Военные косточки требуют пушечного мяса

      Антон смеряет строгим взглядом психолога, все так же продолжая стоять, не двигаясь. А Арсению, видимо, его слова ударили прямо в мозг, потому что он не может шевельнуться под этим взором. Слышит, как Матвиенко что-то раз за разом повторяет в наушник, но все никак не может услышать, что именно. - И раз могу себе позволить – я выдвигаю требования. – горько усмехается Шаст. - И какие же? – наконец просыпается Попов. - Я расстреляю всех людей, находящихся в этой комнате, - Антон слышит шуршание позади, но не оборачивается, ведь знает, что достаточно прочно закрепил наручники, - Если до вечера вы мне не приведете Добровольского Павла Алексеевича и... министра обороны?       Попов дает себе несколько секунд на осмысление слов, сказанных мужчиной в окне. Совершенно не верится, что человек, получивший звание Героя России на такое способен. Способен на расстрел безвинных? Детей?

«Ты умираешь безвинно», — говорила Сократу жена; он возразил: «А ты бы хотела, чтобы заслуженно?»

- Я жду до восьми вечера, - продолжает шатен, - Если спецназ начнет наступление – вы и глазом не успеете моргнуть, как я спущу курок, не глядя назад. На прошлого себя.       Брюнет кивает, соглашаясь со словами преступника, давая молчаливое позволение и согласие одновременно. Принимая правила игры. Антон все так же продолжает стоять в окне, а затем задергивает штору, скрываясь за тканью.       Арсения током прошибает и он, чуть-ли не бегом направляется в сторону машины со своей командой. Если бы он был сейчас в толпе – наверняка разбросал бы всех по сторонам, не церемонясь и не думая о чужом спокойствии. Это парень… мужчина. Он словно вино, или виски. Он опьяняет с такой силой и так быстро, что не успеваешь ощутить, в какой именно момент теряешь себя по частям, размазывая внутренние органы по всем поверхностям и пачкаясь въедливой коричневатой жидкостью. В какой момент все вокруг становится настолько неважным, что хочется замедлить время, дабы подольше задержаться, глядя в грустные зеленые глаза, пропитанные отчаянием и яростью одновременно.       Психолог слишком быстро двигается для человека, который должен быть верхом спокойствия в их коллективе. Слишком быстро для человека, который читает эмоции. Слишком быстро для человека, который не проникся терзающей аорту жалостью к военному преступнику.       Он залетает в машину и тут же закрывает за собой двери, усаживаясь на стул и бросая куда-то в сторону рупор. Хочется отдышаться, горло бадлона слишком сильно стянуло свои костлявые пальцы вокруг шеи, давит, будто стараясь задушить его, хотя на улице довольно свежо. Кислород быстро заканчивается, давая упиться углекислым газом. С Арсом такого никогда раньше не было. Это не он. Он – спокойный, сосредоточенный, вертлявый. - Арс! – уже кричит Сережа, потряхивая брюнета за плечи, - Ты слышишь меня? Не лучшее ты нашел время для того, чтобы кони откинуть, потерпи до вечера, ладно?       Попов автоматически кивает, как игрушка в машине, что двигается по инерции, а затем встречается ошарашенными глазами со своим начальником. - Вы же все слышали? – брюнет указывает на свое ухо, - Он правда… - мнется, - Правда военный преступник? В смысле – его лишили званий и уволили? Такое просто так не делают. - Слышали, - кивает Слава и ведет курсором по экрану, открывая нужную вкладку. На мониторе – дело Шастуна и его фотография, - Типа «по собственному», поэтому не посадили. Написано, что он не выполнил прямого приказа, а затем напал на полковника с оружием, угрожал убить его. - Видимо, это его стиль, - хмыкает Дима, стоящий чуть поодаль от компании, корпящей над компьютером, и вглядывающийся в окна дома напротив, стараясь заметить малейшее движение. - Я не понимаю. – мотает головой Арсений, придя в себя, - Ладно, министр обороны, но зачем ему этот… эээ… - забыл имя, тот еще кадр. - Добровольский? – подает голос Сергей. - Мгм, - кивает Арс. - Это и есть его полковник.       Пазлы слишком медленно складываются в голове переговорщика, и он пару секунд тупит глаза куда-то в стену. Голова начинает болеть, и он чувствует давление в зоне лба, прикладывает туда холодную ладонь и упирается локтями в колени. - Он хотел убить его, потому что не смог тогда, но не получилось добраться, поэтому воспользовался более простой возможностью в виде лейтенанта? – бурчит Попов, не поднимая головы, - И что мы собираемся со всем этим делать? Он же нас на таймер поставил. - Ты идешь назад, отвлекаешь его, - сурово говорит Позов, - А мы в это время решаем проблему так, как умеем и так, как правильно. Не будет ему ни Добровольского, ни министра. С террористами нельзя вести подобные беседы.       Внутри Арсения что-то обрывается и летит глубоко в пятки. Страх не прошибает, нет, он работает на полицию слишком давно, чтобы не знать всего того, что они могут предпринять, особенно, когда дело касается заложников. Прошибает кое-что другое… осознание, что он буквально идет провожать живого человека в последний путь. Пойдет, потому что выбора у него нет. Это обязанность, работа. И если головой можно понять действия коллег – то эмпатичной душой и таким же сердцем – он не сможет свыкнуться с этой мыслю никогда. - Ладно, - кивает Арс и поднимается со стула, его чуть покачает из стороны в сторону, хотя никаким ветром в непроветриваемом грузовике и не пахнет. - Попов! – прикрикивает армянин, стараясь поддержать друга под руки, - Ты точно нормально? Может кого-то другого вызвать? - Я… нормально. Все хорошо. – кивает брюнет и снова вылезает из машины, прихватывая с собой рупор.       Плетется, поначалу сгорбившись, как на казнь, но, когда добирается до металлических ворот – расправляет плечи и натягивает на лицо подобие спокойствия.

