Военные косточки требуют пушечного мяса

      Шастун то и дело шатается из стороны в сторону; чуть влажные от пота пшеничные волосы спадают на лоб и колют нежную глазную слизистую, давненько так не волновался, ведь раньше ничем подобным не занимался, он – не убийца и не каратель.       Он – солдат, у которого просто не было выбора. Вернее, был, но не большой. Он отложил пистолет и закрепил на запястьях женщины и мужчины наручники, чтобы у них даже малейшего желания не возникло выкидывать глупости. Он морально не готов к тому, чтобы застрелить одного из них или детей.       Браслеты гулко стукаются о металлические ножки дивана и крепко сцепляются. Один – для жены, второй – для мужа.       На улице уже стихли сирены, но люди словно на представление идут смотреть. Антон краем глаза видит столпотворение, которое собралось у цветастой ленты. Вспышки камер и непрекращающийся бубнеж, скрежет, напоминающий адские крики. Все это слишком давит и заставляет вспоминать. Но он этого не хочет, не хочет снова оказаться там, где его жизнь оборвалась, даже мысленно.       Мужик с рупором на улице представился и даже назвал звание, хотя Шаст и так узнал его, слишком запоминающаяся внешность для полицейского. Слишком много внимания. Желания говорить с ним нет. Поэтому он четко озвучивает свою позицию. Он не будет говорить с полицейскими, это будет позже. Сейчас ему нужен переговорщик, который будет пытаться давить на больные точки, если, конечно, поймет, кто он такой, и его команда найдет нужную информацию. Нужен резонатор, который позволит мыслям сначала покинуть голову, а затем эхом пройтись по каждому человеку не только в этом городе или стране, но и во всем мире.       Резонатор – это спасение. Он же спасет его?

Так?

      Антон видит, как полицейский с хвостиком чертыхается и разворачивается в сторону выхода с участка. Шатен еще пару секунд вглядывается в опустевший двор, а затем разворачивается к своим заложникам: те сидят, скрючившись в три погибели, обнимая детей. Оксана поглаживает одного из мальчиков по спине, а тот рвано всхлипывает, не понимая, отчего их родителей сковали, и они должны сидеть на полу. - Как зовут детей? – подает голос Антон, отходя от окна.       Мальчишки поднимают заплаканные глазки на мать, и та кивает, все так же продолжая водить раскрытой ладонью по спинке своего ребенка. - Артем, - говорит один. - Матвей, - вторит ему брат. - Меня зовут Антон. – улыбается Шаст. - А мы тебя не спрашивали, - шипит Алексей, исподлобья глядя на преступника.       Он, вроде, ничего такого не сказал, но Шастун звереет за несколько секунд и нависает над отцом. Кровь бьется где-то в ушах, а желваки на лице шевелятся, словно черви под плотным слоем живой розовой кожи, выгрызающие омертвевшую плоть, ища, чем же еще можно поживиться в этом полуживом теле. Недо-человеке. - А может, мы о тебе поговорим, м? Как тебе такой вариант? Я еще столько могу рассказать, – чуть-ли не крича, говорит Антон и уже замахивается для удара, но его отвлекают голосом снаружи.       «Здравствуйте! Меня зовут Арсений Сергеевич Попов. И я постараюсь помочь вам… Я – ваш переговорщик» - говорит мужчина за окном, и шатен поднимается в полный рост, все так же скрываясь за шторами от лишних глаз. - Чудесно, Арс! – выкрикивает Антон. - Как я могу к вам обращаться? - А ты, я посмотрю, вообще не хочешь переходить со мной на «ты», Арсений Сергеевич, - посмеивается шатен, понимая, для чего на самом деле переговорщик хочет знать его имя. - Чтобы перейти на «ты», мне нужно знать ваше имя.       Шастун вздыхает и подходит еще ближе к окну, позволяя солнечному свету опалить часть лица. Ласковые лучики касаются кожи и она кажется немного желтоватой. Виднеются проступающие венки, качающие горячую кровь, и небольшая борода, которую Шаст не видел надобности сбривать, все равно ничего уже не изменить, так к чему все эти прикрасы? - Видите? – доносится снизу и преступник ловит взглядом статную фигуру вблизи дома, - У меня нет оружия, я не наврежу. – Арсений поднимает руки и чуть крутится, а затем задирает ткань кофты, открывая хищному взору низ живота и тонкую дорожку волос, ведущую к паху; показывает, что он и правда безоружен, - Я здесь только для того, чтобы помочь вам в сложившейся ситуации. – одергивает одежду назад. - Антон, - выкрикивает Шаст, - Меня зовут Антон. - Хорошо, мне приятно познакомиться с тобой, - кивает Арс, переходя на «ты», - Как я могу помочь? - А мне уже не поможешь, Арсен. – тяжело вздыхает шатен, не решаясь произнести эти слова настолько громко, чтобы хоть кто-то, кроме него, их услышал. - Антон? – говорит Попов, так и не дождавшись ответа от преступника, - Как я могу помочь тебе? - Ты ведь и сам все знаешь, - проговаривает Шаст лишь губами и, наконец, отодвигает край шторы так, чтобы было видно его лицо; всматривается в чистые голубые глаза напротив и чуть кивает. Он видит, как Арсений оглядывается назад, стараясь найти глазами машину за забором и что-то шепчет прямо себе под нос, или не шепчет, просто Антон не слышит, ведь переговорщик одернул рупор, как только увидел его лицо.

