Пиратские страдания

      – Так… И что мы будем делать?       В трюме «Мести», до сих пор пахнущем сыростью и мокрой пылью, громкие мысли команды Джентельмена-пирата, смешавшейся с остатками команды Черной Бороды, клубятся осязаемой тревогой. Шторм миновал, корабль выдержал, капитаны выжили, но… Минуло уже больше суток, и никто из матросов не видел ни одного из них. А покореженное судно под пиратским флагом, застрявшее посреди бесконечного нигде в полнейшем штиле, прямо-таки грезит накликать беду. Ни командования, ни планов, ни еды. И, что наиболее беспокоило то и дело впадающего в тихую истерику Шведа – ни одного апельсина.       – Ты нам скажи, ты ведь капитан!       Голос Черного Пита так громок в тишине покойного полудня, что Люциус, держащий его голову у себя на коленях, раздраженно морщится и хлопает пирата по лбу. Фанг, сидящий рядом и разминающий плечи летописцу, отчего-то усмехается, обмениваясь многозначительными взглядами с Крошкой Джоном.       – Я не капитан, – отрицает Олуванде, поднимая ладони, – чрезвычайная ситуация закончилась. Сейчас у нас есть Стид. Точнее Томас.       Команда сомнительно шепчет, опираясь один о другого, Джим хмурится, а мистер Баттонс методично встряхивает компас, совершенно не погруженный в обсуждение их обреченного будущего.       – Надолго ли он есть? – философски пожимает плечами Френчи, криво, но очень старательно зашивая дырку на штанах Ивана. – Ну то есть… Вы его видели. Вдруг он там уже… того?       Все расстроено и обеспокоенно вздыхают, завозившись, как вспомнившие о болезни батюшки дети. У наиболее осознанных мрачнеют лица, у наименее – слезятся глаза. Да, они все видели Стида и они все помнят, как плох он был. Проткнутый, порезанный и обстрелянный, их дражайший капитан едва не испустил дух, пока Таракан на пару с Джим бинтовали тому раны, да и то не помер он, скорее всего, из-за ужасающе неправильного, но столь искреннего искусственного дыхания от Черной Бороды, больше напоминающего попытки надуть страдальца снаружи.       – Ну, он ведь был все еще жив, когда… мы ушли? – неуверенно предполагает Таракан, обходительно заменяя «когда нас выгнали пинками под зад в очередном приступе бешенства».       – Эд о нем позаботится.       – Да, нам не о чем беспокоиться.       – Ну либо добьет его. Это будет в стиле Черной Бороды! К тому же, он ведь это все и начал.       – Пит!       – Черный Пит, какого хера?       – Капитан что, умрет?       Олуванде тяжело вздыхает, потирая виски, Люциус дает очередную затрещину Питу, а остальные торопливо склоняются успокоить зашмыгавшего носом Шведа. Будь их воля и не бойся каждый из них, кроме, разве что, Джим, так сильно Черную Бороду, они бы уже конечно проведали капитана. Они бы расселись все в его каюте, навели бы там свой, «творческий» порядок, отпоили бы Стида кипяточком за неимением чая и по очереди, кто как умеет, вспомнили бы ему вслух всю недочитанную историю деревянного мальчика. Они бы его не бросили – как он не бросил их. Но внутри каюты жил кракен, жестокий монстр и Черная борода собственной персоной – и никто не смел подойти к двери. Они видели Эдварда, да, там, на палубе, под дождем и в крови, отчаявшегося и испуганного до спазмов в горле – но задержался он ненадолго. Либо изменился настолько, что в хладных приказах, в уничтожающем взгляде и в тихих угрозах, последовавших после, никто его уже и не узнал.       – Успокойтесь, парни, с капитаном все хорошо. Уверен, он уже давно пришел в себя и просто… разговаривает с Эдом. Они ведь раньше целыми ночами могли трещать на палубе, вы помните? – обнадеживающе выдавливает Олуванде, не веря не единому своему слову.       Но на то он и капитан на чрезвычайные ситуации, чтобы уметь успокаивать команду почти так же хорошо, как и Стид.       – Н-да, – цыкает мистер Баттонс, убирая компас и устремляя мудрый взгляд в стену, – каптна-то раньше не раз, того, шпанали и нарезали, мм? Живучий он, аки островной свистун, да?       Олу пожимает плечами, не зная, что такое свистун, а остальные заверенно кивают, убежденные словами рулевого. Френчи заговорщески шепчет: «нет… как кошка!», и глаза его пугающе блестят, и, кажется, кризис пройден, даже Швед забыл о своей истерике и теперь охотно обсуждает, что еще особенно живучее водится в этих водах, помимо их капитана.       – Я схожу его проверю, – неожиданно предлагает Люциус, снимая голову выпучившего глаза Пита с колен, и голос у него хриплый и надломленный от болезни.       Команда удивленно выворачивает шеи, глядя на поднявшегося, все еще слабого, бледного и нездорового летописца, и Джим мрачно усмехается, надвигая треуголку на глаза:       – Ага, отличная идея. Снова искупаться захотел?       – Вот-вот! Разве Черная Борода не пытался тебя убить, выбросив за борт? Я против! – Пит обеспокоенно подскакивает, преграждая собой коридор к каютам, и все вокруг одобрительно перешептываются, вспоминая, как пропал мальчишка и объявился только позапрошлой ночью с жутким кашлем, хрипами в груди и обморочными падениями.       