Что-то все-таки скребет внутри?

      Он подходит к своей предыдущей точке в пару шагов его длинных ног, и снова настраивает рупор для того, чтобы заговорить с Шастуном. Глубоко вздыхает пару раз, прежде чем зажать нужную кнопку и собирается с мыслями, из головы все не идут его глаза и боль. Человеческая. Не слепая жажда мести, а что-то иное, имеющее под собой двойное дно, которое обычному человеку просто так и не разглядеть – они видят лишь злобного мужчину, что властно взял под контроль множество людей в одно движение – запуском патрона в патронник. - Антон! – звонко говорит брюнет и ждет пару минут, прежде чем штора дергается, и он снова видит кудрявые пшеничные волосы. Шаст осматривается несколько секунд во дворе, глазами ища возможный ответ или красную точку лазера, как повезет. Но ни того, ни другого не находит и снова возвращает взор на переговорщика, вскидывает голову и одними губами говорит: - Что такое? - Позволишь мне войти? – аккуратно произносит Арс и тут же сталкивается с неизменным напряжением на лице собеседника, - Я не вооружен, просто разговор.       Шатен задумывается, а затем задергивает штору.

Нет?

      Брюнет недоумевает, но с места не сдвигается, все так же продолжая смотреть в упор на окно. Когда нервы постепенно сдают, и он осознает, что это все-таки был отказ – дверь открывается, но на пороге никого не видно. Это и есть оно. Разрешение войти. Разрешение на то, чтобы надурить себя и выпотрошить, как тушку какого-нибудь животного. На обед. - Заходи, - по-хозяйски говорит Антон, стоя за дверью.       И Арсений повинуется, не то, чтобы он не хотел этого сам, просто внутри все-равно что-то отталкивает. То ли страх, то ли жалость – не понятно. И психолог быстро взбирается по лестнице и делает последний шаг. Дверь закрывается и за спиной не остается ничего, а впереди – лишь горечь и сожаления. Он знает это, чувствует каждой клеткой тела, что все обернется в другую сторону за жалкие секунды. Монета Януса.       Ох, если бы можно было стереть все воспоминания, чтобы собрать свою жизнь по кусочкам заново.       Ох, только если бы можно было это сделать – Антон бы ни секунды не думал, а голыми руками вцепился бы в холодный металл, таящий в себе умы прошлых жизней, и загрузил бы себя туда же, силясь забыть все, что видел, просто потому что людям нельзя помнить такие вещи. Нельзя слышать такие звуки и видеть реки крови, что они оставляли после себя. Ничего этого делать нельзя, но человечество, почему-то настоятельно игнорирует фактор психики, когда отправляет навстречу тому, что нельзя вырезать и выбросить, словно аппендицит.

