Глава VI. Память прошлого
13 июня 2022 г., 20:39
Тьма — это день,
Бог — это серая тень.
Я рождён их словам подчиниться
Мой путь — упасть и молиться
Powerwolf — Lupus Dei
— Мамочка, а куда мы идём? — Я уже трижды говорила! Мы идём в очень важн... кх-кхха… Жуткий кашель сжал горло женщины, заставляя её согнуться и не давая сказать ни слова. Когда приступ прошёл, она сделала крошечный глоток из почти пустой склянки и только тогда смогла выпрямиться. — Мы идём в важное место. И ты должен будешь вести себя прилично. — Мы идём в храм? Как на праздник? Но сегодня нет праздника! Мальчишка, которого женщина вела за руку, подпрыгивал на ходу и всю дорогу не закрывал рот, заваливая её вопросами. Мать в ответ приказывала ему замолчать, дёргая за руку, или же не отвечала ничего, но поток слов сына это не останавливало. — Санрес, помолчи! — она пропустила первую букву его имени, чтобы вновь не зайтись в жутком кашле. — Хватит уже! Нет, мы идём не в храм! Мальчик притих и взглянул на неё снизу вверх. Насупившись, он вырвал ладонь из руки матери и весь оставшийся путь плёлся чуть позади, то и дело угрюмо поглядывая на её спину. На улицах Санквэрра пышной зеленью цвело лето, небо очаровывало оттенками лазури, а солнце светило горячо и ярко. Но жителям Давстейна сейчас было не до красот лета: в королевстве бушевала болезнь. Пришедшая несколько месяцев назад, она дотронулась тлетворной кистью до всех городов и деревень, до каждого дома, и даже свет Золотого Солнца не спасал молившихся. Великое княжество Монкбек задыхалось от зловония трупов, что не успевали хоронить, и с каждым днём становилось только хуже: жара в этом году пришла внезапно и не спадала уже третью неделю. Жители старались не выходить из домов, но и там зараза проникала сквозь закрытые окна, стучала в двери костлявыми пальцами, непрошеной гостьей заходила в дома, а потом становилась в них хозяйкой, унося жизни целых семей. Целители, чьи глаза слезились от постоянного дыма трав, не успевали выходить от одного больного, как уже нужно было спешить к следующему. Многие отдавали последние деньги за амулеты что, по словам дельцов, могли «уберечь семью истовую от болезни неистовой». Но люди проигрывали день ото дня, а смерть собирала свою жатву. На второй день жары болезнь забрала мужа Амальи, а теперь добралась и до неё самой. За считанные дни женщина осунулась, губы её потрескались, лицо потемнело, а из груди постоянно вырывались хрипы и кашель, сначала редкие, но с каждым днём становившиеся всё громче и страшнее. Амалья до последнего пыталась неустанной молитвой спасти себя и мужа и уберечь сына. Она наказала Ксанресу оставаться в доме соседей, что сбежали из города, но теперь понимала, что и сама находится на пороге скорой смерти. Потому с тяжёлым сердцем она следовала совету, что дал ей храмовник Золотого Солнца в день прощания с мужем. Дом приюта и милости Санквэрра находился в верхней части города, среди богатых домов, ещё не обезумевших от горя. Их владельцы либо покинули город и спасались в загородных владениях, либо имели довольно средств, чтобы нанять лучших врачей Монкбека. Двери внушительного здания были заперты, а окна, выходившие на городскую улицу, наглухо затворены. Открытой оставалась лишь маленькая боковая дверь, ведущая в изолированную комнатку. Именно в неё приходили за спасением родители ещё не заразившихся детей, а ставленник Совета Восьми Храмов, говоривший с ними сквозь тонкую стену, принимал решение: взять ребёнка в Дом милости или же отказать в последней надежде умирающим. Амалья, шатаясь, подошла к закрытой дверце и слабо постучала. В ожидании ответа она закрыла глаза и прислонилась к стене здания. Ксанрес взволнованно глядел на мать, кусая губы, и со смесью страха и интереса осматривал огромный