Люциус хмурится, поправляя грязно-бурый шарфик, подаренный ему Фэнгом в качестве извинения, и упирает руки в бока, стремясь выглядеть внушительно.       – Джим, со всем уважением, но ты первый меня пытался убить. И мистер Баттонс, кстати, тоже, причем подобрался он к этому куда как ближе, чем Эдвард.       Рулевой гордо улыбается, задирая подбородок, а Джим справедливо кивает, молча соглашаясь. Не соглашается только пылающий праведным гневом Пит, чья месть так и не была исполнена, пусть причина для нее и стала призрачнее. Сложив руки на груди, пират сжимает челюсти и изо всех сил напрягает мышцы, вызывая у Люциуса лишь вопросительно приподнятую бровь.       – Я запрещаю тебе туда ходить, детка!       – Ха, прости? – Люци ахает, приложив ладонь к груди, и тут же фыркает, опустив брови. – Мне, конечно, очень приятна твоя забота, детка, но если ты еще раз попробуешь что-то мне запретить, нам с тобой будет предстоять очень долгий разговор! Я иду туда, понятно? Если Эд к кому и прислушается сейчас, то это ко мне. А если опять попробует убить, то… Будете на подстраховке.       Черный Пит бледнеет, до трясущихся жил боясь «долгих разговоров», и послушно отступает, тут же удостаиваясь благодарной улыбки и поцелуя в щеку. Команда обменивается сомнительными взглядами, без всякого желания решая, кто пойдет на «подстраховку». Крайней в итоге оказывается Джим, которая, закатив глаза, все же встает и, кивнув Олу, неторопливо уходит вслед за виляющим бедрами Люциусом.       И как только фигуры их пропадают в полумраке коридоров, а шаги затихают, в трюме снова повисает тревожная тишина. Вымотанные, голодные и обеспокоенные, пираты вздыхают и пересматриваются, располагаясь для очередного полуденного сна, как вдруг слышат грохот в помещении для ядер, приглушенную расстоянием и деревом грязную брань и угрозы.       – А, точно, – вздыхает Олу.       И, как по команде, каждый из команды Джентльмена-пирата активно начинает передразнивать ругающийся, запертый там, где раньше был заперт Люциус голос, и особенно преуспевает в том Френчи, издевающийся, как в последний раз. Это хорошее развлечение, которое никому не надоедает – особенно хорошо в нем то, что от каждого передразнивания голос за стеной становится все выше и выше, пока вскоре не переходит в захлебывающийся матом, срывающийся сиплый крик, от которого уши в трубочку сворачиваются. И вот уже Черный Пит откровенно смеется с очередного показа актерского мастерства Френчи, который прыгает перед запертой дверью в позе петуха, имитируя открывающимся ртом бешеный лай Иззи Хэндса, а Таракан рядышком издевательски переливает из одного кувшина в другой воду, подражая журчащим звукам. Олу не влезает в их издевательства, пусть в глубине души ими действительно наслаждается, но напротив, хмурится и задумывается, ведь и с Хэндсом им в итоге придется что-то сделать. Не голодом же и отсутствием ночного горшка его морить, право. Фэнг и Иван они-то хорошие парни, сразу к ним примкнули, а этот… До последнего будет портить всем жизнь и пытаться свести счеты.       – Парни, эй, – отвлекает он веселящуюся команду, подходя ближе к трясущейся от ударов изнутри двери, – давайте что-нибудь решим с ним хотя бы. Есть идеи?       Долго идей ждать не приходится.       – За борт! – в унисон рявкают Пит и Френчи, пиная дверь и вызывая с той стороны новый взрыв ругательств.       Олу вскидывает брови, не переча, и смотрит на остальных – не перечит никто. Наоборот, кажется, вспомнившие о первой попытке свержения Хэндса парни довольны этой идеей, кивая и плотоядно ухмыляясь.       – Хорошо… Голосуем?       «Я ВАМ, БЛЯДЬ, ПРОГОЛОСУЮ! ЧЕРНАЯ БОРОДА ВЫПОТРОШИТ КАЖДОГО ИЗ ВАС, ОН РАЗВЕСИТ ВАШИ ПОТРОХА НА РЕЯХ, ОН НАССЫТ ВАМ В БРЮХО, ОН..!»       Все руки до единого поднимаются. Олуванде немного стыдно, ведь его рука тоже неосознанно поднялась. Но стыдно, правда, совсем немного. Чуть-чуть.       – Оставайся за дверью, – Люци оглядывается на Джим, которая флегматично пожимает плечами, прислоняясь к стене, и, кивнув, храбро заходит, пытаясь не думать.       А думать стоило бы, ведь в следующую секунду, как нога его касается паркета, острый кинжал со свистом пролетает рядом с лицом и вонзается в дверную раму. Сказать, что сердце Люци упало, значит, ничего не сказать – стоять прямо он остался из чистой случайности. Боже, ну что за идиот?! Почему он решил, что припереться к горюющему Черной Бороде будет нормальной такой идеей? Решил, что наличие Стида что-то изменит? О Господи, а если он правда умер?! Тогда ведь Эдвард тут, Кракен или еще какой хрен, ни на что не влияет! А если Тич просто окончательно поехал кукухой? Ему пиздец!       «Я мертвец, я мертвец, я идиот и мертвец..!»       – А, это ты. Извини за нож. Я дремал.       