«Как жаль, что нельзя уничтожить одним махом всю тупость и жестокость, не уничтожив при этом человека»

- Что ты хотел? – говорит шатен из-за спины Арсения и тот медленно разворачивается, поднимая руки. Затем взгляд цепляется за семнадцатый глок, направленный на него, и мужчина слабо улыбается, выказывая добродушие. - Поговорить, - ляпает брюнет. - О чем? – вздергивает брови Шаст, - Я, вроде, уже все сказал. – делает шаг в сторону психолога, а тот принимает условия и тоже ступает, но назад. - Отпусти хотя бы детей, - шаг. - Нет, - шаг. - Они не виноваты, - шаг. - Я знаю, - шаг, - Но не могу изменить условий. Если мои требования выполнят – они будут в безопасности, как и их родители, - шаг, - Сурков… хоть и мразь редкостная, но не он мне нужен, - шаг.       Арсений, все это время повторяющий телодвижения за нападающим, только в реверсивной перемотке, утыкается поясницей в столешницу и оглядывается назад, видя перед собой винтовку. - Она не заряжена, - кидает Антон, обходя брюнета, и усаживается на стул, все так же не сводя пистолета с собеседника, - Садись.       Попов присаживается на ближайший стул и оглядывается в комнате. Тут довольно темно из-за того, что все окна закрыты, но можно спокойно разглядеть мебель – дорогая, впрочем, такая же, как в большинстве домов высокопоставленных, или тех, кто им подлизывает. Уводит глаза дальше и, наконец, замечает семейство, родители которого прикованы к дивану в углу, а дети, словно слепые щенята, облепили их с двух сторон. - Ты что-то еще хотел сказать? – не выдерживает Шаст. - Нет, просто… Если ты позволишь – я посижу с тобой до того времени, пока мои коллеги привезут Павла Алексеевича сюда. – врет, никто никого не привезет и даже не собирается, а Арсений – лишь маневр для отвлечения внимания. - Пф, - фыркает Шастун и чуть расслабляется, - Павла Алексеевича? Называй его еще проще – убийца. - Он же просто делает то, что должен. – раздражается Арс, - Так же как и ты, когда служил, не просто же так ты получил «капитана». - Так ты считаешь, что он – божий одуванчик, а я – злой восточный ветер, что снесет его и остальных, не давая цветам даже распуститься? – усмехается Антон. - Я не так сказал. - Ох, именно так, Арсен, - в воздухе нависает неловкая пауза и Шастун поглядывает на пистолет в своих руках, а затем ставит его на предохранитель, убирая за пояс. Усаживается в пол-оборота, так, чтобы все могли его слышать и произносит, - Артем, Матвей, а вы хотите сказку?       Ребятишки осторожно поглядывают на преступника, а затем быстро-быстро кивают. - А ты, Арсений Сергеевич? – натянутая улыбка на все таком же напряженном лице. Попов не понимает, к чему ведет террорист и чего хочет добиться, но тоже соглашается и усаживается на стуле чуть удобнее, так же – в пол-оборота, лицом к шатену. - Тогда слушайте… - начинает Антон, - В далеком-далеком волшебном королевстве однажды случилось большое несчастье: злые бандиты объявили войну королю и попытались захватить его земли. У них почти получилось, но царь заморский тоже не дремал и заслышав, что в одном из королевств неспокойно – отправил своих бравых воинов на сражение, чтобы помочь королю. Вот только во главу своего войска он поставил не человека, а зверя, что все это время прикрывался шкурой, прикидываясь овечкой. На самом же деле – он был… волком!       Мальчики охают и прижимаются еще ближе к родителям. Но Антон продолжает свой рассказ, и до Арсения, кажется, начинает доходить.