дом. — Войдите, — раздалось глухо из недр здания. В небольшой комнате сплошной завесой стоял дым трав и благовоний, которыми ежечасно очищали воздух от болезни. Окна были закрыты занавешены полотнами пропитанной отварами ткани. Помогало ли это на самом деле, никто не мог сказать, но меры выполнялись неукоснительно. Амалья присела на деревянную скамью, нервно теребя край покрывавшего голову платка. Ксанрес стоял рядом с матерью и разглядывал тёмное дерево панелей, украшавших стены, низкий потолок с широкими балками и высокие проёмы окон. — Скажите, — тихо начала женщина, не выпуская платка из пальцев, — я разговариваю со служителем Золотого Солнца? — Да, дочь моя, — подтвердил глухой голос из-за стенки. — Я слушаю тебя и твою нужду, с которой ты пришла в Дом милости. — Я… — на глаза навернулись слёзы. Она глубоко вздохнула, закашлялась, и ещё тише продолжила, — я хочу... оставить на вашу милость своего сына. Ксанрес повернулся к матери, распахнув глаза. Губы его задрожали, по щекам побежали слёзы. Стараясь не смотреть на лицо сына, Амалья сама кусала губы, пытаясь сдерживаться и не плакать. — Сколько ему? — Шесть... Будет шесть в эту тайвэ. — Хорошо. Почему же ты хочешь отдать своё дитя на милость Великого Золотого Солнца? Амалья, сжав руки и не поднимая глаз на сына, тихо обратилась к нему: — Санрес, выйди на минуту. Я... Я позову тебя. Ксанрес кивнул и вышел на улицу, закрыв дверь. Специально топая погромче, он отошёл на несколько шагов. Тут же развернувшись, он неслышно подошёл и прижался ухом к двери, но смог услышать лишь всхлипы матери и её неразборчивую речь. Смысл сказанного ею остался для него тайной. — ...Я рассказала об этом наставнику в нашем храме, и он сказал, чтобы... чтобы я отдала его в Дом милости. Это пламя... Я знаю, это дар! — она вновь всхлипнула. — Я прошу вас, помогите ему. Я уверена, его ждёт благородное служение Золотому Солнцу, потому оно одарило его. Я прошу... Я молю вас! Она замолчала, не в силах продолжать. Тоска и боль мешали ей дышать, слёзы застилали глаза и скатывались по щекам, падая на грубую ткань платья. За стенкой не было слышно ни звука — смотритель Дома милости принимал решение. Наконец, раздался его голос: — Да будет так. Простись с ним, и пусть пройдёт во внутренний двор. Амалья, не веря своим ушам, подняла голову. Крепко сжав амулет Золотого Солнца, висевший у неё на шее, она поцеловала его потрескавшимися сухими губами. — Благодарю, благодарю вас! Вы спасли ему жизнь! Я… он никогда этого не забудет! — она поднялась и низко склонила голову, хотя собеседник не видел её. — Да осветит ваш путь Великое Золотое Солнце. — Да осветит оно и тебя, дитя. Амалья поднялась и хотела уже выйти, но замерла на секунду и подошла к стене, за которой находился смотритель приюта. — Я знаю, мне осталось недолго. Скажите ему, что я люблю его, — она ненадолго замолчала. — Я не стала лучшей матерью, но старалась дать ему всё, чтобы он вырос праведным и благочестивым сыном Золотого Солнца. — Да помилует оно тебя и твоего сына, ведь все мы его дети. Да согреет оно тебя своими лучами и да не омрачится твой путь к нему. Будь спокойна и прими эту дорогу с честью, дитя. Прощай. — Прощайте, святейший. С тяжёлым сердцем Амалья вышла из маленькой комнаты на свежий воздух улицы. Ксанрес ждал её в нескольких шагах от двери и старался сохранять безразличный вид, но при виде матери его губы задрожали, а из глаз снова полились слёзы. Амалья подошла к сыну и присела рядом с ним, рукой вытерев капли с его щёк. — Ксанрес, дорогой мой... Я должна буду уехать. Это может быть долго, потому я оставляю тебя здесь. О тебе позаботятся. — Но ты же вернёшься? Вернёшься?! Я не хочу, нет, не уезжай! — он прижался к матери, пряча лицо в грубой ткани её платья. Слёзы безостановочно лились из глаз, и