Сухой голос Черной Бороды осторожно разлепляет зажмуренные глаза Люциуса. Тот моргает, позволяя себе роскошь выдыхания, и чуть расслабляет плечи, находя взглядом согбенную у кровати фигуру. Все в дыму. Пахнет как на табачном складе.       «Он не попал только потому, что дремал, о Господи, я сраный любовник Фортуны.»       – Кхах… Привет, Эд. Ничего, что я тут? – прочистив горло, хрипло спрашивает юноша, топчась на одном месте, и в дыму едва умудряется разглядеть слегка дернувшиеся плечи пирата, вероятно, означающие «ничего».       Сглотнув ком в горле и переборов страх, Люциус ступает вперед, готовый в любую секунду отпрыгнуть с линии огня. Но Черная Борода больше не шевелится – он сидит в ногах Стида, как сидел раньше, в первое свое появление на «Мести», и наблюдает за бледным лицом на подушках, не подающим признаков жизни. А Боннет бледен, он бел, как дорогая английская бумага, недельная небритость его оформилась в густую, пегую щетину, а зажиточное, привыкшее к четырех-разовому питанию лицо чуть схуднуло, очертив скулы и, оказывается, очень выразительную челюсть. Люциус останавливается в паре метров от кровати и ловит себя на том, что не дышит, тревожно следя за грудью капитана – и в бесконечном облегчении все же замечает, что та тихо вздымается, пусть и очень слабо, едва заметно.       – ..Как он? – собрав всю вежливость, на которую только способна его стервозная натура, мягко спрашивает летописец, соскальзывая взглядом с кровати.       Рядом с ней стоят горшки с водой и кровавыми тряпками, кувшины, чистые полотенца и почти полностью пустые, пузатые бутылки рома. Что-то Люциусу подсказывает, что Черная Борода не вливал те в себя, и Крошка Джон был прав, предполагая, что тот хорошо заботится о Стиде. Но… почему же тогда не появляется ощущение того, что Эдвард вернулся и снова он у руля, за темнотой тусклого взгляда и за движениями сжимающих покрывало рук?       – Не приходит в себя, – тихо отвечает, едва шевеля губами, Тич.       И голос его бесцветен точно также, как и взгляд. Люциус поджимает губы, косясь на сокрытое в полутьме лицо пирата. Он херово выглядит… Что, впрочем, неудивительно. Вряд ли спал, белки глаз красные, лицо осунувшееся, на скулах засохшие следы от слез, весь уголь размазан, некогда вьющиеся пряди свалялись и запутались. Он горюет? Испытывает вину? Злится? Думает? Что он вообще чувствует сейчас? И насколько… безопасно пытаться это узнать?       – А ты… Ты сам-то как?       Вопрос этот пробуждает что-то внутри Тича и тот поднимает глаза на Люциуса, замечая, как испуганно пробегается по бледному горлу кадык и сжимаются в кулаки расслабленные руки. Боится.       «Предатель.»       «Интересно, как он умудрился выжить?»       «Хорошо, что выжил.»       «Зачем он пришел?»       «Пусть только попробует прикоснуться к Стиду.»       «Что с кораблем? Что с командой?»       «Хочется есть.»       Как же болит голова… Слишком много мыслей. Чужеродных, путающихся мыслей, словно два голоса говорят одновременно, кричат, закладывают уши. Пират морщится, сосредотачиваясь на одном из них, и в эмоции этого беспокойства Люциус с зажегшейся надеждой узнает Эда.       – Я…       Но тут Стид издает тихий стон, изломав светлые брови, и взгляд Черной Бороды тут же приковывается к нему, забывая обо всем. Он тревожно прикасается к скуле мужчины, с надрывной нежностью поглаживая взмокшую кожу, и беззвучно извиняется, наклоняясь ближе.       «Когда ты уже очнешься?»       «Стид...»       «Почему ты меня предал.»       «Что же я натворил, зачем я это сделал…»       «Прости.»       «С тобой все будет хорошо?»       «Стид.»       «Стид-Стид-Стид…»       Люциус молча наблюдает за тем, как прижимается к переносице Боннета лбом Черная Борода, закрывая темные очи, и с очнувшимся состраданием делает шаг ближе. Конечно же Эдвард горюет. Он едва не убил возлюбленного. Пусть он и псих которых еще поискать, он все еще тот самый восхитительный, азартный и полный жизни негодяй, что учил всю их непутевую команду настоящему пиратству, что учился вместе с ними у Стида, что спасал их всех и со всеми веселился. И пусть он пытался их убить… Стид бы хотел, чтобы они помогли Эду.       Люциус сопереживает Тичу. Он слаб до влюбленных по уши дураков.       – Эд, давай я приведу кого-нибудь и мы вместе... – положив руку на дрожащее плечо пирата, ласково предлагает шатен, но закончить не успевает.       Ударившейся о борт корабля морской пеной взлетают пепельные пряди Тича и Люциус болезненно вскрикивает, когда рука его оказывается в стальной хватке Черной Бороды, молниеносно развернувшегося и глядящего теперь одним только блестящим, бешеным глазом меж перепутавшихся паутиной волос. Больно! До хруста костей сжимают смуглые пальцы запястье и летописец выгибается весь, стремясь вырваться из хватки, но пират дергает того на себя, почти выворачивая предплечье.       – Никогда больше не смей ко мне прикасаться, – шепчет Тич, забираясь дрожащему Люциусу под кожу своим безумным, выворачивающим наизнанку взглядом.       