Пламя и кости

      

Я видел, как ты проводишь ночь, и это...

Кошмар.

До рассвета.

Жизнь в ночном кошмаре.

Твоя душа унесётся вместе с нами,

Когда ты умрёшь

Powerwolf — Living on a Nightmare

              Пожар в Доме приюта и милости Санквэрра грянул в серый час, когда город ещё окутывали летние сумерки. Никто не мог потом объяснить, как тот начался. Здание вспыхнуло в несколько секунд, не оставив никому из находившихся внутри надежды найти выход.        Пламя было необычным. Оно не жгло загон для скота с кричащими внутри животными, не опаляло жаром выбежавших на улицу жителей соседних домов, но сжирало каждый сантиметр Дома, пульсируя, словно живое. Оно то разгоралось ярче, то притухало, вторя биению сердца своего хозяина. Это было пламя гнева и ненависти, яркое, сжигающее дотла и виновных, и тех, кому не повезло оказаться рядом в этот страшный рассвет. Наконец, спустя столько лет, оно вырвалось наружу, и остановить его не было суждено никому.        Перекрытия второго этажа не выдержали и обвалились. Осколки окон, выбитых в первые секунды, содрогнулись и посыпались на мощёную улицу. Изнутри вырывались крики горящих заживо людей, прижатых к полу раскалёнными балками, умирающих в колдовском пожаре, не щадившим никого. Вытягивая руки со скрюченными пальцами, вся в огне, с безумными глазами, из догорающих досок, бывших когда-то входной дверью, на улицу вывалилась девушка и принялась кататься по земле, пытаясь сбить с себя пламя. Но огонь продолжал пожирать её, сжигая кожу, обугливая ту до черноты, а она кричала, кричала от боли, истошно и дико, продолжая протягивать руки к толпе, в ужасе отпрянувшей от умирающей.       Дети плакали и прятались в материнских подолах, мужчины уводили семьи подальше от бушующего пламени, кто-то тащил воду, что не могла потушить и часть этой бури, сжиравшей всё живое, что находила.        Ксанрес стоял на коленях посреди того, что недавно являлось кабинетом. Ещё вчера комната была чистой, с витражами и резными панелями на стенах, от которых сейчас остались одни догорающие щепки. В глазах, сейчас казавшихся живой алой кровью, не отражалось ни единой эмоции, а в голове не было ни одной мысли или чувства. Лишь первородный гнев.        Пламя взвилось столбами вверх, выбив крышу и с жадностью поедая остатки дерева, грозясь вскоре начать сжирать и камень. Колдовская сила, столь мощная в неполные шестнадцать, неконтролируемая, расползалась шрамами по рукам, по лицу, по всему телу, оставляя росчерки на смуглой коже. Она уничтожала и оставленные когда-то железом и огнём метки, стирая прошлое с тела Ксанреса, как сам он сейчас стирал прошлое из своей жизни: бешено, яростно и без следов. Огонь гудел и бушевал вокруг, но не трогал того, кто призвал его, наслаждаясь деревом стен, убранством и плотью и костями тех, кто ещё недавно мирно дышал и видел сны.        Если бы Ксанрес мог, он так же сжёг дотла не только ставленника Совета, к которому пришёл в этот предрассветный час, но и всех церковников, все храмы, что нашёл бы в Монкбеке и далеко за его пределами — там, где располагались Адвэрпен и Совет Храмов. Проклятая опухоль, что, помимо веры, приносила разврат и боль в жизни тех, кто столкнулся с ней.        Ксанрес закричал и зажмурил глаза, но даже так он видел перед собой бушующее пламя. Но теперь оно сворачивалось, становилось плотнее, приобретало очертания фигур, стоявших друг за другом. Вряд ли бы комната могла вместить почти сотню человек, но теперь то были духи, а не люди. Духи тех, кого без разбора пожрал его гнев: Эллиса, Тересия, Тилл, Вальт, слуги и помощники, двое учителей, что всегда были в Доме...       Ксанрес медленно трезвел, понимая, что натворил, и это осознание заполняло всё его существо. Оно заставляло кричать всё громче и стискивать кулаки, пока ещё не замечать расцветших на коже шрамов и смотреть перед собой сквозь пелену бессильных яростных слёз. Он убил их. Убил всех, кто был ему дорог и не заслуживал смерти. Их вины не было в том, что произошло с ними. Они все прошли через это и все каждый день помнили, что случается, когда слуга Совета или же его гости были не в духе.       Ксанрес почувствовал, как тело его слабеет, и упал на чудом уцелевший вокруг него одного пол, потеряв сознание от истощения и того, что он натворил.       

