает: брови лохматые и нос крупный, с ноздрями широкими, губы пухлые с выбеленной линией шрама на верхушке и продолговатый подбородок. Внешность простецкая, грубоватая даже. Непримечательная. Ровесник по возрасту, а может и младше. Он улыбается и хлопает глазами щенячьими. Внутри них — чистый лед байкальского озера. — Кто ты? — Твой друг. Меня Вовой зовут, а тебя как? — Леша. — Хорошее имя. Так и познакомились. Кусок людской материи по имени Вова еще долго болтал длинным языком. Расспрашивал о разной ерунде земной и обхаживал в несколько кругов комнату. Подошел к трельяжу и постучал по поверхности мутного зеркала ровно три раза. Прислушался и залился смехом бездушным, слыша по ту сторону отзвук глуховатый. Он на корточки присел и с интересом искренним стал разглядывать разбросанные по полу пластиковые иконки. Молебен святой прочитал на обратной сторонке и усмехнулся, откидывая картинку красочную прочь. Леша лишь наблюдал. Слов не находилось — пустота в голове и мгла. Настенные часы с изображением котят отбили пять часов утра, и из-под заваленного горизонта стало вылезать тягучее солнце. Вова встрепенулся и баловаться с плюшевыми игрушками перестал. Поднялся неохотно на ноги и, взяв медвежонка с оторванной лапкой, подошел к постели ближе. — Морду милую конфискую. Не против? Пойду я, Леша. Устал. Ты только без меня особо не скучай. Вернусь завтра. Обещаю. Хорошо поговорили. Душевно так. Ты приятным парнем оказался, и я в тебе не прогадал. Ладно, пойду. Пока-пока. Улыбнулся ласково и прощально помахал ладонью. Вскинул голову к золотистым лучам, заливающихся через оконное стекло. Глаза голубые закрыл и без лишнего звука растворился в воздухе мерцающей тенью. Растекся черным пятном по ламинату и нырнул в пустоту деревянного шкафа. Ветер подул и дверцу хлипкую прикрыл. Изнутри послышался щелчок металлической задвижки. Вова действительно вернулся. И в другие ночи тоже. Леше тогда казалось, что он окончательно сошел с ума и утоп в болоте мрачных фантазий. Страх, душу разъедающий, затянул пеленой непроглядной голову и не давал думать ясно, логично. Надпочечный адреналин заполнил сосуды, выталкивая гнилостную кровь прочь из сердца. Происходящее напоминало мультик картонный — сюрреалистичное месиво из вещей, которых быть на самом деле не должно. Фальшь. Бред. Иллюзия. Предсмертная галлюцинация при передозировке таблеток от мигрени. Формулировок и метафор неисчисляемое множество, но сводятся они к одному — это не может происходить на самом деле. Отрицание, как первая стадия неизбежного принятия. Гнев за собственное безумие — вторая. Третья и четвертая ступень перескочили лихо: торг самим с собой и погружение в депрессивные недра. Все пройдено давно. Наступило смирение. Только вопрос один мучал долго. — Ты шизофрения? — Нет. — Ты сонный паралич? — Нет. Сейчас все это кажется смешным. — Демон? — Возможно, но ты запомни, что ничего не имеет значения, солнце. Я твой друг хороший, а, может быть, даже и лучший. Давай скрепим дружбу нашу объятьями, а? Вова тогда в улыбке доброй растянулся и попытался забраться на кровать. Приступ тактильности нежной поймал и ладони широкие вперед протянул. Обхватить захотел, да только оттолкнули грубо. Губы пухлые обидчиво поджал и, вздохнув во всю грудь, уселся на пол возле спинки кровати. Медведя плюшевого шлепнул по уху и пробубнил сквозь зубы сцепленные тихое: — Тебе бы пора начать веровать в бога, Леша. — Почему? — Он тебя ненавидит, а я вот люблю. — Его не существует. Вова в усмешке кривой рот исказил и назад обернулся. — Но я же существую. Так и появился в жизни Леши загадочный мальчик из шкафа. Он все еще пиздец как сильно пугает. Прямо как сейчас. Стоит над постелью и моргает голубыми глазами молча. Сгущаются ночные краски за спиной и комнату погружают в непроглядную темень. Он руками упирается в мягкую перину матраса и продавливает слегка, вызывая жалостливый писк заржавелых пружин. Голову склоняет задумчиво и щурится, улыбаясь заразительно. Воспоминания отпускают. Леша возвращается в настоящее и поднимает уголок губ. Страх непонятной породы тело отпускает и возвращает тяжелое дыхание в норму. Пальцами касается до застежки цепи серебряной. Возится недолго. Шипит под нос. Скидывает крест святой в смятые простыни и оглаживает ладонью бордовый отпечаток. Жжется, да еще как сильно. — Привет. Не заметил сразу. — Я тебя испугал? — Нет. — А крестился зачем? — Детские привычки. Леша спокоен. Бояться нечего. Это всего лишь Вова. Мальчик из шкафа с пеплом на волосах и медовым голосом. Давно знакомый и хороший друг.