Тот скулит сквозь зубы, отчаянно кивая, и Черная Борода резко отпускает запястье, роняя тут же начавшего отползать на заднице мальчишку, и взгляд его сразу потухает, когда он садится обратно на койку. Люци подскакивает на ноги, глядя в сторону выхода, в котором уже появилась готовая ко всему Джим, и, запинаясь, сбегает, захлопывая за собой дверь с таким грохотом, который отдается в самом дальнем углу корабля. Тич хмурится от этого звука, мрачно проследив за жалким побегом, и, наконец, возвращает взгляд Стиду.       – Стид..! – тут же неверяще выдыхает он, быстро склонившись ближе, и, действительно, глаза у едва шевелящегося полтора суток Боннета чуть приоткрыты, а брови беспокойно опущены.       Тот слабо морщит нос и веки его трепещут, а Эдвард улыбается, так искренне и так честно улыбается, словно не был всего мгновение назад погружен в беспросветный мрак. Он берет слабую руку мужчины и целует его костяшки, щурясь от радости нежданного пробуждения, ведь это значит что Стид в порядке, что Стид выживет и что все будет хорошо. Он не убил его, не убил.       – Мххм… – многозначительно выдавливает Боннет, облизывая пересохшие губы, и снова морщится от боли в плече и животе; Эдвард тут же подхватывает кувшин и с преумноженной аккуратностью приподнимает голову блондина, осторожно вливая воду в приоткрытый рот.       – Вот так… Не шевелись. Раны только затянулись.       – Что… – Стид с трудом шепчет, еще не до конца очнувшись, ведь валялся в забвении всего сутки и организм его слаб, пусть сознание и сильнее.       Эдвард чуть хмурится, прислушиваясь, и понимающе кивает, разглаживая одеяло на поднимающейся теперь уже куда заметнее груди Боннета.       – Ну… Я тебя проткнул, помнишь?       – Нет… – Стид промаргивается и щурится, пытаясь приподняться, да рассматривает склоненного над ним Тича, который начинает беспокоиться о помутнении в сознании с каждым мгновением все сильнее и сильнее. – Нет, я… Я спрашиваю, что ты… Что ты творишь, Эд?       Черная Борода удивленно моргает, но переместиться в сидячее положение своему бывшему со-капитану не мешает, словно и привыкнув к тому, как легко совершенно не закаленный в боях Боннет может шастать с серьезными ранами уже на следующий день. Он растерянно смотрит в бледное, кривящееся от боли лицо, и спящая вина в его сердце выпускает когти снова.       – Ты… про что? – слабо спрашивает Тич, умирая под сложным, слишком пытливым для едва не погибшего человека взглядом, постепенно начиная ощущать себя таким беззащитным, таким слабым, таким голым.       Где Кракен? На причале остался стоять один лишь Эд. Он всего лишь хрупкий, глупый человек пред тяжким светом нависающего маяка.       – Про Люциуса, – Стид моргает, не сводя глаз с Тича, и сжимает чуть пальцами его смуглую руку, которая, оказывается, все еще там. – Не надо… так делать, Эд.       Сердце Тича падает. Теперь он даже не человек на скользких камнях под маяком – теперь он ребенок, отчитываемый отцом, мальчишка, впервые заброшенный в камеру смертников, взбесившийся пес, получивший пулю промеж глаз.       Он отводит взгляд. Рука его выскальзывает из слабой хватки Стида, оставаясь на коленях. Боннет тихо вздыхает, изламывая брови, и пытается теперь уже самостоятельно потянуться к Тичу – но живот пронзает горячий спазм боли и он шикает, смиренно опускаясь спиной обратно на приподнятые подушки.       – Эд…       – Я это не контролирую. Это… Эта злость сильнее меня, Стид. Я…       – Эд.       Глядящий вниз Тич поднимает взгляд словно бы с опаской, сжимая в пальцах одеяло Стида, комкая его и потирая, полный выплескивающейся с краев вины и горечи. А Боннет смотрит на него все также, смотрит внимательно и мягко, и губы его чуть улыбаются, освещая темную, отрезанную от любого иного солнца каюту. И одинокому, глупому человеку на скользких камнях становится чуть теплее под ослепительным светом маяка.       – Я рад тебя видеть, друг мой, – тихо шепчет Стид, прикасаясь к смуглому запястью, и рой безумных голосов в черепе Черной Бороды затихает, уступая место одной лишь четкой, настоящей мысли.       – И я тебя.       Эд улыбается. Ему хочется плакать. Хочется рыдать навзрыд и разбить костяшки рук о стены, хочется пустить кому-то кровь, хочется обнять Стида и не отпускать. Он улыбается, робко переплетая их пальцы. Его джентльмен солнечно щурится, сжимает руку и просяще тянет на себя – и Черная Борода тянется, упираясь локтем в подушки, он прикрывает глаза и зарывается носом в золотистые пряди, когда чужие теплые руки обвивают его спину.       И он так сильно боится проснуться.       Эд лежит так, наверное, целую вечность. Ему это нужно. Стид беспрекословно обнимает того, поглаживая черную кожу потрепанной куртки, и в голове его почти такой же бардак. Такая же вина. Такая же горечь. И именно поэтому он все же расцепляет руки спустя долгие минуты, и почти даже забывает о ноющих ранах. Тич не сильно отстраняется – он продолжает нависать над полулежащим Боннетом, разглядывая его лицо, и Стид бесконечно за то благодарен. Ему тоже есть на что посмотреть.       – Ты отпустил бороду, – тихо изрекает Эд, прикоснувшись к уже смягчившейся, такой непривычной и такой, блядь, сексуальной щетине.       – А ты нарисовал, – также тихо усмехается Стид, повторяя невинный жест и стирая пальцем полу-смазанный уголь, под которым колется новая, совсем еще юная черная борода. – Зачем?       Эд пожимает плечами, глядя в темный янтарь ласковых глаз напротив, и это искренний жест – он действительно не знает. Не помнит. Не сейчас. Если попытается думать об этом – вернутся дурные мысли. Вернется злость.       – Мне было плохо.       Нежность теплого взгляда Стида вздрагивает, обращаясь темной, тоскливой виной. Эд может поклясться, что успел увидеть, как затянулось ясное небо штормовыми тучами.       – Эд… Прости, что я тебя оставил.       Пучина тревожится в сердце бури. Темные щупальца тянутся к свету фонаря. Дурные мысли все-таки возвращаются.       Эдвард отстраняется, садясь обратно, выпрямляясь. Стид болезненно изламывает брови, упустив шанс, потеряв теплоту и близость примирения.       – Прости, что чуть не убил тебя, – подняв глаза на рисунок Маяка, шепотом отвечает Тич.       – Я заслужил, – Боннет вымученно улыбается снова, отчаянно пытаясь вернуть ускользающую искренность.       – Нет. Не заслужил. Я правда чуть не убил тебя, Стид.       Черная Борода опускает брови, но клюет на удочку и снова пересекается с Боннетом взглядом, который легкомысленно пожимает плечами и щурится.       – Значит, я был так плох в битве? А я понадеялся, что мы были на равных.       – Ты не дышал, Стид, – Тич хмурится, не поддаваясь.       – Ты серьезно думаешь, что у меня не было и шанса? Я ведь почти победил.       – Тц, еще чего, ты даже не попал по мне ни разу.       Есть.       Стид широко улыбается, указывая на синяк над бровью Эда. Тот фыркает, прикрывая его волосами, и отрицательно качает головой.       – Не считается. Это не шпага.       – Со всем уважением, но ты сам как-то говорил мне, что в бою любые средства хороши! Главное – тактика.       – Это не тактика, тебе просто повезло.       – Значит, научишь меня тактике.       Усмехнувшись, Эд мягко пихает ногу улыбающегося Стида, но тот чуть морщится от легкого укола боли в боку, и Тич тут же серьезнеет. Он обеспокоенно кладет руку на грудь Боннета и хмурится, проверяя перевязь. Стид опять вздыхает.       – Я в порядке, правда.       – Нихера.       – Эд… До тех пор, пока ты рядом, я в порядке.       Черная Борода замирает, продолжая буравить взглядом бинты, и медленно закладывает грязные, спутанные волосы за ухо. Жест Эда. Стид так чертовски рад его видеть. Он поднимает руку, прикасаясь к скуле мужчины, и ласково вытирает черноту с его век. Тич смотрит на него. В глазах у него слезы.       – Послушай меня, друг мой. Я… многое должен рассказать.       И Стид рассказывает. Монолог его, сначала полный извинительных ноток и стыда, начавшийся от возвращения брата Бадминтона и его случайной гибели, постепенно становится краше и ярче, переходя к жене, к детям, к покушению на его убийство и долгожданной дружбе с дорогой Мэри. Эд слушает, сначала отводя взгляд, кусая губы и хмурясь, а после вовлекаясь, вскидывая брови и многозначительно фыркая. А Стид все говорит и говорит, не стесняясь ни в выражениях, ни в описаниях, и рассказ его растягивается, как очередная сказка на ночь. Тич поудобнее устраивается у его ног, сопереживая, и становится все внимательнее и внимательнее. Под конец, Боннет активно жестикулирует, в цветах описывая свою «смерть», свое путешествие на одинокой шлюпке, встречу с командой и, кульминация, встречу с ним, с Эдом – и тогда Черная Борода лишь скупо кивает, задумчиво возвращая темные глаза стенке. Стид ждет, он неуверенно улыбается, ковыряя край бинта, но реакции все не следует, а решительность постепенно сдает.       – Вот так… А ты расскажешь, что произошло с тобой?       – …Я не понимаю, Стид.       Боннет поджимает губы и жилы его холодеют. По Эду сложно сказать, что он сейчас чувствует. Ни облегчения, ни злости, ни радости нет на его лице. Тяжелые, клубящиеся мысли.       – То, что ты говорил на палубе… Помнишь?       Всего мгновение нужно Стиду, чтобы вспомнить. Вот оно. Его шанс. Он хмурится, наклоняясь ближе, стерпев боль, и твердо кивает, глядя на Эдварда.       – Я помню. И я готов повторить, Эд. Я любл…       – Не надо! – Тич зажимает уши и отворачивается, выпустив иголки.       Стид удивленно моргает. Это… не та реакция, на которую он рассчитывал. Это вообще ни разу ни одна из всех возможных реакций.       – …Не надо. Пожалуйста.       – Почему? – сердце Стида болезненно екает; он сгибает ноги в коленях и, найдя баланс меж ранами и движениями, пододвигается ближе к спине Тича.       – Потому что… Это не правда, Стид.       – Нет уж, друг мой, еще какая правда, я ведь рассказал те…       – Стид!       