***

       Ксанрес лежал на кровати в Гильдии Охотников и бессильно смотрел в потолок, а по полу медленно крался свет солнца, всё ярче освещая комнату. Голова раскалывалась, старые шрамы по всему телу отдавали болезненным жаром, а он всё вспоминал то, что произошло больше десяти лет назад.       Он вспоминал тех, кто сгорел заживо в пожаре, вызванном его гневом и ненавистью. Это была только его ошибка и его вина, его боль, которую он нёс в сердце и помнил о ней каждый день. Он не надеялся искупить вину за свершённое молитвами или чудом. Но верил, что, когда дело будет закрыто, за ним отправится хотя бы часть той боли и вины, что была слишком тяжела для одного человека.       Понимая, что не выдержит и минуты в постели, Ксанрес потёр слезящиеся глаза и встал. Одеваясь почти вслепую, по памяти, он хотел скорее сбежать из комнаты на улицу, на воздух, что мог бы изгнать эти картины из его головы.        На первом этаже было тихо. Охотники спали прямо на лавках, под столами, на испачканных вином и соусом шкурах, что стащили на пол. Никого из них не разбудил солнечный свет и шум проснувшегося Адвэрпена, напоминавшего, что жизнь ещё есть и она продолжается, кипит и плещется где-то за окнами и дверью, украшенной гербом гильдии.        В столь ранний час не спала только Ровелла. Рыжая ведьма полировала меч на заднем дворе, расположившись на скамье в тени старого вяза. Она напевала что-то себе под нос, время от времени отпивая из большой кружки, от который поднимался и тут же уходил пар, унесённый ветерком, непривычно тихим и лёгким для этой бесовской тайвэ.        — Ксанрес! Не ожидала увидеть тебя столь рано. — Она сделала глоток и протянула ему кружку. — Хмельник, и я добавила туда немного яблок. Хочешь?        Ксанрес хлебнул горячего напитка, чувствуя, как головная боль и жжение шрамов начинает отступать. На языке остался отчётливый привкус полыни и чего-то ещё, сладкого как мёд и свежего как горный воздух. Ровелла всегда делала лучшие зелья, но никогда не говорила, что в них, храня свои секреты.        — Ты бы знал, что вчера творилось! Фельгман чуть не разложил Даллена на столе, за что тут же получил в морду. И теперь ещё неделю будет ходить с фиолетовой рожей. Подумать только — Даллена! — она не смогла сдержать смеха, вспоминая ночную картину. — Это как надо было напиться, чтобы перепутать его с девкой!        — И ты не проявишь к нему милости? Он наверняка хлебнул твоего пойла.        — Да пусть его собаки дерут! Переводить ещё на таких травы... Но да, с таким лицом он теперь правда сможет только коз любить. Я бы посмотрела на это зрелище! — она снова расхохоталась.        Ксанрес усмехнулся, представляя живописную картину: Фельгман — высокий крепкий парень, с густой светлой бородой, — пытающийся поймать упорно сопротивляющуюся козу. — Уверен, наши советники проводят так каждый праздник и могут поделиться опытом, — хмыкнул он. Ночной кошмар и дрожь, что тот принёс, постепенно отступали.        — Я и не сомневаюсь! Один раз из-за этих медлительных баранов, которых они зовут писарями, мне пришлось там задержаться до ночи. И лучше бы они заплатили только деньгами, а не сценами, которые я вынуждена была наблюдать. Советник Бральтбурга — сколько ему, под сотню? — пылко целующий свиную голову... Уфф, мерзость.        — Жалкий мусор. И им мы служим...        — Мы работаем на себя, дорогой мой. А они хотя бы платят монетами, а не обещаниями, и не сжигают нас на кострах. Ну, по крайней мере не всех... Ровелла придирчиво осмотрела лезвие на свет и, довольная, отложила его, доставая из голенища высокого шнурованного сапога один из кинжалов. — Представляю рожи остальных, когда они проснутся! Вчера всё же была знатная попойка: даже Энвирес напилась! А ведь она за все три месяца здесь не выпила ни капли. Даже жаль будет, когда она отдаст концы. Милая девочка.        — Ты настолько в неё не веришь?       Ровелла усмехнулась и подняла изящную рыжую бровь.        — А ты будто веришь! Я знаю Охотников, Ксанрес, и она не одна из нас. Девчонка сбежала в тринадцать из дома, чтобы не выходить за местного остолопа, а потом якшалась с какой-то мелкой шайкой. Она никого не убила — только не своими руками. Такие у нас долго не живут. Если она протянет хоть полгода, я лично ей похлопаю. Из-за этих некромантов в Охотники теперь берут кого попало... К концу этого года из новичков не останется и половины, я уверена.        Ксанрес нахмурился и провёл по особенно саднящему шраму на лице. Несмотря на зелье, влитое в хмельник, боль ещё скулила дворовым псом.        — Думаешь, некроманты?        — Конечно. Подумай сам, кто ещё? Дела всё чаще идут на север, в их чащи и болота. Да и всех неугодных Птолиарху мы прикончили ещё год назад. Твой контракт в провинции Спрингерма был одним из последних.        Охотница допила отвар, отставила кружку на скамью и вновь принялась за клинок.       — Они что-то готовят, и уже давно. Об этом говорят в городах, но пока шёпотом, хотя я бы на их месте орала во всё горло: если некромантам что-то нужно, они всегда это получают. Вспомни хотя бы Сотфорд и Вельг семь лет назад: «и упокоённые восстали, и заслонилось Золотое Солнце солнцем мёртвых, и двинулись они на город...» — и всё в этом духе.        — Не думал, что ты читала эту муть! Я не прочёл и страницы.        — Служба обязывает! — парировала Ровелла и снова улыбнулась. — Тем более, на мой взгляд, Оксрот из Гаггора пишет весьма неплохо. Хоть что-то достойное в этой приморской помойке сыскалось.        Ксанрес перевёл взгляд на северо-восток, озарённый сейчас солнцем. Куда-то туда, в глухи северные леса и болота, далеко за Эмер и Вельг, ему предстояло отправиться совсем скоро. И возможность бездействовать дальше стремительно таяла, ускользала, как туман.        Простившись с Ровеллой и пожелав ей не упиться до смерти до его возвращения, Ксанрес отправился собирать седельные сумки и седлать Ориона, чтобы хоть до полудня выехать во Флехвинг. Планы искать что-то дальше в архивах он отмёл после первого проведённого там дня.       