Урод?

Возможно.

      Не внешне, нет. Он изменился лишь волосами на лице, синяками под глазами, раздавшимися широкими плечами, несколькими шрамами по телу и огромным, корявым рассечением в душе, которое то и дело кровоточило, не зарастая ни на минуту, ни на миллиметр, позволяя ощущать себя всеми фибрами, каждой клеточкой тела.

«А что, если наша душевная боль является своеобразным проявлением стыда?»

      Арсений вглядывается в глаза цвета листвы, которые он чудесным образом смог разглядеть в окне, и застывает. В них столько страха, боли и пустоты, но вместе с тем полно решимости, храбрости и… мести? Брюнет уже успел сообщить, как зовут нападающего, а когда тот показал свое лицо – стало совсем просто справиться с тем, чтобы найти его. И стало даже как-то жалко. Разве такой человек мог опуститься настолько, что взял в заложники мать с детьми. Еще можно было бы понять – лейтенанта Суркова, но в чем вина его малышей? Или дети обязаны платить за все грехи своих родителей?       Попов оцепенел, пока держал непрерывный контакт – глаза в глаза с Антоном и вслушивался в то, что его коллеги рассказывали о шатене в наушник. На лбу проступила испарина. Его не учили этому, ему запрещали держать такой долгий контакт с террористами, ведь они могут почувствовать угрозу, желание занять территорию противника, заполнить собой все и раствориться, упиться болью людей, которым они желают навредить.       Но в их переглядках была какая-то магия. Уголки губ Шастуна дернулись, но взгляда он не отводил, якобы говоря: «Я здесь. Я запутался. Я – не плохой человек, но я не знаю, как можно было поступить иначе». Арсений слишком сильно проникся состраданием к человеку, которого видел впервые в жизни, но уже успел пропустить через всего себя его личную горечь, саднящую на языке, словно тот – сплошная открытая рана или разорвавшаяся от долгого давления мозоль?

Определенно.

      Но он психолог, а не робот. Слишком эмпатичен. В работе это мешает, впрочем, как и в жизни, но по-другому он просто не умеет, да и не хочет.       Арсений рвано вздыхает, все так же глядя прямо в глаза напротив, а затем говорит, поднося рупор ближе к лицу: - Шастун Антон Андреевич, 1991 года рождения. Капитан гвардии. Личный состав армии Российской Федерации.       Шатен вновь усмехается, лишь на секунду отводя глаза в сторону, но быстро возвращает их назад, туда, где они так необходимы – на голубые омуты. - Участвовал в освобождении Пальмиры и Алеппо. Удостоен звания Героя Российской Федерации. – продолжает психолог. - Мгм, самое настоящее «Пурпурное сердце», - отвечает Антон и чуть постукивает себя по груди, - Правда твоя информация устарела, переговорщик, - снова хмурит брови; вытаскивает у них обоих сердца, надламывая хрупкие ребра, закрывающие их собой, - Я лишен и звания, и наград. Я – военный преступник. Наверное... именно поэтому я сейчас здесь, не находишь?