Боннета прошибает дрожью с того, какой отчаянный, надрывный и полный боли был этот рявк. Эдвард все же оборачивается. Глаза его горят от слез и обиды, а плотно сомкнутые губы кровоточат. Стиду хочется утереть эту кровь, но стоит ему лишь потянуться, и Тич перехватывает его руку, качая головой.       – Помнишь Калико Джека? И как я себя вел с ним? Тебе не нравилось.       – Эд…       – Нет, слушай. Тебе нравилось, когда я вел себя, как Эдвард.       – Ты и есть Эдв..!       Тич зажимает ему рот. Стид, уже совершенно растерянный и удивленный, послушно прикусывает язык, потерянно глядя в пылающие от стольких эмоций глаза Черной Бороды. Он не боится. Он никогда не начнет его бояться. Впрочем, Эдварду сейчас это и не нужно.       – Так вот Стид, того Эдварда нет. И Черной Бороды нет. И не было. Больше нет. Поверь мне. Того, что тебе нравилось, нет. Я полюбил тебя так, как, блядь, никогда еще не любил – я готов был сдохнуть за тебя, отдать все, что считал хоть кроху ценным. Ты стал моей самой большой слабостью. И когда ты… когда ты ушел. Я эту слабость уничтожил. Ты понимаешь? Ты не любишь меня. Может, того, да, ты и любил, но его… больше нет. Прости. Я не смогу стать тем, кем был раньше.       «Не надо давать мне надежду.»       Резко убрав руку, Тич утирает глаза тыльной стороной ладони и отводит взгляд, тяжело, сорвано дыша. Стид молчит, неверяще на того глядя. Он не понимает.       – Тебе нужно будет уйти, когда выздоровеешь.       – Что?! Почему это?       – Потому что, блядь, я тебя прикончу, Стид! – Эдвард подрывается с кровати и запускает пальцы в волосы, яростно зажмуриваясь, – А я не хочу, не хочу чтобы ты помер! Тебе надо держаться от меня подальше, ясно? Я себя не контролирую, Стид. Я, блядь, чудовище. Я прикончу тебя также, как прикончил своего папашку, как чуть не прикончил Люциуса, Иззи и остальных!       – Эд!       – Я не понимаю, почему ты вообще со мной разговариваешь! Я тебя проткнул, блядь! Стид, я тебя чуть не убил!       Мечущийся в каюте, словно тигр в клетке пират пинком опрокидывает стол, надрывно рявкнув, и обреченно упирается спиной в витражи, качая головой. Он должен обезопасить Стида. Высадиться в порту, оставить ему корабль и команду, вернуть себе «Месть Королевы Анны», или, блядь, реально уплыть в Китай, там его искать не будут, но смысл, ему незачем странствовать без Стида, сука. Им не быть вместе. Нет. Надо оторвать, как пластырь. Нет и речи о любви. Это обман. Хороший сон не станет дурным, если сразу превратить его в кошмар. А сердце не разобьется снова, если не давать ему надежды.       – Эд.       Голос Стида совсем рядом и он ощущается таким реальным, таким настоящим, что слезы снова душат глотку.       – Тебе рано вставать с постели, – дрожаще шепчет Тич, поднимая глаза на подошедшего, накинувшего на плечи одеяло Стида.       Тот молча наклоняется вперед, обнимая сжавшегося пирата руками-уголками одеяла, и прижимает к себе, едва стоящему на ногах, и эта забота подкашивает Тичу колени. Тот упирается лицом в горячую шею, оставляя на бледной коже грязные следы, сжимает пальцами нагретую ткань и зубы до скрипа. Нет. Он не сдержится. Слезы жгут глаза и предательски струятся по лицу, все тело потряхивает, и дышать так тяжело, так сложно.       – Эд, я никуда не уйду. Никогда больше.       Пират изламывает брови и зарывается носом дальше в теплоту. Как же он хочет верить. Как же он верил раньше и как же страшно это повторить.       – Стид… Мне было так херово. Я хотел сдохнуть… Я не знал, что сердце может так болеть… Я так скучал по тебе, Стид. Я думал, ты меня бросил, решил, что я не достоин, что я... Я ни черта не достоин. Стид, прости меня. Прости, прости, прости… Мне так херово…       Тихо нашептывая мягкие слова успокоения, Боннет окончательно обворачивает Эда в одеяло, покачивая в объятиях, целуя в висок и поглаживая плечи. И постепенно дрожащий от приглушенных рыданий пират в его руках начинает затихать, пальцы его уже не так судорожно царапают кожу, а дыхание не свистит, забывая наполнять легкие.       – Тише, друг мой. Я здесь.       Лучи полуденного солнца заглядывают в каюту, отбирая у полумрака пространство, насыщая комнату, казалось бы, уже давно выветрившимся теплом. И только двое пиратов в ней, непрощенные, наделавшие столько ошибок, влюбленные всей душой. Шторм унимается и пучина засыпает – камни, на которых стоит слабый человек, постепенно высыхают, и с башни выглядывает смотритель маяка.       Эд глубоко выдыхает, наконец расслабляя плечи. Он чувствует себя опустошенным. Выплеснув столько глупых, бесполезных слов, поделившись болью, он… чувствует себя легче. Тьма никуда не ушла, не делась, но теперь он в ней не один. Это так странно. Он уже привык быть в ней один.       – Я прощаю тебя, – мягко шепчет Стид, целуя шмыгающего носом Тича в шею.       