Сирия. Российская военная база вблизи турецкой границы, 2016 год

      Антон пару раз проводит ладонью по голове, старясь уложить несуществующие волосы, а затем чертыхается и одергивает руку. Он сидит в компании таких же солдат, как и он, и его чуть потряхивает от напряжения. Волнительно все это. Он и представить себе не мог, что попадет в такую заварушку, очутившись в другом государстве, стараясь уберечь чужих людей от террористов, которые аккуратными шагами захватывали территории страны, в которой, кажется, борьба не прекращается никогда.       Он участвовал в освобождении Пальмиры в марте, впервые засветившись в боевых действиях. Потерял друга и… часть себя. Себя настоящего. Он еле-жив, но ни капли не сломлен, просто потому что плакать можно только после того, как война кончится. После того, как он вернется в родную казарму – уткнется лицом в ладони и ногтями начнет выскребать слезы из глаз, отдавая себе самый страшный отчет за всю жизнь, оставляя на пальцах грязь и пот.       Антон получил «капитана» и звание героя.       После Пальмиры его отправили в медпункт и сказали, что ранение не самое страшное, лишь осколком задело. Он отказался возвращаться в тот момент. Душевные увечья были слишком свежими, а перед глазами вечно возникал образ сослуживца, ловящего лбом пулю. Как металл разрывает сначала кожу, а потом и дробит кость, заставляя кровь и мозг разлетаться по сторонам. Как пулю сплющивает на такой огромной скорости, что и понять невозможно, как человечество создало такое страшное приспособление и зачем вообще придумало войны.       Людей разделили языки после Вавилонской башни? Но отчего же тогда происходят гражданские войны, когда единый народ разделяется, ведомый лишь злобой? А сколько таких войн должно произойти, чтобы человек осознал, что они никогда не приводят к хорошему концу?

«Может ли тот, кто воплощает мрак, простить тому, кто полон блеска?»

      Сейчас они поедут в Алеппо. Потому что не могут поступить иначе, нет возможностей и желания. Солдаты будут стрелять, потому что они солдаты, не так ли? Но разве все они такие? Разве каждый из мужчин, находящихся рядом с Антоном – зверь?

Нет.

      У них когда-то был выбор, и они сделали его. Тяжелый, тянущий и, наконец, рвущий, но сделали. Может ли мнение измениться? Всегда. Никто не застрахован от самой жизни. А так ли она важна, как пишут в книгах? Так ли нежна и чувственна, как любят шептать поэты?

«И облака, будто белые кони,

Мчатся над Сент-Женевьев-де-Буа»

- Шастун, зайди ко мне. – доносится из рации и Антона чуть подергивает, слишком резко. Но он поднимается, поправляет форму на себе, смиряет строгим взглядов своих бойцов, что словно щенки глядят на него. Боятся. Впрочем, так же, как и он.       Эхо гулких шагов его тяжелых армейских ботинок разносится по коридорам базы. Под ложечкой сосет, и Антон не может понять, как докатился до всего этого, как смог остаться в живых и не остановить собственное сердце в Пальмире, пережимая все клапаны?

Стук.