он не мог остановить рыданий, как ни старался. — Конечно, Санрес, конечно, я вернусь, я тебе обещаю, обещаю! — она прижимала сына крепче к себе и надеялась, что великодушное Золотое Солнце простит ей эту вынужденную ложь. — Я обязательно вернусь, и всё будет хорошо. Ты только молись за меня и слушайся Братьев. — А ты скоро приедешь? Скажи, что скоро! — Я вылечусь и вернусь к тебе. А пока я буду молиться о тебе и твоём здоровье. Золотое Солнце освещает нас всех, и оно позаботится о нас. И оно спасёт Санквэрр от этой болезни. — Да будет... Да славится Великое Золотое Солнце. — Да славится Великое Золотое Солнце. И все его деяния в мире нашем. — И все его деяния в мире нашем. Амалья достала несколько сложенных бумаг и протянула их сыну. — Отдай это служителю. Когда ты станешь... Когда придёт время, он всё тебе объяснит. Главное, помни: следуй пути Дирхелла, и тогда милость всегда будет согревать тебя своим светом. Ксанрес крепко сжал листы и вытер рукавом слёзы. — Я… я буду молиться, обещаю. И за папу, и за тебя. Ты только приди, как поправишься. Я буду ждать и слушаться Братьев. Амалья поцеловала его в тёмную макушку, ещё раз обняла и поправила амулет на его груди. — Ступай во двор и веди себя примерно. Сегодня на службе я буду молиться за тебя. — И я тоже... Я люблю тебя! И папу. Очень-очень... Они вновь обнялись, и Амалья отвернулась, глотая слёзы. Она мечтала, чтобы всё это оказалось сном, чтобы она проснулась в своём доме, рядом с мужем, хлопотала по хозяйству, ходила в храм, может, ждала второго ребёнка. Но она могла лишь принять то, что было ей предназначено, и направить сына на верный путь. «Это испытание моей веры, и я должна его пройти, — она медленно шла прочь, сжимая в руке амулет Золотого Солнца. — Я должна пройти его с честью и помнить, что благодатный свет Солнца освещает всех нас. И он защитит Ксанреса, поможет найти правильный путь. Да славится Великое Золотое Солнце и все его деяния в мире нашем!»***
Через неделю в Доме приюта и милости Ксанрес счёл это пребывание вполне сносным. Где-то за стенами зверствовала болезнь, но в этом небольшом мирке, созданном служителями Храма, царил давно установленный порядок, и нарушить его не смогла даже эпидемия. Первые дни Ксанрес жил в небольшой пристройке для скота: туда попадали все дети, кого родители смогли передать на милость Золотого Солнца. Сын башмачника, с которым он делил лежанку, на третий день отказался от скудной еды и питья, что им давали, ночь провёл в горячечном бреду, а утром уже не дышал. Ксанрес же чувствовал себя хорошо, и через три дня служители, тщательно осмотрев его, вознесли молитвы Великому Солнцу и позволили ему войти к остальным детям, уже устроенным под крышей Дома. Большую комнату делили между собой около тридцати детей самого разного возраста. Были среди них и те, кто только начал ходить, и те, кто, на взгляд Ксанреса, уже стали настоящими взрослыми. К новичку последние отнеслись безразлично, а первые были слишком малы, чтобы что-то понять. В один из дней, во время обеда, к нему подошёл светловолосый мальчишка, державший за руку близняшку-сестру. Волосы ребят выгорели на солнце и казались почти белыми. — Я Тилл, а это Тересия. А ты кто? Тебя тут не было раньше. Ксанрес подвинулся на лежанке, освобождая место для близнецов. Детям принимать обед в главной зале не позволяли, потому они довольствовались общей комнатой, где и без того проводили большую часть времени. — Я Ксанрес. Я пришёл сюда только вчера. — Хаа, а до этого был с овцами, да? Мы тоже были. — Они так ужасно воняют! — возмущённо добавила Тересия. Она была ниже брата, более щуплой и выглядела на пару лет младше. — Значит, ты не в курсе местных порядков, да? Ну, ничего. Я всё тебе покажу. Знаешь, до тебя здесь и поговорить нормально