Тот щурится, чуть отстраняясь, и заглядывает в глаза Боннета – и Стид видит самого себя, сидящего перед Мэри тогда, оголенного до самых жил, удивленного и совершенно опустошенного. Что ж, если ему, чтобы найти себя, пришлось вернуться к жене и детям… Может, Эду пришлось почти убить его?       – Я тебя тоже, приятель, – качает головой Эдвард, вымученно улыбнувшись, и устало упирается лбом в плечо Стида, – что мы… что мы будем теперь делать?       – Все исправим, – легко заверяет Джентльмен-пират, новоявленный капитан Томас, и Эд улыбается от его слов, – а еще заскочим в какой-нибудь порт. Я бы поел и привел в порядок корабль.       – Как раньше не будет…       – Как раньше и не нужно. У нас с тобой впереди целая жизнь, друг мой.       Они снова заглядывают в глаза друг другу. Эдвард слабо, неуверенно улыбается. Он… верит. Он ему верит. И Стид видит это. Он запускает пальцы в спутанные, поседелые пряди и притягивает лицо Тича к себе. И целует. Теперь, зная что он его любит, зная, что они будут делать дальше – ему нет причин ждать.       Эдвард отвечает, в этот раз позволяя вести Стиду. И их поцелуй, их второй за все время поцелуй на вкус совсем не как первый – он соленый от слез и горький, он полон сожалений и бесцветной тоски. Он – извинение, он – долгожданный дар, он – подтверждение и обещание. И он, кажется, становится более страстным, чем первый. По крайней мере то, что язык можно засовывать в рот, Стид не знал – а о том, что это может быть к тому же приятным, он даже не догадывался.       Эдвард тянет его на себя, бережно прижимая за торс, минуя раны, и углубляется, прикусывает губы, вылизывает его, и Боннет краснеет, как вареный рак, совершенно теряясь в новом положении дел. В какой-то момент Тич упирается спиной в витраж снова, его рука соскальзывает куда-то вниз и Стид уже готов упасть в обморок от измождения, прилива крови туда, куда не надо и смущения, как… Падает что-то другое.       Прямо за витражом, с бранным криком и последующим всплеском воды, что-то темное падает прямо мимо их окон. Сопровождаясь приглушенными, довольными рукоплесканиями сверху.       – Мммэд… Эд, стой, – с трудом оторвавшись от распаляющегося все жарче и жарче Тича, прикрывает его губы пальцем Стид, пытаясь усмотреть через стекло, что происходит.       Разумеется, кроме воды он ничего не видит. Эдвард недовольно морщится, норовя снова подлезть к губам Боннета, но тот, видимо, отвлекся окончательно.       – Мне кажется, парни кого-то выбросили.       – Ммм… Плевать. Потом посмотрим, – тихо шепчет Эдвард, еще тая слабую надежду на продолжение долгожданного воссоединения, но, услышав едва различимый крик снаружи, широко распахивает глаза. – Блядь. Иззи!       – Так его, да!       Френчи показывает средний палец плещущемуся у борта «Мести» Хэндсу, что продолжает орать им угрозы из воды. Крошка Джон и Фэнг дают друг другу пять, а Иван не очень-то и сочувственно машет бывшему старпому рукой. Остальные танцуют, перекрикивая друг друга, радуясь вернувшемуся слабому ветру и обилию чаек, рассевшихся на мачтах.       – Долго-то он так будет, аки поплавок, а? – мудро вопрошает мистер Баттонс у опирающегося о перила Олуванде, который чуть усмехается.       – Видимо да. Ветра-то мало.       – Связать над-было, как в тот раз.       – Ну мы же не изверги.       – Пральна! Не изверги. Оливия, Фредерик, обед подан! Оливия-я!       Олуванде провожает ушедшего кликать чаек рулевого смеющимся взглядом и оборачивается на команду. Смеется он не долго, ведь спустя считанные секунды на палубу выскакивает Он. Черная Борода. Парни от него сразу – врассыпную, кто куда, сбиваются в кучи и пятятся, не зная, чего ожидать. Пит бледнеет, вспомнив, что Люциус ушел к тому в каюту, и с тех пор не вернулся, Фэнг и Иван по стоечке, Френчи фырк! – и на мачту. И только орущий Хэндс продолжает орать.       – Веревку, быстро! – выглянув за борт и обрадовав уже отчаявшегося горланить Иззи, разворачивается Эд, вскидывая руку.       Но никто бросаться в его сторону веревками не спешит. Напротив, все пятятся и старательно считают чаек, надеясь, что приказ был адресован не им.       – Швед! – Эд повторяет, хмурясь, и блондинчик, стоящий прямо на куче веревок, подпрыгивает на месте и отбегает, цепляясь за других.       – Мы твоих приказов не слушаемся! – выпятив грудь колесом рявкает Пит, правда, выглядывающий из-за спины Крошки Джона, и Фэнг с Иваном бледнеют так быстро, что начинают походить на призраков. – Где наш капитан?!       Черная Борода возмущенно открывает рот, ахает, разводя руками, и лично шагает за веревкой, уже не сильно торопясь. Иззи не связан, плавать умеет, корабль почти не движется – подождет. Выразительно долго поднимая канаты, он самодостаточно отворачивается от команды Стида и лично сбрасывает край за фальшборт. Пит переглядывается с остальными, осторожно покидая укрытие из массивного тела товарища. Кажется, это Эд. Черноты на лице нет, куртка снята, волосы прилизаны. И не прибил никого за слово против. Может, это потому что Черный Пит такой крутой?       – Эй! Я спрашиваю, где наш капитан! – снова кричит матрос, не смотря на ошалевший взгляд Олуванде, показывающего пальцем у виска.       Тич, вытягивающий сипящего что-то снизу Иззи, снова не отвечает, подогревая решительность Пита, и тот подходит совсем уже ближе, заставляя ребят из команды закрывать от страха глаза. Ведь здесь нет Джим. Его, если что, никто не успеет спасти.       – Эд, я говорю…!       Удар, пришедшийся Питу в челюсть, слышат все. Тот отшатывается на шаг и падает, хватаясь за лицо, а Эд, умудрившийся не отпустить веревку, угрожающе над тем нависает, сжимая кулак. Это мог быть нож. Это могла быть пушка. Но в итоге это просто кулак. Большой прогресс для его массивной агрессии.       – Это за то, что выбросил моего старшего помощника за борт, Пит. И не смей повышать на меня голос. Я все еще Черная Борода, блядь.       Переступив через побледневшего пирата, Тич рывком вытаскивает почти доползшего Хэндса на палубу и отпускает веревку, разминая руки. Тот, едва коснувшись коленями твердой почвы, тут же озлобленно подскакивает, приглаживая мокрые волосы, и сжимает кулаки.       – Спасибо, Эдвард… ДОИГРАЛИСЬ, БЛЯДЬ?! Вам пиздец, шавки трюмные! А ну выстроились, блядь, в одну линию! Сейчас же!       – Иззи, захлопнись, – Эд потирает переносицу и качает головой, оставляя Хэндса одного на поле боя.       Тот удивленно открывает рот, но в итоге его все же захлопывает, вопросительно глядя на капитана. Который, кажется, не собирается резать всем глотки и оприходовать хлыстом. Напротив, он избегает испуганных взглядов членов команды и отворачивается, стремясь обратно к двери кают – из которой как раз в это же мгновение появляются Люциус и Джим, сбежавшиеся на крики. Вполне живые и здоровые. Пусть Люциус и шарахается от Эдварда, как кошка от воды.       – Проклятье… Люциус.       – Я тебя не трогаю! – ввизгивает тот, налетая спиной на бочки, и нахмурившийся Тич понимает, как много доверия он потерял.       Не только у Стида. У всех. Черт. А они ведь ему тоже дороги.       – Прости, что схватил тебя. И, да… Вы все, я не хотел убивать вас, высадив на том острове. Просто… Ну, зол был. Да. До встречи.       Оглядевшись и едва не сгорев со стыда, Эд шустро исчезает за дверью. Взгляды команды, растерянной и испуганной, возвращаются к Иззи. А тот, как мокрая собачонка, отряхивается, выискивает взглядом оружие и гордо задирает подбородок. Не теряет честь до последнего.       – Все слышали капитана? Еще хоть раз ко мне прикоснетесь…       – Он не наш капитан, – почти хором отвечают те, и Хэндсу жутко становится от их единения.       Никакая, блядь, пиратская команда не должна быть так предана своему капитану. Это странно. И опасно.       – Оставьте его, парни, – отойдя от испуга и пригладившись, снисходительно заявляет Люциус, вышагивая в центр палубы. – Он мой.       – Да как ты смеешь, шлюха… – начинает, захлебнувшись ядом, Иззи, но взгляд, коим одаривает его летописец, заставляет запнуться.       – В смысле, детка? – Пит потирает челюсть, гордый от того, что словил удар от самого Черного Бороды.       – Он не убил меня, когда мог, детка, - искренне отвечает Люци и команда удивленно переглядывается, – можно сказать, я возвращаю должок.       И, конечно, он подмигивает. Иззи чуть не взрывается от злости – либо чуть не краснеет. Он гадко щерится и подходит к задравшему подбородок, возвышающемуся над ним почти на целую голову парню и тыкает того пальцем в грудь, надеясь, что сможет запугать снова.       – Мне твои подачки не нужны. Черная Борода и так не даст ничего со мной сделать.       – Убить не даст. А вот не кормить, запирать, ставить подножки или не давать спать… Думаю, ему будет плевать, да, Игги? – расплывшись в улыбке, склоняется к тому Люциус, поддевая пальцем бородатый подбородок старпома, и с довольством обнаруживает, что все-таки успешно ломает его броню где-то внутри.       Ведь он не отвечает. Снова победа.       – И еще один должок, – наклонившись к самому лицу стоящему по стойке смирно пирату, шепчет шатен, видя, как бегут у Хэндса по шее мурашки.       А этот удар не только слышат, но и чувствуют все. Иззи взвывает, схватившись за пах, и падает на колени перед опустившим ногу Люциусом, который, как ни в чем не бывало, приглаживает волосы и поправляет шарфик. Потом, подмигнув поднявшему слезящийся, полный ненависти взгляд пирату, он треплет того по волосам и посмеивается.       – Даже не пытайся опускать меня на колени против моей воли. Не буду врать, предложение было интересное… Но вот обстановка так себе. В общем, все, мы в расчете! Не скучай, Игги.       И уходит, виляя бедрами, пока Джим докладывает Олу все, что видела, Иззи пытается встать в обнимку с осколками чести, а Пит и Крошка Джон провожают летописца влюбленными глазами.       Ветер крепчает, небеса меняют цвет и чайки начинают галдеть. Пора в путь. Ничего не будет как раньше.       Но ничего и не должно.