      Дверь поддается быстро, и шатен заходит внутрь. Перед ним – товарищ полковник, Павел Добровольский. - Вызывали? – говорит шатен, становясь около стола начальника, складывает руки за спиной. - Да-да, Шастун, - говорит Паша и разворачивается к подчиненному с кипой бумаг в руках, - Смотри сюда, - он тычет пальцем в текст, - Операция под названием «Заря победы», прислали переводчики сегодня утром. Ограничение действий моратория на боевые действия ВКС закончилось, и сирийцы хотят подмять под себя Алеппо, согнать боевиков на одну территорию, чтобы уничтожить их всех. Они будут наступать с районов Кафр-Хамра, Хрейтан и Хан аль-Асаль. В западном пригороде будешь ты и твои ребята, поддержку с воздуха я вам обеспечу. Стрелять на поражение, с местными не коммуницировать. - Но в городе более девяноста тысяч жителей, а базы исламистов расположены в жилых районах. – хмурится Антон, - Не будет гуманитарных коридоров, чтобы «мирные» смогли покинуть дома? Павел усмехается. - Чтобы и «чужие» смогли выйти? Нет уж. Гуманитарные коридоры – это знак для них, и если мы начнем выводить людей – они поймут, что что-то готовится. Война за Алеппо идет с 2012 года, Шастун, никто не хочет и не может просрать все, ради чего освобождали Пальмиру.       Одно слово, а сколько боли. Страшно представить и почувствовать терпкий привкус вязкой крови на губах. Пропустить струйки между пальцев и запачкаться по локоть. - Мы не будем бомбить мирное население. – качает головой шатен. - Ты будешь делать то, что приказываю я и сирийское правительство, товарищ капитан. – грубо говорит полковник, - «Воевать ради мира – это как трахаться ради девственности». Ты не можешь сейчас прикидываться той восемнадцатилетней соплей, которой пришел на службу. Думай головой, Шастун, будь это хоть пять тысяч погибших – остальные восемьдесят пять – скажут им «спасибо» и воздвигнут мемориалы. - А им нужна память? – недоумевает шатен, - Им нужна жизнь! Война – это не триумфальное шествие после, не парады Победы, а страдания и грязь! - выдает капитан, упираясь руками в столешницу; крепко сжимает влажными пальцами деревянную поверхность и у него на лбу образуется испарина от злости. - Ладно! – Добровольский ударяет кулаком по столу и тут же отходит от мебели, рассматривая карту, - Ладно. – уже более спокойно, - Будут тебе «коридоры». Вы этим и займетесь. Приказ понятен? - Так точно, товарищ полковник, - кивает Антон. - Дальнейшие инструкции сообщу позже. Свободен. – Павел опадает на кресло и хватается за рацию.       Последние, что слышит Шастун, перед выходом из кабинета – слова: «Начальника ВКС ко мне».

Три дня спустя.

      Антон рассматривает каждого человека, которого встречает, пока координирует своих ребят, что стоят на мосту, по-английски пытаются объяснить куда двигаться и что делать. На удивление – ни одного сирийского солдата или переводчика в периметре замечено не было. Они все так заняты в других районах?       Женщина, укутанная с ног до головы в материи ткани, босыми ногами ступает по земле, песчинки пустынь впиваются в огрубевшие со временем, стопы. На ней висит ребенок, словно на лиане, а рядом тащится еще один мальчишка с огромной сумкой за спиной.       Старик с религиозным головным убором покуривает самокрутку и следует в направлении со всеми остальными. Его седые волосы окрасила пыль и теперь он, будто бы одновременно и помолодел, и состарился, ведь морщины проступили сильнее, чем могли.       Подросток, с опаской посматривающий на людей в форме. Он к ним привык, но все никак не может смириться с войной в родной стране, именно поэтому, как волчонок скалится на солдат.       Каждый из них – разный, и… прекрасный? Хоть война и настигла их в самые противоречивые периоды жизни – они не сдаются и все тянутся к свету, к спасению, к миру.       Шастун слышит неприятное шипение рации, но обращает на это внимания, давно уже привык к перебоям в ее работе. Затем рваное: - Шаст… личный… второй.       Он хмурится и понимает, что речь идет о втором канале связи. Перехватывает оружие в одну руку и чуть проворачивает колесико на аппаратуре, дабы сменить частоту. Легким движением подхватывает рацию и говорит: - Шаст на связи. Прием. Кто говорит? - Рус. Прием, - по невыговоренной дважды букве «р» - понятно, что говорит Руслан Белый, один из ближайших людей в подчинении полковника, - Шаст, уходи и уводи своих. Как слышно? Повторяю: уходи и уводи своих. - Что? Прием. Тут народу куча, еще море времени до пересменки. - Мост, - связь ухудшается, и слышатся лишь заунывные хрипы рации. Капитан потряхивает ее пару раз, ударяет по ладони, чтобы она продолжила работать, - Как слышно? Прием. - Повтори. Не понял. Прием. - Много… исламисты… взорвут… Паша… и наших. – снова проблема со связью, а Антон все никак не может сложить услышанные слова между собой, дабы разглядеть стройную картинку. - Не понял. Прием. Повтори. – раздражается капитан.

А затем слышит крики.