не с кем было. Она вот — девчонка, с ней скучно. Старшим не до нас, а младшие только орут и плачут, прям как наши раньше. — Они тоже здесь? — Нет, их приютило Великое Солнце. До этой болезни у нас трое младших было, двое старших братьев, и ещё одна из младших, только девчонка. Они теперь не здесь, но это ничего. — Они умерли, но ты так спокойно об этом говоришь... — Ксанрес был поражён таким отношением к смерти. У него были лишь отец с матерью, но он помнил, как горевали соседские семьи, когда теряли кого-то из близких. — Но они же теперь счастливы, глупый! Не придётся торчать вот здесь вот, убираться, работать! А у тебя есть братья? — Я… Нет, у меня нет братьев. И сестёр тоже. — Ого! Так ты из верхнего города? — удивилась Тересия, — у них всегда так мало братьев! Нас вот всегда много, а у них и работать некому, наверное. — Нет, я обычный, — Ксанрес покачал головой. — Не из «верхних». Просто так получилось. — Ну, не повезло тебе, Ксан. Скучно, наверное, одному? — задумчиво протянул Тилл. —Хотя, если честно, тут тоже скучища жуткая. Он сел на лежанку рядом и похлопал рукой, чтобы сестра тоже садилась. — Встаёшь с рассветом, молишься, как обычно, а потом учиться, ты представь! Никто и читать-то не умеет, а они тут… Устроили! — Я умею читать, — ответил Ксанрес тихо и как-то растерянно, будто стыдясь этого. Две пары широко раскрытых глаз уставились на него. — Читать умеешь?! Да не ври! Кто тебя научил-то, если ты не из «верхних»! — Я тоже тебе не верю, — твёрдо заявила Тересия. — Меня научил служитель в Храме. Я приходил с другими после службы, и нас учили. — Да ты врёшь! Зачем кому-то вообще читать? — Я стану служителем, когда вырасту. Удивлённые выражения на лицах близнецов сменились на уважительные. — Ааа, вот оно что! Значит, ты ещё и умный! Ну, повезлоо, — протянул Тилл. — Здесь служители вот в общей зале едят. Старшие говорили, что у них даже мясо есть! Ты представь? Мясо! Я его один раз только пробовал, и то чуть-чуть. — А я вообще не пробовала. Вам всё всегда достаётся, потому что вы мальчишки! — Я тоже не пробовал, — утешил близняшку Ксанрес, — оно дорого стоит, я знаю. Его только в верхнем городе едят и в столице. Король его, наверное, каждый день ест. — Эхх, хотел бы я быть королём! Но для этого надо быть ихнего рода, а это не про нас. — Папенька всегда говорил, что завидовать плохо! — Тересия насупилась и дёрнула брата за рукав. — А то ты сама не завидуешь им! У них и кровати есть, и работать им не надо, и на принцессах они женятся! — А может я тоже принцесса! — Ага, ещё чего! Разве что наследница мусорной кучи! — Тилл рассмеялся. Тересия обиженно надула губы и отвернулась. — Сейчас поедим, а потом опять работать. Надеюсь, дадут куриц покормить — это хоть не за скотиной убирать. А завтра опять с утра учиться… Завидую тебе, что ты читать умеешь. Сразу всех старших обставишь! Может и нас трунить перестанут, с тобой-то. — Я умею постоять за себя. — Я тоже умею! И получше всяких мальчишек! Тилл взглянул на сестру и только рассмеялся. — Ну да, знаю я, как ты за себя постоишь! Чуть что — сразу ко мне, сопли размазывать, а потом ещё три дня плачешь! — Ничего я плачу! Просто они все такие странные... И вечно всех задирают. —Ну что, Ксанрес, друзья? — Тилл отвернулся от сестры и протянул ему свою маленькую ладошку. — Друзья. — Ксанрес пожал руку и улыбнулся.***