***

       Когда Охотник вошёл в здание, в нём всё ещё царила сонная тишина, которую в обычный день в Гильдии было не найти в самом укромном углу. С кухни, что находилась в правом крыле, тянуло ароматом трав, специй и только разгоревшихся дров. Тяжёлые столы в главном зале были перевёрнуты или лежали на боку, везде стояли пустые или почти пустые бутылки, бокалы, кружки, чашки и даже глубокие миски — всё из чего можно было выпивать во славу праздника. Ксанрес подозревал, что, продрав глаза, Охотники начнут пьянствовать вновь.       Проходя между столов, он заметил нескольких соратников, спавших прямо на дощатом полу и на удачу ткнул одного из них носком сапога. Тот только нахмурился, перевернулся на другой бок и вновь протяжно захрапел. «Вот тебе и прославленная гильдия!» — усмехнулся Ксанрес про себя.        Добравшись, наконец, до небольшого склада, служившего общей оружейной, Охотник с облегчением вздохнул: ни одного тела в беспамятстве здесь не обнаружилось. Однако нельзя было исключать, что на конюшне встретится кто-нибудь, спящий в стогу сена. «Или прямо в кучи конского дерьма», — хмыкнул он, вспомнив, что творилось в гильдейском здании вчера. Собирая сумки — пропуск в города, подписанный главой Совета, самые простые травы и снадобья, что всегда были здесь в запасе, — он мельком отметил, что даже жалеет о пропущенном веселье. Ксанрес не стремился к шумным компаниям, но в хорошем настроении с удовольствием выпивал с Гильдией, слушал истории и делился своими, коих за пять лет скопилось немало.        Проведи он эту ночь с Ровеллой, возможно, тоже жалел куда меньше, но ведьминское пойло выбило его из колеи ещё до полуночи. О прошлом Ксанрес вспоминать ненавидел, а увидеть его так подробно и вновь пережить то утро вообще стало пыткой. И только ему казалось, что голова забита контрактами и места прошлому там не осталось, случалось что-то подобное. Или ему напоминали о деле, которым слуга Совета ненавязчиво помахивал весь давний разговор, после которого Ксанреса и подписал соглашение о найме в гильдию Охотников.        Разумеется, дело было лишь бумажками, однако не согласись он тогда — на него бы натравили кого-то из Охотников Ксанрес убедился, что скрыться от исполнителя контракта почти невозможно, да и в те годы он не обладал ни навыками, ни связями, чтобы провернуть такое. Впрочем, и смысла в этом он не видел: уж лучше работа, пусть и на Совет, чем болтаться на виселице или сгореть на костре. И раз ему предложили такую возможность, а не отволокли на казнь сразу же, её стоило принять. Это Ксанрес и сделал после недолгого разговора — к некоторому удивлению посыльного, что не рассчитывал на быстрое соглашение еретика, спалившего целый Дом Милости.       Откуда Совет узнал о нём? Как нашёл его после стольких лет скитаний по всему королевству? Зачем, в конце концов, он понадобился им? Ответ Ксанрес знал лишь на последний вопрос — тот ему любезно предоставили в день найма. Прознавший о его силах Совет пораскинул мозгами и решил, что такую силу проще назвать священной и приспособить под свои нужды, чем вздёрнуть её хозяина на виселице или встретиться с ним как с врагом. Ксанрес находил такой подход к делу весьма здравым.       Закончив с сумками, он с удовольствием вышел на улицу и вдохнул колючий утренний воздух, прорезанный золотыми лучами солнца, столь приятный и свежий после душных комнат. Территория Гильдии была одной из самых больших в городе и занимала даже часть земли за стеной. Охотники имели личную кухню, флигель прислуги и место для тренировок, а также собственную конюшню — и всё это содержалось королевской властью, не скупившейся на лучшее для своих сторожевых псов. На столах всегда имелись свежие продукты и хорошие вина, комнаты были обставлены сдержанно, но не бедно, а за породистыми конями следили лучшие конюхи. И даже сейчас, несмотря на ранний час, они уже сновали туда-сюда со скребками, вёдрами с водой и мешками овса.        Низко кланяясь Ксанресу, едва завидев его, парни тут же возвращались к работе. В отличие от конюхов королевского двора, которые начинали работать лишь после окрика, гильдейские всё выполняли раньше срока и в лучшем виде. Было ли тому причиной высокое жалованье, всегда платившееся в срок, или же нравы Охотников, никто точно не знал. Но за всё время существования гильдии ни один из работников не был выставлен вон или отхожен плетьми за лень.        Лошади встретили Ксанреса добродушным ржанием. В конюшне пахло сеном, мокрым деревом и той же свежестью, что пронизывала весь мир этим утром. Породистые скакуны нетерпеливо переминались с ноги на ногу, ожидая, пока настанет их очередь утреннего объезда: помимо заботы о лошадях, в особенности конюхов входил и этот ритуал.        Ганверский мерин Ровеллы — высокий, с блестящей шерстью — потянулся к Ксанресу, выпрашивая лакомство. Охотник потрепал его по гнедой шее, провёл по гриве и направился дальше. Красавец Орион, завидев хозяина, радостно заржал, мотая головой. Выведя коня из стойла, Ксанрес с удовольствием отметил ухоженный вид гривы и хвоста, спускавшегося до самых бабок. Вороная шерсть лоснилась, новые подковы ловили отблески утреннего солнца, освещавшего конюшню. «И впрямь не зря их здесь держат». Сделав знак одному из них, чтобы седлали Ориона, Ксанрес вышел из конюшни и откинулся на деревянную стену, прикрыв глаза. Тяжёлый плащ приятно грел в это морозное утро, седельные сумки лежали рядом, а сам он пребывал в весьма благодушном настроении, что почти стёрло из памяти ночной кошмар. Впереди ждала долгая дорога, но погода ему благоволила, и Ксанрес отправлялся во Флехвинг с предвкушением лёгкого и даже приятного пути.