      Где-то в стороне замечает краем глаза гигантское обжигающее черное пятно. И удар, содрогнувший землю. Антона отбрасывает куда-то в сторону, и он даже не успевает сгруппироваться, потому что все длится буквально секунды. Он падает на горячие камни и сжимается, прикрывая голову руками. Не слышит ничего, кроме писка. На него сыпется земля, мелкие камни и пыль. Он старается перехватить дыхание и натянуть балаклаву на нижнюю часть лица, но крупная дрожь расходится по телу, не понятно только – это он от страха или из-за того, что земля под ним двигается. Обе руки в перчатках цепляются за пол и автомат свисает, стараясь утянуть капитана за собой.       Шастун упирается ладонями и поднимает голову. В ушах до сих пор звенит, по шее стекают струйки крови, разорвал барабанные перепонки; перед глазами пляшут темные пятна, то и дело перекрывая взор. Он слепнет, точно котенок. Стопы выворачиваются в стороны и даже длинные ботинки не могут держать голеностоп в одном положении, еще чуть-чуть, и он переломит хрупкие косточки.       Шатаясь, капитан направляется в сторону моста, дабы оценить масштабы потерь. Он хмурится, когда видит перед собой некогда крепкую конструкцию. Теперь на ее месте – лишь камни, смешанные с пылью и телами людей. Его людей, изгибающихся словно мраморные статуи самых искусных творцов семнадцатого века, что вдохнули жизнь в камень и сделали его пластичным, как воск.       Он хватается за голову и стягивает с себя каску, а затем и балаклаву, более четко видя целое… ничего? Отходит назад, спотыкаясь о крупные куски бетона. Из земли торчат алюминиевые прутья и целые арматуры, сгибаясь так, как и представить себе нельзя. Застывшие в немом, уродливом крике женщины и дети.       Шатен подбегает к одному из них – это тот самый старик, что покуривал самокрутку, десятком минут ранее. Он лежит, скорчившись в неестественной позе, нижняя часть тела полностью раздроблена – это ясно, потому что на ней лежит широкий пласт бетона. Глаза мужчины готовы выпасть из орбит, из-за давления. Капилляры полопались и белок полностью окрасился в алый цвет. Антон видит кости, что должны находится внутри тела, под слоем из слабых старческих мышц.       Мужчина хрипит, сипит, стонет, как и все выжившие, но смертельно раненые, люди вокруг. Шаст опускается на колени рядом с незнакомцем, откидывает автомат за спину, стягивает перчатки, и кладет голову старика себе на ноги, настолько аккуратно, насколько вообще способен. Тот находит в себе силы и вцепляется мертвой хваткой в запястье героя России и застывает. Рядом тлеет недокуренная сигарета.       Очи до сих пор раскрыты, но жизнь из них медленно испаряется. Влага скапливается во внутренних уголках глаз Антона, и он ревет, точно раненный зверь. Вокруг множество трупов и живых, которым только предстоит встретиться со Всевышним. Матери, навсегда обнимающие своих малышей, и дети, не познавшие счастья жизни, лишь страдания, грязь и боль…

Вот такая поддержка с воздуха, Добровольский?

      Капитан провел в госпитале пару недель, а может месяцев, он так до конца и не понял. За это время освободили Алеппо, изгнав с девяносто восьми процентов территорий боевиков. Начали второй бой за Пальмиру. А Антону принесли бумаги с рапортом от Павла Алексеевича, в котором говорилось, что из-за невыполнения приказа большая часть людей, находящихся под командованием Шастуна - погибла, а капитан еще и угрожал Паше оружием, не соглашаясь с действиями начальника. Шатену настоятельно порекомендовали уволиться «по собственному желанию». Шаст так и поступил, сжимая в грудной клетке, голыми руками цепляясь за самый сильный и нежный орган, практически не пульсирующий. Шатену самому пришлось перекачивать кровь, потому что сердца он все-таки лишился…

Россия. Дом Алексея и Оксаны Сурковых, 2020 год

- А потом злой волк продолжил досаждать мирным волшебникам, что не могли спрятаться в своих домах от магических шаровых молний. Бравый воин вернулся в свое королевство и стал пилигримом, скитаясь по белому свету в одиночестве. – заканчивает Антон и слабо, но искренне улыбается, глядя в светлые детски глазки.       Арсений вздыхает и произносит: - Что за сказка такая, с плохой концовкой? - Это открытый финал. Ты ведь поможешь мне ее хорошо закончить?