Месяц за месяцем жизнь в Доме приюта и милости Санквэрра шла своим чередом. Ксанрес ждал, когда мать вернётся за ним, но понемногу привыкал жить по правилам, что были приняты в Доме. Каждое утро — подъём с рассветом, ледяная вода для бодрости тела, а потом сбор в нижней кухне. Она служила прислугам обителью, а воспитанникам — местом для завтрака. На пище, насколько это было возможно, Дом не экономил. Помимо овощей и фруктов, что росли на принадлежащей Совету земле, раз в неделю на ужин подавали рыбу. Как-то Тилл подслушал, что на Световод им достанется мясо, и затем каждое утро с надеждой выглядывал в крохотное окно — не становится ли день длиннее. Вознеся молитвы, помогая самым младшим правильно произносить слова, воспитанники отправлялись на ежедневные «наказы» — работу в Доме. Тересию всё чаще отправляли на кухню, а Ксанрес и Тилл помогали страшим мастерить утварь, чинить мебель и обувь и ухаживали за скотом. За стенами Дома милости царили упадок и разруха, и порой весь день уходил на то, чтобы раздать по указу Совета Восьми Храмов «всем страждущим положенного». За тяжёлые кошельки монет, драгоценности и одежду Дом милости отдавал горожанам фрукты, пшеницу и даже мёд. За исключением этой работы младшие воспитанники Дома никак с внешним миром не встречались. Иногда только юноши, уже поступившие в услужение ремесленникам, неохотно рассказывали о том, что происходило за стенами, но за несколько дней Ксанрес разделил отношение Тилла к старшим: те были весьма заносчивы и смотрели на них свысока. Девушек же, которые за приёмами пищи были весьма милы, они толком не видели. Дни те проводили за выполнением наказов, а на ночь уходили в другую часть Дома под строгим надзором Братьев. Дождливыми же вечерами, какими в ту тайвэ были почти все, Ксанрес с близнецами сидел у жаркого огня. Они вспоминали жизнь до эпидемии, родителей и игры в тени высокой ратуши. Теперь на шумную площадь они могли попасть только в дни больших праздников, и то под строгим надзором Братьев, неустанно напоминавшим им о должности смирения и приличного поведения. Впрочем, даже в стенах Дома находилось место и время для игр. Пока они не переходили рамок приличия, те даже поощрялись взрослыми. Сначала нахождение в Доме Ксанрес счёл невыносимо скучным, но с каждым днём близнецы открывали ему свои маленькие тайны, и он решил дать этому месту шанс. Да и как можно было устоять, когда в одном месте, под расшатанной доской, прятались самодельные рогатки, а в другом тайнике, прямо у кухонного очага, лежали настоящие игральные кости! Правда в них играли только в темноте и тесным кружком, тщательно отбирая желающих присоединиться, а на следующий день с величайшей осторожностью прятали обратно. Однако даже новые друзья и игры не могли заглушить страшных мыслей в голове. И в одну из ночей, перед его Благословенным днём, Ксанрес понял, что никто за ним не вернётся. Скоро ему исполнится шесть тайвэ, но ни мать, ни отец больше никогда не поздравят его. — Они не придут... — с ужасом прошептал Ксанрес, — они не придут, потому что больше их нет… Их нет!!! Тересия, спавшая рядом, распахнула глаза, разбуженная его криком. Вокруг просыпались остальные воспитанники, кто-то из младших расплакался и его стали утешать колыбельной. — Ксан, что случилось? Что такое? — ещё сонным, но испуганным голосом прошептала девочка. Тилл, тоже проснувшийся, держал сестру за плечо и обеспокоенно смотрел на приятеля. — Я… я понял, что больше их нет. Мои родителей… их нет. Потому мать оставила меня здесь. Она, — голос его дрогнул и сорвался, — потому она не вернулась за мной. А я даже не смог… не смог попрощаться с ней! Я больше никогда не увижу их. Ксанрес обессиленно дрожал в руках обнимавшей его Тересии и только всхлипывал, глотая горячие слёзы. Тилл сел ближе и обнял его спины, шепча что-то успокаивающее. Постепенно воспитанники улеглись и в комнате вновь стало тихо, однако никто из троих не уснул до самого утра. Тересия говорила об их с братом детстве, о том, как они пережили потерю младших в семье, а затем, уже перед самым приютом, и потерю родителей. Тилл иногда поправлял сестру, потом говорил о своих чувствах, и до самого подъёма крепко держал Ксанреса за руку.
